Накрыться Медным Всадником

Туманный Петербург утопал в ночи. На пустые улицы вышел марафонец. Он жил неподалёку от Сенатской площади и регулярно совершал пробежки: под тёмным небом, наедине со спящим городом, чаще с музыкой, а иногда и со своими мыслями. У подъезда марафонец совершил разминку и начал свой любимый маршрут.

Его разогрев заканчивался на Сенатской площади, где он обычно останавливался проверить показатели фитнес-браслета. Затем он как правило ускорял свой темп. Он кинул взгляд на статую Петра Великого, известного как «медный всадник».

– Опять они коня за яйца тянут. Сотни лет стоял, чего теперь вдруг всем стал нужен? – подумал он и продолжил свой привычный маршрут вдоль берега Невы. Марафонец миновал одинокого задумчивого пешехода. Бегуна немного удивило, что в столь поздний час, в не самую приятную погоду, кто-то ещё выходит погулять к реке.

Через пересечение Адмиралтейской набережной и Сенатской площади он привык перебегать по зебре, не сильно думая о машинах и о трафике, но не посмотреть по сторонам сегодня перед переходом у него не получилось. Дорогу марафонцу уступало нечто, что никак не вписывалось ни в здравый смысл, ни в ПДД, ни в городской пейзаж. От удивления на секунду марафонец даже перешёл на шаг. На другой стороне улицы он и вовсе остановился. Марафонец обернулся, но лишь убедился: «Нет – ему не показалось», – и возобновил пробежку.

– Я слишком мало знаю о жизни ночного Петербурга, – понял он. Однако мимолётные наблюдения, как и мысли о них, улетучивались так же быстро, как преодолевались новые метры до дыр затоптанного маршрута.

А на площади коня действительно тянули. Трое мужиков – один в кабине автокрана, двое возле задних ног бронзового жеребца – они выглядели опытной дорожно-ремонтной или строительной бригадой, явно знавшей своё дело. Выдать их могло разве что отсутствие оранжевых жилетов. Оператор филигранно заработал рычагами десятитонного КАМАЗа, стропы натянулись, но вместо медленного плавного подъёма, Всадник резко взмыл над камнем-постаментом.

– СТОЯ-А-А-АТЬ! – крикнул находившийся у правого копыта Костя, но едва ли его кто-то мог услышать. Мужское достоинство бронзового изваяния с громким звоном грохнулось назад на постамент, наполнив окрестности Сенатской площади звоном, похожим на церковный колокол. У троицы сразу появилось множество вопросов, но первым начал крановщик Валера.

– Костя, ты уверен, что Всадник весит 8 тонн?

– 8-9 тонн – задокументированная масса и всем известный факт.

– А по ощущениям тут только тонны три.

– Поэтому ты его так резко поднял?

– Конечно. Я ж настроен был на 8-9 тонн.

– А то, что яйца у него отпали, это разве норма? – поинтересовался Рома. В его голосе отчётливо распознавалось недовольство.

– По идее, нет, – ответил Костя.

– Тогда какого х*я они сейчас отпали и чуть меня в лепёшку не расплющили?! – возмущённый Рома облокотился на парящее в воздухе левое копыто и закурил свою фирменную успокоительную сигарету.

– Извините, но когда я подрабатывал на реставрации Петра, я по понятным всем присутствующим здесь причинам интересовался инженерно-конструктивной частью ног! Кастрация точно не входила в мои планы, – он указал в сторону приподнятых от камня копыт. – Ладно, – Костя успокоился, – опускай обратно. Будем разбираться.

Кран медленно поставил Всадника обратно. Вслед за ослаблением строп раздался басовитый и протяжный скрип, словно жеребец по-лошадиному ругался, ведь никто из троицы не утруждал себя вернуть его на место. Конь расположился на своём гром-камне совершенно не по-императорски: распластался по нему на четырёх копытах и встал, как говорят в народе, «раком».

– Знаешь, а ведь так даже удобнее. – заметил Костя. – Проблемное место на виду.

– А... – протянул Рома, оглядывая результат, – а он должен быть пустым?

– Если б он был не пустой, у нас бы тут сейчас работал не простой КАМАЗ с манипулятором, а что-то посерьёзнее – примерно тонн на тридцать.

