Наладчик

"Каждая хозяйка знала, что если шнурки ботинок растрепались из-за того, что у них отлетел наконечник, то нужно не новые шнурки покупать, а просто обрезать торчащие нитки, покрутить кончик шнурка пальцами, чтобы заострить его и обмакнуть в клей или в бесцветный лак для ногтей - когда высохнет, будет отличный новый наконечник"

Маленькие хитрости

Последнее, что врезалось в память – это тошнотворный, визгливый свист. Тот самый звук, от которого внутри всё обрывается в ледяную пустоту, потому что инстинкты старого солдата не обманешь: этот песец прилетел по твою душу. Год две тысячи двадцать шестой, серая крошка раскрошенного бетона, летящая в лицо, густой запах гари, раскаленного металла и... вспышка.

После вспышки темнота. А потом – грохот. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки.

Мозг еще не успел включиться, не успел осознать – жив я или уже рапортую апостолу Петру о прибытии, а тело сработало на чистых, вбитых годами тренировок рефлексах. Мое старое, изношенное семидесятипятилетнее тело, годами натасканное выживать там, где выжить в принципе невозможно.

Стоп. Какое, ко всем чертям, старое?

Я перекатился по холодному, неровному бетону с такой звериной, пружинистой легкостью, словно скинул лет пятьдесят и двухпудовый рейдовый рюкзак в придачу. Ни привычной стреляющей боли в пояснице, ни предательского хруста в простреленном когда-то колене.

Охренеть! Я двигался как вода!

Грохот еще висел в воздухе, а я уже резко ушел с линии потенциального огня, краем глаза выхватил стоящий рядом силуэт и врезал по ногам. Подсечка вышла идеальной, прямо как по жизненному учебнику.

Неизвестный противник коротко охнул и рухнул на пол спортивным манекеном. Доли секунды – и я уже гарцую верхом на нём. Жестко фиксирую его руку, выворачивая на болевой излом, колено вжимаю между лопаток, перекрывая кислород. Беру «языка», и готовлюсь выбивать информацию. Голосом же ударяю по ушам:

– Лежать, сука!!! Кто? Откуда? Сколько стволов на позиции?

– А-а-а-а! Генка, ты чё, сдурел?! Пусти, падла, руку сломаешь! – истошно, с петушиными нотками взвыл подо мной «пленный».

Голос ломающийся, подростковый. И слова какие-то... не те.

Я замер, тяжело, со свистом втягивая воздух. Мои ноздри расширились, анализируя знакомый коктейль запахов: нигрол, пролитая солярка, застоявшаяся пыль и ядреный дух дешевой махорки.

Никакого кордита! Никакого запаха жженого тротила или горелой плоти!

Я чуть ослабил хватку и скосил глаза. Подо мной, размазывая по лицу грязь, лежал тощий, долговязый пацан в мешковатой промасленной робе. Нос испачкан, оттопыренные уши горят, а в глазах – неподдельный животный страх пополам с обидой.

А вокруг... вокруг не было дымящихся развалин командного пункта!

Был огромный, обшарпанный гараж с высокими потолками, залитый тусклым светом из немытых, затянутых паутиной окон. И прямо передо мной валялся перевернутый деревянный поддон, вокруг которого живописно раскатились гаечные ключи, какие-то замасленные шестерни и здоровенная кувалда.

Вот тебе и «взрыв снаряда». Что это за хрень?

– Мордов! Ты белены объелся, мать твою за ногу?! – раздался сверху раскатистый, по-военному поставленный рык, от которого, казалось, вздрогнули стекла в рамах.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, поднял голову. Надо мной, уперев правую руку в бок, возвышался суровый мужик лет пятидесяти. Синий рабочий халат, изрезанное глубокими морщинами лицо, взгляд тяжелый, давящий, как танковый трак. На левой руке, которой он в сердцах сжимал грязную ветошь, не хватало двух пальцев – указательного и среднего.

