Намузицировал

Прокоп Мартынович Дубинин, исправник[1] N-ского уезда, доволен жизнью по всем статьям. А что? Уезд, хотя и не сказать что тихий, но громких преступлений, таких что тревожат и заставляют гневаться вышестоящее начальство, тьфу-тьфу, не случается. Жалованье, дай Бог каждому, пятьсот восемьдесят рублей, да столько же столовых и плюс квартирных двести. На безбедное житье хватает. Да и уездное сословие, в особенности купеческое, чтят и уважают, как отца родного, на именины самого и благоверной преподносят щедрые дары: и продуктами, и мануфактурой и, зачастую, наличными, т.е. кредитками. Но последние преподносятся, по давнему сговору через шкатулку, стоящую на бюро в гостиной, так, чтобы ни сам Дубинин, ни другие члены его семейства, как бы этого не видели. А в минувший год, за проказы единственного, но непутевого сына, первогильдеец Сычев подарил супруге Дубинина в день именин пианино. Не просто так, с бухты-барахты, а по тонкому намеку самой. Пожалилась она как-то ему в разговоре, что, мол, доченек надобно хорошим манерам учить, например, музыке, да вот не на чем. Смекнул Сычев, что к чему и ко дню именин справил нужную вещь.

Пианино хорошее, первосортное. Радости супруги и дочек не было предела. Да вот новая беда: пианино есть, а учить некому. Но тут, как нельзя кстати, в город на поселение из Санкт-Петербурга за политические грехи прибыл дворянин Ешин Леонид Петрович. И при первом же собеседовании Прокоп Мартынович выяснил, что ссыльный Ешин для его семьи сущий клад: в совершенстве владеет двумя языками – французским и немецким, превосходно играет на пианино и рисовать не последний мастер. И самое главное, что всему этому он учился не только дома, в Санкт-Питербурге, но и в Париже, Берлине и Гамбурге! Для их, далекого сибирского городка, человек с таким образованием – находка.

И Прокоп Мартынович забыв, что перед ним политический ссыльный, тут же обратился к нему с просьбой позаниматься с его дочерьми и музыкой, и рисованием, и иностранными языками.

- Сами понимаете, в нашей глуши, найти настоящих учителей, - Прокоп Мартынович развел руками – или доморощенные или с постным, сибирским образованием. А вы-то ведь получали свои знания у настоящих столичных и заграничных учителей, не так ли Леонид Петрович?

- Вы совершенно правы, Прокоп Мартынович, - скромно потупив взгляд, с печалью в голосе согласился Ешин, - у самых, что ни наесть настоящих талантов. Гениев в своих делах! По живописи довелось брать уроки у Айвазовского Ивана Константиновича в Феодосии, когда летом гостил у бабушки по материнской линии, у Боголюбова Алексея Петровича в Париже, у Мясоедова Григория Григорьевича, а с ним так и поныне имею связь. По музыке же посчастливилось учиться у Есиновой Анны Николаевны – прекраснейшей души человек! Теперь она профессор! Каждый год, на день именин и Рождество я ей преподносил букет цветов. Она их любит, как детей. Год отзанимался в бесплатной музыкальной школе гениальнейшего, на мой взгляд, композитора Николая Андреевича Римского-Корсакова.

Прокопу Мартыновичу имена, названные Ешиным, ни о чём не сказали, но выглядеть невежей перед дворянином из столицы он не хотел, а потому при произнесении каждого имени придавал лицу удивлённо-восхищённый вид и кивал головой.

- И я бы с огромным удовольствием, - продолжал Ешин, - позанимался с вашими дочерями, но опасаюсь, что своим появлением в вашем доме скомпрометирую вас в глазах вышестоящего начальства. Как ни как, а ведь сослан я к вам по политической линии, - и виновато посмотрел на исправника.

У того от неожиданного поворота беседы аж опустились кончики лихо закрученных усов.

«Да-а, - подумал Прокоп Мартынович, сняв фуражку и платком промокая с лысины пот, - совсем у меня притупилась бдительность. Эдак и чина можно лишиться». Но и упускать учителя, настоящего дворянина, тоже не хотелось. Ведь здесь, в Сибири, считал Прокоп Мартынович, где при сморкании редко, кто пользуется платком, привить дочерям хорошие манеры может только настоящий, потомственный дворянин. И он, заёрзав на старом, изрядно пошарканном кресле, стал думать, как бы обустроить дело так, чтобы и на себя подозрения не навести связью со ссыльным, и чтоб он с дочками репетировал.