– Мужики, – Валера вышел из кабины крана, – вам тут долго разбираться?

– Полчаса, не больше, – сказал Костя.

– Я тогда пока заправлюсь.

– Давай, – ответил Рома. – А мы тут… осмотримся.

Валера вернулся в кабину. Кран неспешно развернулся и покатил прочь с площади, оставляя за собой только следы шин и ощущение, что последняя крупица адекватности покидала с площадь вслед за ним.

– Здесь явно что-то не в порядке. – Костя поднял голову и направил луч налобного фонарика в сторону дыры от отвалившихся яиц. Свет довольно странно исказился в величественной полости Петра. – Странно… – Костя распахнул ветровку и достал из внутреннего кармана планшет с архивными эскизами бронзового скакуна, в то время, как его товарищ Рома докуривал скучающую сигарету. Костя снова посветил в отверстие, но задержал луч фонаря подольше, словно что-то проверял. – Толщина не сходится. – Константин сменил угол обзора, чтобы пучок света по размеру совпадал проёмом. – Совсем не сходится. – Он заметно шире, но при этом легче... – Костя ещё раз заглянул в эскизы, и едва заметно нахмурился: внутри Пётр был устроен слишком просто для своего времени. В этот момент Всадник перестал быть просто памятником и впервые стал объектом, в который хотелось заглянуть.

Молодые люди исчезли в бронзовом нутре коня, оставив снаружи только перевёрнутого Всадника, пустую площадь и ощущение, что памятник впервые за несколько столетий временно прилёг поспать. Днём они бы вызвали миллион вопросов, но ночью их мог обнаружить разве что едва ли видевший вокруг себя что-то кроме быстро сменяющихся силуэтов странный ночной бегун, и задумчивый ночной прохожий.

Сева шёл по освещённой, но безжизненной Адмиралтейской набережной. Вокруг стояла дымка, воздух был чрезвычайно влажным. Парень буквально шёл по облаку, отчего смотрел то по сторонам, то в пол. Сева старался не привлекать к себе внимания, но слишком много об этом думал. Сева в целом слишком много думал: его бодрствование началось, когда у простого Петербуржца день уже давно окончен; он вписался с Тёмой в рискованную авантюру; но в то время, как товарищ действовал и ни капельки не унывал, в голове у Севы всё пошло неправильно ещё в сервисе у Тёмы.

– С-ка! – выругался Сева.

– Что там у тебя? – в помещении нарисовался Тёма.

– Эвакуатор не заводится, – Сева стукнул по торпедо. Последняя лампочка на приборной панели погасла.

– Ну, это Газель. – заметил Тёма. – Это было ожидаемо.

– И что нам теперь делать?

– Расчехлять план Б.

– Боюсь спросить, насколько рабочий твой план Б, – Сева хлопнул дверью старого эвакуатора, но та не до конца закрылась.

– Более рабочий, чем моя Газель, – заверил его Тёма. Сева облегчённо выдохнул.

– Но есть нюанс, – заметил друг. Сева моментально напрягся. – Аппарат мой будет одноместный, поэтому тебе придётся пройтись пешком.

И он пошёл: по засыпающему городу, пешком, наедине с туманом и собственными мыслями. Около Сенатской площади Сева почти столкнулся с бегуном. Парень даже почувствовал, как их верхняя одежда зацепилась друг о друга.

– А в раздолбанном, но тёплом трёхместном внутреннем убранстве Тёминой Газели я бы не поймал на себе этот лишний взгляд... – теперь в Севином сознании стало на одну тревожную мысль больше. Но всё это было мелочью по сравнению происходящим на Сенатской площади, которая после полуночи, по расчётам парня, должна быть полностью безлюдной. Сева расчехлил мобильник.

– Тёма.

– Да. Ты уже на площади?

– Тут черти какие-то ошиваются вокруг коня.

– Сева бл*, какие ж*пу черти?

– Ну не знаю я! Школота какая-то бухать пришла, наверное.

– Ох ты ж *ля! Я свой тормоз так не верю, ты-то в нём х*ли так уверен?

– Чего?

– Эт я не тебе. – ответил Тёма. – Прикинь, тут бесстрашный спринтер прямо у меня перед капотом пробежать решил.

– Аа... А ты, кстати, далеко?