Мой внутренний сканер, отточенный десятилетиями службы, тут же выдал четкий профиль: фронтовик. Мехвод или артиллерист. Таких людей я знал, как облупленных, сам таким был еще... когда? Вчера? Минуту назад?

– А ну отпусти Мальцева и марш под капот «ГАЗона», дармоед! – рявкнул мужик. – Что тут за борьбу затеяли? Я тебе покажу, как цирк на производстве устраивать! Совсем от рук отбились, комсомольцы хреновы!

Я молча разжал захват. Пацан – кажется, его назвали Мальцевым (где-то на задворках чужой памяти щелкнуло смешное прозвище «Шуруп») – тут же отполз в сторону крабом. Он потирал плечо и шмыгал перемазанным носом.

Похоже, что я перестарался слегонца со взятием «языка».

Я медленно поднялся на ноги, чувствуя, как в крови еще бушует адреналин, но мышцы работают с забытой, пьянящей легкостью. Глянул на свои ладони. Чистые, сильные, молодые руки. Ни старческой пигментации, ни въевшихся шрамов, ни артритных узлов на суставах. Пальцы сжались в кулаки и разжались. Идеально работают. Без хруста!

Взгляд продолжил машинально сканировать помещение, метнулся по стенам и зацепился за детали. Плакат «Не стой под стрелой!», пожелтевшая схема устройства карбюратора. И между ними – пухлый отрывной календарь на картонке. Крупные чёрные цифры и буквы, напечатанные на шершавой бумаге: «14 апреля 1970 года. Вторник».

Твою мать! Это что? Раритет из прошлого? Или…

Да ну не-е-е! Не может такого быть!

Я сделал два шага к здоровенному, лупастому грузовику ГАЗ-51, который зеленым слоном стоял посреди бокса, и заглянул в круглое зеркало заднего вида, закрепленное на длинной дуге. Оттуда на меня смотрел не седой, испещренный морщинами семидесятипятилетний отставник Михаил Иванович Коростелёв, который отправился воевать за своих ребят.

Да, за своих: за старшего и за младшего, которых призвали в ряды доблестной Российской Армии для выполнения воинского долга, а потом приставили к награде. Посмертно.

И вот сейчас на меня в зеркало смотрел незнакомец. Русые, слегка вьющиеся вихры, которые давно пора бы постричь по уставу, широкие славянские скулы, ясные, но сейчас слегка ошалевшие голубые глаза. Восемнадцать лет, ни дать, ни взять. Ни седины на висках, ни «цыплячьих ножек» у глаз. Гладкая кожа молодого щенка, у которого вся жизнь впереди.

– Какой сейчас год? – спросил я и мой голос «дал петуха».

– Ты что? Головой сильно ударился? Вообще-то семидесятый! – обиженно проговорил Шуруп. – Да что с тобой? Дурака валяешь или надо доктора позвать?

Чего? Семидесятый?

В голове зашумело, как в пробитом трансформаторе. Когнитивный диссонанс лупил по мозгам кувалдой похлеще той, что валялась на бетонном полу.

Советский Союз? Семидесятый год. Если память меня не подводит, сейчас весь этот огромный, еще живой механизм страны стоит на ушах – Ленинский юбилей ровно через неделю.

А где-то там, за сотни тысяч километров над Землей, в ледяной пустоте космоса терпит бедствие американский «Аполлон-13» с пробитым баком, и весь мир, затаив дыхание, ждет, выживут парни или нет?

Начали приходить отрывочные воспоминания, проблески мыслей, имена и образы.

Мордов. Геннадий Семёнович Мордов. Учащийся ПТУ-31, будущий слесарь-автомеханик, лентяй и, судя по всему, местный балагур. В голове словно щелкнул тумблер – чужая память неохотно, но верно начала подгружать имена, лица и факты.

Пазл сошелся. Тот снаряд в 2026-м всё-таки оказался моим. А вот приемная комиссия на том свете почему-то напутала с документами и забросила меня сюда.