«Вот ведь, чёрт бы их побрал всех этих дворян, - зло подумал он, нервно постукивая пальцами по подлокотнику и глядя на спокойное умное лицо Ешина, - бесятся с жиру и от безделья, лезут в политику, ан нет, чтобы просто так, для народного просвещения, приехать в Сибирь и поработать!»

- А-а… м-м… может…

- Может, - спокойно перебил его Ешин,- может Прокоп Мартынович, но только извольте, я для начала, после столь дальней и трудной дороги отдохну, осмотрюсь, а потом и что-нибудь придумаем. Думаю, позаниматься с вашими дочками найдём способ. А, кстати, сколько их у вас и какого они возраста?

- Две! - с гордостью и нежностью в голосе ответил исправник, - одной четырнадцать на Мокея Мокрого[2] миновало, а второй, младшей, в августе двенадцать будет. Настоящие барышни! А красивые и умные, так не описать! Право слово – Ангелочки!

- Ну, вот и замечательно. А теперь позвольте откланяться. Рад бы пообщаться ещё, да усталость с ног валит.

Ссыльные в Н-ске были не редкость, а потому их особо-то и не чурались. И Леонид Петрович Ешин, прибывший в середине мая, к декабрю стал желанным гостем в каждом состоятельном доме городка, в том числе и доме исправника. Человек он был культурный и интересный: мог часами говорить о Боге и истории, литературе и загранице, живописи и музыке, природе и жизни столичных салонов, что очень интересовало местных барышень.

Завтракал он у одних, обедал у других, ужинал у третьих. И так, практически, каждый день. Но столовался Леонид Петрович не бесплатно. И хотя денег с него никто не просил, но, будучи человеком благородным, он считал своим долгом хлеб отрабатывать. И делал это тем, чем мог. Давал уроки музыки, рисования, иностранного языка, танца. Больше всего, конечно, ему приходилось музицировать с детьми исправника и купцов. Потому, как все они были выходцы из мещан и жутко хотели, чтобы их дети имели дворянские манеры. Купцы же, имея щедрую душу, столованье не считали платой за уроки, и каждый раз, при уходе Ешина, как бы незаметно совали ему в карман кто жёлтенькую[3], а кто и зелёненькую[4]. Леонид Петрович делал вид, что не замечал этого.

Прокоп Мартынович присматривая за Ешиным (по долгу службы, конечно), с каждым днём всё больше и больше сомневался, что он политический. С рабочими, ранее сосланными и другими подозрительными и неблагонадёжными лицами, не общается. Ни одной крамольной мысли, ни разу нигде не высказал со дня своего приезда. А политический не утерпел бы, обязательно что-нибудь да ляпнул бы где-нибудь. Нет, не политический. А может высокопоставленная особа за волокитство за супругиной юбкой спровадила его из столицы как политического? А что, запросто. Ведь женщины-то, вона как к нему липнут. Вот это всего верней. И Прокоп Мартынович успокоился.

Минул год.

Праздник Святой Троицы Прокоп Мартынович задумал провести с семьёй весь до минуты. Решил: «Службу Царю и Отечеству несу справно, а потому имею полное право, хоть один праздник в году, побыть в окружении домочадцев». И заранее спланировал как: в церковь к заутренней, короткая прогулка по Успенской, завтрак из нового, подаренного купцом Бородиным в день именин, сервиза, чтение нового романа, гуляние на пристани и в Ольгинском саду, Обед, отдых и ужин, на который, по просьбе супруги, пригласили благочинного.

А своему помощнику, Даниле Карягину, накануне, сунув под длинный прыщеватый нос увесистый кулак, наказал:

- Ежели ты, сажень[5] горбатая, удумаешь меня потревожить, то прежде сходи, закажи панихиду и зараз сорокоуст по себе, нечаянно убиенному!

Троицын день для Прокопа Мартыновича начался, на удивление, замечательно. Обычно он просыпался неохотно, с каким-то равнодушием, с мыслью, что впереди день, в течение которого кто-то, обязательно, принесёт плохую весть, кого-то придётся отчитать или, хуже того, в харю звездануть. А может, не приведи Господь, и на место преступления выехать.