– Да тут на перекрёстке Сенатской и Адмиралтейской. Поверну, и у тебя.

– Подожди. А как с чертями быть?

– Где я тебе подожду? Посреди дороги что ли?

– Это, слышь, забей короче. Черти уже куда-то смылись, можно начинать, – сказал Сева, но вызов был уже окончен.

И чертей на площади действительно не наблюдалось. Однако смылись они отнюдь не в направлениях, которые мог себе представить Сева. В этот момент они осели в бронзовых мозгах Петровского коня.

Внутри всё выглядело не по-царски. Величественный конь — символ дворцовой эпохи — оказался вовсе не монументальным продолжением Питерской торжественности. Он был пустым, как русская тоска. И в этом параллельном Петербуржском мире сидели Рома с Костей. Один с планшетом на коленях чертил, считал и то и дело хмыкал; второй закручивал скучающую сигарету.

– Так... Полторы-две тонны дерева... и... допустим... очень грубо, тонна бронзовой. – Костю прервал щелчок зажигалки. – Ты можешь хотя бы раз не покурить и не задушить меня на*уй, когда я много думаю? А ещё лучше немного мне помочь. – нервно спросил Костя. – К тому же тут, – он провёл пальцами по сухой доске, – ты нас ещё и подожжёшь. – он договорил и вернулся к рассуждениям. – С*ка, сбился. Полторы-две тонны дерева, тонна бронзовой фольги. – Костя быстро забубнил под нос. – Вместо восьми-девяти тонн чистой, старой, толстой бронзы. – Какого, спрашивается, х*я здесь вообще произошло? – он сказал это заметно громче.

– Не знаю, – Рома принял мысли вслух за обращение.

– А произошло у нас здесь то, что в нашем распоряжении теперь чертовски мало бронзы.

– И очень много дерева, – Рома осмотрелся.

– Не просто много, Рома, а п*здец как много дерева.

Рома медленно убрал зажигалку обратно в карман. Сигарета так и осталась неприкуренной. Он ещё раз огляделся, но уже не как курильщик, а как человек, внезапно почувствовавший запах денег.

– Ладно-ладно, щас посмотрим, сколько нынче доски стоят, – он достал смартфон. – Слушай… – Рома пристально уставился на балку, на которую недавно опирался. Обработка, звук и запах: всё говорило о хорошем качестве. – И ведь так по всей фигуре?

Костя не ответил. Он считал свои расчёты в досках вместо бронзы.

– Если так, то это очень качественное дерево.

– Это ох*ит*льное дерево! – машинально выдал Костя и тут же замолчал. Он понял, что сказал, но он всё ещё не мог смириться с осознанием отхода от цветных металлов не в силу странной ситуации, а в силу большей прибыльности досок. Но в то время, как они пошли на выход из коня, сам конь уже пошёл с Сенатской площади.

Откуда-то издалека донёсся громкий рёв советского двенадцатицилиндрового дизеля. Вскоре с перекрёстка, прямо через пешеходный переход, на площадь начало заезжать нечто монструозное. Полутораметровые колёса даже не заметили большой поребрик, а объёмный самосвальный кузов говорил о том, что Тёма снова выбрал транспорт без оглядки на эпоху, на задачу и на здравый смысл. Прямо на Сенатской площади, прямиком за постаментом, он припарковал видавший виды самосвал БелАЗ – один из тех, что в 1960-х снимались фильме про весёлую заправщицу, а потом десятилетиями мотали срок в карьерах – никак не подходящий под манёвры среди дворцов и камня, который он когда-то сам таскал.

– О-о-о, смотри, да он просто стоит копытами на камне, – заметил Тёма, вскарабкавшись на памятник через БелАЗ.

– А на кой хрен я тогда тащил сюда тогда болгарки и полные карманы твоих ё*аных аккумуляторов? – выругался Сева и сбросил с себя тяжёлое пальто.

– А кто мне сказал, что его отпиливать придётся с камня?

– Ну я же не знал.

– А ты хоть что-то вообще знал?

– Ну конечно! Общепринятый курс бронзы и завышенные ставки дяди Жоры.

– Хоть что-то.