Отличный поворот сюжета для старого вояки. Из моего времени в прошлое закинуло?

Мужик без пальцев – память услужливо подкинула имя: мастер производственного обучения Иван Степанович Кожемякин – сверлил меня тяжелым, злым взглядом, ожидая оправданий. Витька Шуруп смотрел настороженно, готовый в любой момент дать деру, если я снова решу поиграть в Рэмбо (которого, к слову, здесь еще и в проекте нет).

Нужно было срочно сбрасывать напряжение. Выводить ситуацию в ноль, иначе меня прямо отсюда отправят к мозгоправам в уютную палату с мягкими стенами. И тут в голове всплыл старый добрый мультфильм, который недавно, пару лет назад, должен был выйти на экраны.

Я заставил себя выдохнуть, расправил плечи, которые теперь не тянула невидимая тяжесть прожитых лет, и растянул губы в широкой, обезоруживающей улыбке. Подняв руки ладонями вперед, я выдал с фирменной интонацией Василия Ливанова:

– Спокойствие, только спокойствие! Дело житейское, Иван Степанович! Споткнулся я об этот ваш поддон. Чуть производственную травму не получил на ровном месте. А Витя меня ловил. Так ведь, Шуруп?

Витька часто-часто закивал, хотя по глазам было видно: ни хрена он не понимает, но поддакивать сейчас безопаснее. Мастер поперхнулся заготовленным матом, смерил меня подозрительным взглядом и устало махнул своей покалеченной рукой.

– Шутник ты, Мордов. Язык бы тебе оторвать или вон, под капот засунуть да прихлопнуть. Марш работать, кому сказал! Едрит-Мадрид!

Я отвернулся к зеленому боку «ГАЗона», пряча усмешку. Ну что ж. Кажется, почетная смерть на поле боя сегодня отменяется. Или… Мне всё это кажется?

Для проформы ущипнул себя. Ойкнул. Присел и подпрыгнул. А что? Нормас!

Жизнь дала мне второй шанс, да еще в таком роскошном, молодом теле. Придется пожить еще разок. И на этот раз – обязательно со вкусом.

– Чего ты скачешь, как сайгак? Я тебе вот сейчас такого пенделя отвешу, что неделю просраться не сможешь! Будешь знать, как над старым человеком изгаляться! – рявкнул Иван Степаныч.

– Всё-всё-всё! Чего сразу пенделя-то? Я же просто по-человечески хотел! Чтобы мир во всём мире и коммунизм чтоб победил! – я сделал вид что смутился и увернулся от небрежно выброшенной ноги.

Поднырнув под пузатый, в потеках загустевшего масла картер «ГАЗона», я устроился на скрипучей деревянной каталке-лежаке. В нос тут же ударил густой, дурманящий запах перегретого металла, отработки и той специфической кислятины, которой всегда несет от старой, уставшей советской техники.

Сверху на лоб капнула черная капля. Как будто «ГАЗон» презрительно плюнул в обслуживающий персонал. Я машинально растер ее пальцем, глядя на хитросплетение трубок и ржавых болтов.

В 2026-м году под капотом всё было зашито в пластик, напичкано электроникой и датчиками, а здесь – чистая, брутальная механика. Железо и чугун. Крути не хочу. Вот только... крутить не хотелось совершенно.

Ну что ж, товарищ полковник... То есть, товарищ студент. Добро пожаловать в развитой социализм. Кажется, тут будет нескучно. А что? Не всё так уж плохо.

В прошлой жизни остались две невестки, но эти бедовые бабёнки и себя в обиду не дадут, и другим не спустят. Три внука уже подросли и вот-вот намылятся в свободный полёт. Так что никому не нужен старый пердун, который на излёте лет по кой-то хрен полез в мясорубку. Только внучка Машенька будет скучать, но… И она скоро станет школьницей, а там новые друзья, новые заботы. Так что, может быть даже и хорошо, что так вот всё получилось, а?