А сегодня проснулся легко, с радостью в душе. Даже супругу чмокнул в лобик.

«Отчего это мне сегодня так хорошо на душе? – подумал Прокоп Мартынович, шлёпая к рукомойнику, — это не иначе, как предчувствие хорошего подарка!»

В церковь пошли пешком. Прокоп Мартынович в новой визитке[6] и шляпе, супруга и дочери в новых платьях, шляпках и при зонтиках - всё как у столичных барышень из рассказов Ешина.

Солнышко играет, кругом зелено, птицы поют. Благодать! Обыватели, завидя семейство исправника, приветствуют полупоклоном и поздравляют с праздником. Те, кто посостоятельнее или поближе в отношениях, делают комплимент супруге и громко восхищаются красотой и нарядами дочерей. Прокоп Мартынович снисходительно улыбается и важно шествует далее. Приятно быть важной и значимой персоной.

После заутренней семейство, по настоятельной просьбе супруги, направилось к Ольгинскому саду, где в скорости должен заиграть духовой оркестр вольно-пожарного общества.

Но празднику не суждено было состояться. Почти перед самым входом в сад Прокоп Мартынович услышал за спиной взволнованный голос своего помощника Карягина.

- Ваше… Высоко… благородие, госпо… дин исправник!

По встревоженному голосу помощника Прокоп Мартынович понял, что тот намерен испортить ему праздник. Остановившись, он повернулся к подбегающему помощнику с огромным желанием расквасить ему харю. Устало, бухнув стоптанными сапожищами и едва переведя дыхание, Карягин взял под козырёк.

- Крамола… Ваше… высоко… благородие! - хрипло прошипел он.

Прокоп Мартынович воровато глянул по сторонам – не слышал ли кто сего бреда. Затем, с улыбкой, попросил супругу проследовать с дочками в сад, что те проделали с огромным удовольствием. Из сада донеслись первые звуки музыки.

- Ты что несёшь, оглобля умообкраденная! - сквозь сжатые челюсти зарычал он, испепеляюще глядя на помощника, - опять с утра пораньше нализался!

Лицо Прокопа Мартыновича стало жутким – губы в ниточку, усы дыбом, глаза на выкат и побелели. Пальцы сжались в кулак так, что аж хрустнули. По доброму-то Карягина от такого вида исправника должно было сдуть, но весть, которую он принёс, для него видать, была страшней, и потому он остался.

- Никак нет, Ваше Высокоблагородие… вот! – и он протянул озверевшему исправнику листок с типографским шрифтом. Быстро пробежав по листку взглядом, Прокоп Мартынович оцепенел от ужаса. Рука с листком опустилась. Листовка! Политическая! С воззванием против Царя! И не какая-нибудь там каракульная, а настоящая, типографская. Прокоп Мартынович весь покрылся холодным потом. Сердце затрепыхалось, как в приёмной у генерала.

«Всё! - мелькнуло в голове, - прогонят со службы как старого пса!»

- Где взял? - немного придя в себя, осипшим голосом спросил он помощника.

- На столбе… у магазина Хакина… да их, Ваше Высокоблагородие, по всей Троицкой налеплено, как на собаке блох.

Ноги Прокопа Мартыновича предательски обмякли и стали подгибаться. Перед глазами замельтешили мошки, в ушах зазвенело. Но это было коротко. В следующую минуту душа Прокопа Мартыновича вдруг преисполнилась праведным гневом, от которого усы встали дыбом, а ноги с руками вновь обрели прежнюю твёрдость. В чём незамедлительно смог убедиться собственным ухом помощник Карягин. Едва Прокоп Мартынович пришёл в себя, как первым делом, со всего плеча, кулаком огрел его в ухо. И теперь уже у того зазвенела в ушах и перед глазами замельтешили мошки.

- Как ты… отсевок, - захрипел исправник, - посмел допустить в моём городе крамолу? Да я тебя… да ты у меня… сей момент, чтоб вся служба была у меня на ногах!

И опрометью, забыв о празднике и семье, бросился к управе.

Листовки посрывали в тоже день. Но не все. Часть, всё-таки, кто-то успел прибрать.

Прокоп Мартынович рвал и метал.

- Как вы, ироды, смогли такое допустить!?- рычал он, потрясая листовкой перед частными приставами. - Это так то вы, сукины дети, службу Царю несёте!? Под вашим носом печатают и развешивают листовки, а вы и не видите? Дармоеды! Под суд вас всех надо! Канальи!