Сева влез на камень-постамент, по дороге затащив пальто наверх БелАЗа. Он оценивающе глянул вниз: на тросы, блоки; на лебёдку, сомнительно вмонтированную в козырёк на кузове.

– Потянет ли?

– Она из грязи танк тянула, а тут всего лишь конь. – заверил друга Тёма.

Но то был танк с гусеницами и мотором, а здесь монолитный неподвижный конь.

– Надо просто мостик кинуть, чтобы конь поехал, как по рельсам. И бронза легче стали.

Сева внезапно понял, что за деревянно-металлические балки он видел на дне кузова

– А ты голова!

– А ты что думал!

С этого момента началась их операция «угнать коня за 60 минут». У Севы как всегда был миллион вопросов: почему памятник в такой удобной позе; а не слишком ли легко он сдвинулся для цельной бронзовой фигуры? Но чрезвычайная уверенность товарища и приподнятая атмосфера заставляли верить в то, что всё идёт по чётко разработанному плану. Ведь Тёма управлял лебёдкой на крыше старого БелАЗа, Сева гордо восседал на лошади, затмевая собственной нелепостью уложенного лицом в пол Петра, а памятник уверенно вползал в здоровый кузов самосвала.

– Тёма! А тебе не кажется, что великий император уж больно странно подо мной звучит?!

– Всё нормально, Сева! Это эхо!

– Эхо? Какое ещё эхо?!

– Эхо истории, которую мы переписываем! Хе-хе-хе.

Но никто из них и близко не подозревал, что в это время Медный Всадник думал и вёл серьёзные переговоры касательно себя.

Внутри всё тряслось, дрожало и вибрировало. Где-то внизу из-за нагрузок доски начали предательски трещать. За перерасчётом планов и доходности Рома с Костей упустили точку нарушения баланса. Ситуация теперь пугала и дезориентировала, но мужчины всё ещё цеплялись взглядом за свет Сенатской площади, заходящий к ним сквозь след кастрации коня. Вдруг дыра закрылась чем-то грязно-жёлтым, и всё снова стихло.

– Мы ведь Валере позвонить хотели, – вспомнил Рома.

– А есть ли в этом смысл? – Костя насупился, но ничего придумать не успел. У него зазвонил телефон. – Вспомнишь г*вно – вот и оно.

– Алло, – в трубке раздался знакомый мужской голос.

– Да, – ответил Костя

– Ты где?

– В Петре.

В спёртом воздухе коня, пахнущим дубовой бочкой вместо бронзы, воцарилось недолгое молчание.

– В смысле?

– В прямом. Внутри.

– Костя... – Валера замялся. – Ты сейчас серьёзно?

– Абсолютно серьёзно. Серьёзнее *лять некуда.

– Хорошо, тогда ещё вопрос. А Пётр... где?

– В Санкт-Петербурге.

В разговоре снова повисла пауза, более длинная и более сложная. Вопросов становилось больше, ответов становилось меньше.

– Костя, – Валера наконец собрался с мыслями, – в Санкт-Петербурге сейчас я. Я стою на Сенатской площади. И коня здесь нет.

– А что есть?

– Яйца.

– Где?

– Тут. Целые. Как у вас отпали, так тут и лежат. Вроде даже не помялись сильно.

Эта информация никак не помогала, но мужчинам надо было разобраться.

– А может что-то странное есть вокруг? Или может было?

– Было.

– Что?

– БелАЗ.

Эти буквы ворвались в диалог слишком неожиданно.

– В смысле... карьерный? – удивился Костя.

– В смысле жёлтый; достаточно большой, но не прям огромный; и вроде очень старый. Мы с ним на одном из перекрёстков еле разминулись. Он себе по-моему зеркало на повороте снёс.

Все снова замолчали, и в этой тишине была заметна только лёгкая вибрация, переходившая на Всадника частично от неровностей дороги, частично от работы дизеля. – Ладно, – выдохнул Валера, – тогда делаем так: я ничего не видел, друг друга мы не знаем; и если кто-то будет спрашивать, где Пётр...

Костя перебил.

– ...то он в Санкт-Петербурге.

– Именно. А этой ночи не было, и никто никому ничего не должен.

«Вызов завершён», – высветилось на экране. Вскоре телефон погас, а вместе с ним погасла и последняя связь с площадью.