Так-то для начала неплохо бы выяснить – где тут столовая? Молодой, растущий организм вдруг свело такой судорогой голода, словно я не ел неделю. Гайки гайками, а войну за нормальный обед я проигрывать не собирался.

– Ну чего, Ген? – раздался приглушенный голос Витьки Шурупа.

Его чумазая физиономия с вечно испачканным носом заглянула под колесо. В светлых, наивных глазах пацана всё еще плескалась опаска пополам с привычной собачьей преданностью.

– Ты это... чего на меня напрыгнул-то? Прибзделось что-то?

Я задумчиво повертел в руках тяжеленный гаечный ключ на двадцать два. Стукнул им по рессоре – звук получился глухой, солидный. Крутить гайки, измазавшись по уши в солидоле и сбивая костяшки в кровь, мне, отвоевавшему свое кадровому офицеру, как-то претило.

Статус, знаете ли, не тот. В прошлой жизни я достаточно наползался на брюхе по грязи, чтобы в этой подаренной молодости тратить время на возню с мертвым железом. Тем более, когда желудок исполнял марши, настойчиво требуя немедленной дозаправки. Молодое тело должно жечь калории как мартеновская печь топливо.

– Прибзделось, Витя, прибзделось, – философски изрек я, не вылезая из-под машины. – Прибзделось мне, брат, что жизнь у нас одна. И тратить её на борьбу с закисшими шпильками – преступление против молодости. Тем более в такой исторический момент, когда космические корабли бороздят просторы Большого театра!

– Чё-о-о? – протянул Витька.

–Ну, в общем ты понял. Помнишь, как в «Приключениях Шурика»?

– А-а-а, ты пошутил! А то я в самом деле уже хотел в «дурку» тебя сдать!

Я выкатился из-под грузовика, отряхнул синюю робу и выразительно посмотрел на друга. Шуруп заморгал своими выбеленными пылью ресницами, явно не улавливая полет моей мысли.

– Понимаешь, Шуруп, каждый в этой жизни должен заниматься своим делом, – я похлопал его по тощему плечу с отеческой снисходительностью. – Как там говорили в одном замечательном кино? «Студент, комсомолец, спортсмен и просто красавец!» Ну, перефразировал, ладно! Так вот, это всё я. Идейный вдохновитель, стратег и снабженец. А ты у нас… ну прямо технический гений. Тебе этот двигатель перебрать – что семечки пощелкать. Ты же ритм двигателя внутреннего сгорания чувствуешь лучше, чем пульс у подруги подмышкой. Может, подменишь по-братски, а?

– Ну, мотор я люблю, это да... – Витька польщенно шмыгнул носом, но тут же подозрительно прищурился. В нем проснулся робкий классовый протест. – Погоди. А ты чего делать будешь, пока я тут корячусь? Опять на верстаке харю плющить? Иван Степаныч же шкуру спустит! Он и так злой, как цепной пес – говорит, на заводах Форда в Детройте рабочие за право работать забастовки устраивают, а мы тут гайку закрутить ленимся.

– Иван Степаныч будет видеть блестящий результат нашей с тобой кооперации, – веско парировал я, понизив голос до заговорщицкого шепота. – А я, Витенька, беру на себя решение стратегических задач. Культурный досуг и, главное, продовольственную безопасность нашей скромной бригады. Будешь крутить за двоих – обещаю кормить так, как в Кремле на банкетах не кормят. И гитару принесу, новые песни покажу. Английские. Закачаешься.

Упоминание еды и западной музыки для фанатеющего от «Битлов» Шурупа стало решающим аргументом. Мы оба синхронно сглотнули голодную слюну.

– Ладно, – сдался Витька, забирая у меня гаечный ключ и вытирая руки грязной ветошью. – Иди умойся хоть, стратег. И давай в столовку двигать, а то там от гуляша одна подливка останется. Да и ту первокурсники всю вылижут.

– А давай! Пойдём, пожрём борща! – хохотнул я в ответ.