Больше часа распекал он перепуганных насмерть приставов, пока, наконец, не выдохся и не плюхнулся в своё кресло.

- Ежели к утру вы не узнаете, кто состряпал сей пасквиль и где, упаси вас Бог, попасться мне на глаза. Ушибу. - И утерев рукавом губы и лысину, устало махнул приставам рукой.

Но не помогли угрозы. Ни к утру, ни к вечеру и даже ни к концу недели полиции не удалось узнать ни автора листовки, ни где её отпечатали. Прокоп Мартынович негодовал.

- В моих владениях, - скрежетал он зубами, мечась по кабинету перед замершими в строю полицейскими, - где даже чихнуть-то без моего разрешения не осмеливаются, вдруг появилась крамольная, против самого Царя, грязная бумажка?! Как? Кто посмел?!.. Я из вас верёвки совью! Без ног оставлю, но злодея вы мне сыщите!

Не помогло.

Первую неделю, после обнаружения листовки, городок поволновался от непривычных обысков, слежек, допросов. Но потом всё улеглось, и жизнь пошла своим чередом. Остыл и исправник. Со временем этот случай стёрся бы из памяти горожан, если бы на третий день после Воздвиженья[7] вновь не появилась злополучная листовка.

Прокопа Мартыновича едва столбняк не хватил, когда он увидел листовку на двери своего дома. И карусель розыска закрутилась с новой силой. С ног сбились полицейские, но крамольник как в воду канул. Вроде бы всех неблагонадёжных полиция держит под неусыпным контролем. Глаз не спускают ни днем, ни ночью, а листовки появляются. Не сами же они развешиваются, и не нечистая же сила это делает? Человек! Но кто?!

Горе Прокопу Мартыновичу. Прознают в губернии – снимай мундир, иди по миру. А то, что прознают, это как пить дать. Как ни крути, а второй случай. Это уже как шило, его в мешке не утаишь. Осунулся Прокоп Мартынович, сна и аппетита лишился напрочь. Кто смутьян? Как его изловить? Подозрительным стал Прокоп Мартынович, в каждом врага видит.

В число подозреваемых, соответственно, попал и Ешин. Его комнату, во время его отсутствия, несколько раз обыскали, но ничего такого, что могло бы зародить подозрение, не нашли.

«Ну, кто?! Кто сеет крамолу! – метался Прокоп Мартынович, - поймаю, живьём шкуру спущу!»

Поймать смутьяна, как всегда, помог господин случай.

В очередной вечер, отужинав у исправника и отмузицировав с его дочерями, Ешин галантно откланялся. Через несколько минут в дом, без стука и предупреждения, влетел перепуганный насмерть лавочник Животиков.

- Ваше Высокоблагородие, беда, спасайте семью! - заблажил он с порога.

- Что?! – подскочил с кресла исправник, - Почему?

- Бомбу Вам подложили вражины!

Жена исправника тихонько охнув, медленно сползла с кресла и лишилась чувств. Дочки, обнявшись, дружно заскулили. Сам Прокоп Мартынович бледный молча стоял и смотрел на лавочника.

- Да што же вы стоите-то! - заорал тот. - Бежать надо, спасаться! А то щас как рванёт и могилы рыть не надо!

Исправника как шилом ткнули. В секунду подскочив к лавочнику, он схватил его за грудки и затряс.

- Где?! Бомба где?

- Там, - мотыляясь проговорил ошарашенный Животиков, - под лестницей.

Бросив лавочника, исправник с несвойственной ему проворностью схватил лампу, запалил и метнулся к двери.

- Указывай место!

В сенях, указав под лестницей место, куда Ешин сунул свёрток листовок, лавочник тихонько выскользнул на улицу.

Напрасный был переполох. В свёртке вместо бомбы оказались листовки, из-за которых исправник второй раз приходит в неистовство. Переведя дыхание, Прокоп Мартынович засобирался арестовывать крамольника Ешина. Лавочник суетился рядом.

- А я шёл Вашему Высокоблагородию подарочек сделать. Вошёл в сени-то, слышу, кто-то выходит. По шагам определил не вы, Ваше Высокоблагородие… Позвольте воротничок поправить, вот так.… Ну, и чтоб посторонним в вашем доме на глаза не попасть, я и встал в уголок. А он, Иудушка, спустился, поозирался и сунул свёрток-то под лестницу. Я так и обмер!