Всадник по-прежнему уверенно стоял на лапах в середине северной столицы, но его статус уже был иным.

Тот же самый конь перестал быть памятником. Он сменил прописку и прочно встал в БелАЗе, словно в 1960-х в Минске кто-то посчитал всю форму кузова именно под этот материал и груз.

– Тёма, яйца забираем?

– Фаберже? – Тёма усмехнулся.

– Лошадиные.

– Их не надо.

– Почему? Бронза ведь.

– Я их и так планировал оставить.

– Да?

– Ага, как след былого величия.

В такие моменты Сева совсем не знал, как реагировать. Порой его поражала логика товарища, но каждый раз он проникался невероятной уверенностью мыслей и отлаженностью действий, и переставал о чём-либо задумываться или волноваться. Всё, что Сева смог найти:

– Ну, раз так, тогда поехали.

– Сева, тут это... – начал Тёма, – случился форс-мажор.

– Да у тебя вся жизнь – это форс мажор. Я порой вообще не понимаю, как ты просуществовал 2 десятка лет и продолжаешь жить.

– Ну откуда я мог знать, что ночью в Питере подъёмные краны по узким улицам катаются? В общем, Сева, побудь моим правым зеркалом.

– Ч-Чего?

Без лишних слов и объяснений Сева оказался за рулём БелАЗа.

– Дорогу слева видишь?

– Не вижу, – коротко ответил Сева.

– А она есть. – подметил Тёма. – А чтобы знать, что на ней есть, мне нужен кто-то справа.

– Как тебе такие мысли в голову приходят, Тёма? – Сева думал, что говорил в уме, но на самом деле он бубнил все эти мысли вслух.

– Я просто на ракетном тягаче однажды лес возил вместо баллистики. – ответил Тёма. Сева странно на него взглянул. – Машина там широкая, с двумя кабинами, там примерно так ездят.

– Лучше бы я молчал... – подумал Сева, но снова проговорился вслух.

БелАЗ тронулся с медлительно ленивым, но уверенным усилием. Но в этой скорости и в завывании турбины чувствовался не надрывный рёв, а титаническая мощность, с которой двигается техника, которая привыкла не к асфальту, а к сопротивлению. БелАЗ плыл по ночному Петербургу подобно танкеру, швартующемуся в узкой гавани. Дворцы, ограды и соборы внезапно стали слишком близкими; улицы – слишком узкими; а город – ещё недавно величественный и монументальный – неожиданно приобрёл уязвимость стекла и лепнины.

Сева сместился на капоте вправо настолько, насколько позволяли поручни, и теперь существовал в режиме словесной видеокамеры:

– Правее можно.

– Понял.

– Машины припаркованы, давай левее.

– Есть.

– Ты правой стороной на тротуар заехал!

– Я на этой технике второй раз в жизни еду!

– Боюсь предположить, что ты делал в первый, – подумал Сева.

Тёма не ответил. Он был сосредоточен, почти торжественен – как человек, который уверен, что делает всё правильно. Под его командованием самосвал послушно продвигался дальше, оставляя за собой след не из грязи, а из нарушенных законов ПДД.

Металлоприёмка дяди Жоры находилась там, где Петербург переставал быть открыткой и становился функцией: у воды, среди бетона, ржавых ограждений и портовых фонарей; там, где ветер тянул с Невы не бризом, а сыростью и мазутом; где прожектор тускло освещал облупившуюся будку. Здесь брали всё, дорого, и без вопросов. Потому что ответы могли оказаться неудобными.

БелАЗ остановился там, где любой груз переставал быть вещью и становился цифрой. Двигатель ещё работал, как будто самосвал не верил, что поездка завершилась. В тишине, нарушаемой лишь советским дизелем, из глубины дежурной будки вышел человек. Он щёлкнул выключателем прожектора. Луч повернулся на БелАЗ, задержался на форме груза и замер.

Дядя Жора смотрел заметно дольше, чем позволяла ему привычка. За годы жизни через его весы проходило много странного и криминального металла, но такой объект он встречал впервые.

Мужчина почесал щетинистые щёки и уже открыл рот, чтобы спросить – не из любопытства, а по старой человеческой привычке – но вовремя остановился. Вопросы здесь не окупались.

– Ну что ж, показывайте, – сказал приёмщик Жора.