Пока одевался, обувался, Прокоп Мартынович успокоился и решил, не арестовывать Ешина сей час, а взять его, когда он придёт забирать свёрток. С поличным чтоб, на месте преступления так сказать.

«Ну, дворянинишка, - ликовал Прокоп Мартынович, снимая мундир, - теперь-то ты у меня потанцуешь, порисуешь и помузицируешь. Только в отдельной камере, да в кандалах!»

Взяли Леонида Петровича через три дня, за воротами дома исправника, когда выходил. При понятых из карманов вытащили свёрток листовок и бутылёк клея.

На допросе Леонид Петрович держался спокойно, с достоинством. Всё признал и всё подписал. Не сказал только, кто и где отпечатал ему листовки. Но Прокоп Мартынович не переживал: «Не сказал сегодня, - уверенно думал он, - скажет завтра».

- Ну-с, - самодовольно произнёс исправник, убирая в папку протокол допроса, - сейчас Вас, уважаемый Леонид Петрович, проводят в камеру, а я доложу в губернию.

- Не надо докладывать в губернию, - сказал Ешин, спокойно глядя на исправника.

- Почему?

- Вам, тогда, придётся держать ответ наравне со мной.

Исправник насторожился. Руки, завязывающие тесёмки на папке с протоколом допроса, замерли.

- С чего бы это?

- С того, что вы и ещё некоторые должностные лица, являетесь моими подсобниками.

Прокоп Мартынович от гнева аж покраснел. Шумно вдохнув, он приподнялся и оперевшись кулаками о стол, наклонился к Ешину.

- Да за такие речи, я тя… мерзавца… на всю оставшуюся жизнь в кандалы! На рудники!

Ешин и глазом не моргнул

- Не надо так, Прокоп Мартынович, - всё так же спокойно попросил он, - Если желаете, я поясню.

Пошипев ещё с минуту, исправник сел.

- Ну, что ж, за-ради любопытства, я послушаю твой вздор.

- Со дня поселения в вашем городе, - тихо заговорил Ешин, пристально глядя исправнику в глаза, - я ведь не работал и не работаю. Так?

- Ну, - буркнул исправник, не понимая, куда клонит Ешин.

- А где же тогда я взял денег на печатанье листовок?

-Я думаю, это мы в скорости узнаем.

- Да, - подтвердил Ешин, - узнаете. Из моих уст. Сию минуту. Слушайте внимательно.

Прокоп Мартынович потянулся было к папке с протоколом, но Ешин его остановил.

- Не следует этого записывать, Прокоп Мартынович. Ведь эти деньги дали мне вы, господин исправник, а также городской голова, товарищ прокурора, воинский начальник, смотритель тюремного замка и многие, многие другие уважаемые и почтенные люди вашего города!

Прокоп Мартынович побледнел и обмяк.

- К-как? «Когда?» — заплетающимся языком спросил он.

- Всякий раз, когда я покидал ваши дома, вы их любезно подкладывали в мой карман. И притом, прошу заметить, я не просил. Вы сами… Да и хранились листовки тоже у вас. Об этом даже в протоколе указано. При понятых. Как Вы сможете доказать, что делалось это без Вашего позволения? А у Вас семья, дети, положение в обществе. У остальных то же самое… Так что не надо сообщать в губернию. Месяц в тюремном замке я добровольно отбуду. И даю слово дворянина, что до конца ссылки такими делами в вашем городе заниматься не буду.

- Так это... – пробормотал Прокоп Мартынович, немного придя в себя, - получается, Вы эти деньги того... - и он изобразил руками подобие игры на фортепьяно, - намузицировали?

- Совершенно верно!

Губерния, об этом, сказывают, не узнала. А Леонид Петрович, отбыв в тюремном замке два месяца за оскорбление городского головы, дабы иметь средства к пропитанию, вынужден был устроиться в городскую управу чертёжником.

[1] В дореволюционной России – начальник полиции в уезде.

[2] 11 мая.

[3] 1 рубль.

[4] 3 рубля.

[5] Русская мера длины, равная 2,134 м.

[6] Мужской короткий однобортный сюртук с круглыми фалдами.

[7] 14 \ 27 сентября.