Шум БелАЗа стал другим: пробудились звуки гидравлической системы. Кузов начал опрокидываться. Самосвал качнулся, как судно на волнах, а Всадник, подперевшись задней частью кузова, встал в позицию, которую занимал на площади без малого 250 лет. Зрелище это было выдающимся. Немаленькая территория внезапно стала тесной: весы казались бытовыми, а заборы из бетонных ромбиков стали выглядеть как собственные копии в уменьшенном масштабе. Жора машинально сделал то, что ввёл в привычку, когда что-то выходило за грань морали и закона. Мужчина осмотрелся: прямо у него под ухом работал громкий дизель, где-то вдалеке бригада моряков грузила баржу. Но для портовой зоны это было тихо, и Жоре это нравилось.

Вдруг в портовое спокойствие ворвался тихий звук, но быть его здесь не должно, и Жорино ухо это хорошо заметило. Вслед за звуком по пешеходному проулку промелькнул бегун.

– Дьявол... – приёмщик тихо выругался. Но едва ли он мог на что-то повлиять. Дьявол смылся с глаз долой, но отнюдь не в направлениях, которые мог бы просчитать приёмщик Жора. В этот момент дьявол крылся в двух деталях.

Дядя Жора вдруг заметил странности в работе весов. Показания на момент заплавали, будто сначала убыло, а потом обратно прибыло килограмм 150. Две тяжёлые детали отделились от бронзового изваяния. У всех появилось множество вопросов, но первым начал дядя Жора.

– Так… – Жора посмотрел сначала на них, потом на коня, потом снова на них. – Вы в комплекте идёте или по отдельности?

Рома с Костей недоумевающе переглянулись.

– Мы, если честно, пока сами не разобрались.

– Понятно... – Жора кивнул, как будто Ромины слова ему что-то объясняли. – Документы какие-нибудь есть?

– На себя – нет.

– На него – тем более.

– А это... теперь как что учитывается? – поинтересовался Тёма?

Жора не ответил сразу. Он посмотрел на весы, потом на бронзовые ноги коня, потом снова на стрелку, которая всё ещё лениво подрагивала.

– Смотря как принимать будем, — наконец сказал он. – И съ*бите вы уже с весов, технику расстраиваете.

– А как обычно принимаете? – спросил вдруг Рома.

– Обычно... Обычно всё сильно проще, – Жора сказал это не кому-то конкретно, словно бросил это за пределы территории. И там его вполне могли услышать.

Марафонец уже несколько минут бежал по портовому проулку между 2 заборов. Здесь его маршрут обычно доходил до кульминации и кардинально менялся в направлении.

– А обычно здесь намного тише. Даже в тот раз тут было ноль движения, – заметил он. Сегодня здесь работал дизель и скрипел металл. Но бегун не стал зацикливать на этом свои мысли, ровно так же, как его бегущий взгляд никогда не задерживался в одной точке дольше нескольких секунд. Ему нравилась общая эстетика спящего города и спорт, а не единичные случаи ночной возни странных личностей.

А возня началась задолго до этой ночи – в мастерских и кабинетах. Видавший виды реставратор заметил несколько потрёпанных бумажек и одну огромную проблему. В отчётах это называлось «аварийный памятник» и «риск локального отрыва». Он написал служебную записку. Потом вторую, третью, но их все пропускали мимо. Реставратор начал формулировать суть дела проще и грубее.

Ответ пришёл довольно быстро и был предельно вежливым. В нём благодарили за внимательность и просили не придавать ситуации огласку.

Ближайшей ночью на площадь вызвали монтажников. Всадник был разобран на детали без зрителей и объявлений. Оригинал отправили чинить. Оставили лишь яйца, как корень всей проблемы, и площадь заняли временной заменой: достаточно хорошей, чтобы днём её не замечали; а ночью – а ночью до неё обычно дела нет. И город ничего не понял.

***

Марафонец снова вышел в ночь. Он как обычно выбежал на площадь. Сегодня Медный Всадник снова притянул к себе непонятную возню людей. Бегун остановился подтянуть шнурки.

– А что тогда я видел раньше? – он на мгновение задумался. – Я слишком мало знаю о жизни ночного Петербурга, – заметил он и продолжил путь.