Напиши мне письмо...

Сергей Бузмаков

НАПИШИ МНЕ ПИСЬМО…

Программист-компьютерщик Максимов вот уже неделю находился в Каменке. Хозяйство этой деревни акционировал, а проще говоря, прибрал к рукам ещё не разворованное, областной гигант чёрной металлургии. С неслыханной для здешних порядков быстротой в Каменке был построен перерабатывающий модуль. Весовую модуля оснастили компьютерным оборудованием. Этим занимались коллеги Максимова из их фирмы. Когда же им вновь позвонили из Каменки и предложили подзаработать на установке компьютера в конторе, то выбор пал великодушно на Максимова, который в первой «каменной компьютерной эпопее», как выразился Михась, их бригадир, не участвовал из-за болезни.

Работы для Максимова было от силы дня два-три. Но случилась извечная российская беда. Где-то в пути дороге часть компьютерных комплектующих затерялась. И отыскиваться не желала. Поэтому командировка Максимова затягивалась на неопределённые сроки.

Максимову отвели комнату в доме для приезжих. Местные острословы называли это барачное сооружение пятизвёздочным отелем. Вообще, как отметил про себя Максимов, жители Каменки в характеристиках архитектурных особенностей своего села сарказма не жалели. Низенькое здание конторы, где располагались, и администрация села, и правление хозяйства, и почта, и отделение Сбербанка, побеленное известью, наверное, ещё при Брежневе, они величали «наш Белый дом». Клуб нарекли «казино», поскольку здесь любили собираться картёжники и резались до одури в «дурачка» или в «ази».

Весть об установке компьютера в конторе прочно застолбила верхнюю строчку в хит-параде обсуждаемых жителями Каменки тем. Насмешки по этому поводу перемежались с матерной руганью. «Скоро в поле не на чем будет выезжать, а они (имелось в виду начальство) погоду по Интернету, вишь ли, будут узнавать…»

До председателя правления хозяйства Николая Ивановича, мужчины худого, с уныло свисающим носом и вечно слезящимися глазами, эти разговоры, конечно же, доходили, но в дискуссии он не вступал. Отмалчивался Николай Иванович и только сердито сопел. Не мог же он объяснить, что это распоряжение установить компьютерную систему поступило из района, как раньше бы сказали, «в директивном порядке». И что действительно мотивировалось это тем, что с помощью компьютеров будет сообщаться прогноз погоды, в том числе и долгосрочный. Втолковывать это доярке или трактористу, получающим гроши в их захудалом хозяйстве, было выше сил Николая Ивановича. А тут ещё детальки какие-то для этой «хреновины», как он называл про себя компьютер, потерялись. Но даже, несмотря на всё это, равно как и на то, что компьютерщику полагалось выплатить солидную сумму, Николай Иванович при встречах с Максимовым, разводя руки в ответ на вопрос: «Когда же поступят комплектующие?», посматривал на него с уважением и некоторой опаской. Что-то в Максимове для Николая Ивановича было от инопланетянина.

Стояла середина ноября, но снега всё не было. Не было и морозов. Лишь слегка прихватывало по ночам землю. Роскошная грязь хозяйничала на улицах Каменки. Дни, уже скукожившиеся, зябкие и унылые, одаривали, тем не менее, временами солнцем. И тогда вовсе было ощущение, что на дворе не ноябрь, а апрель. Выкрутасы погоды также занимали умы жителей Каменки, и в целом они сходились во мнении, что это не к добру.

В комнате, где жил Максимов, пахло неистребимой и традиционной для таких помещений смесью табака, дешёвого мыла и мышиного помёта. Была в комнате расшатанная кровать, тумбочка и простуженное радио на стене, которое включалось так же внезапно, как и замолкало.

Питался он в местной столовой. Меню состояло из рассольника, водянистого картофельного пюре и шницеля. Столовая работала только в обед, а потому вечерами Максимов чаёвничал у себя в комнате. Он всегда в командировки брал кипятильник, свою заварку, которую покупал не в базарных рядах, но в лучших чайных магазинах города. Чай был его слабостью. Дома ритуал заварки чая он не доверял никому. «Приготовление чая женщиной – это глумление над святынями», - не раз говорил он, усмехаясь, жене. А знакомым, интересовавшимся, как ему удаётся готовить такой ароматный, вкусный чай, говорил, стараясь быть серьёзным: «Секрет один – не жалейте заварки».

Светила в окно луна, Максимов скучал. Время от времени принимался читать какой-то замызганный журнальчик и понемногу наполнялся злостью. Время – деньги», - формулу эту он уже давно воспринимал без иронии.

Пару раз, вечерами, заглядывал Максимов в клуб. Там было холодно и так же пахло мышами. Посредине зальца под магнитофонную музыку топталось несколько юнцов. Ещё несколько человек томилось у входа на крыльце, курили и громко над чем-то смеялись ненатуральным, фальшивым смехом. Когда Максимов проходил мимо, кто-то крикнул ему молодым, почти мальчишеским, ломким голосом:

- Дядя! Невесту тебе не подыскать? Дёшево. Литр водяры за ночь. Согласен?

- Хорошо, подумаю. Звякну, если что, на сотовый, - отшутился Максимов.

В один из дней, когда погода была особенно хороша, он решил побродить по окрестностям села. Каменку с одной стороны подпирал начинающийся Салаирский кряж, покрытый черневой тайгою, а с другой убегали вдаль перекатные просторы полей с разбросанными берёзовыми колками.

Максимов, выйдя за околицу, двинулся по полевой дороге. Было тихо и покойно кругом. Всё в природе ждало снега, истосковалось по нему. Но в то же время радовалось, пусть и робко, солнечному блеску. И как-то совсем уж весело, по-весеннему, смотрелись изумрудно- зелёные полосы озимых. Временами тянуло с юга влажным, лёгким ветерком. Вскоре от ходьбы по скользкой грязи Максимову стало жарко. Он расстегнул куртку, ворот рубашки и глубоко вздохнул. Остановился и, пряча в ладонях огонёк зажигалки, закурил.

Ему вспомнилось, как в детстве, вместе с другими учащимися художественной школы и преподавателем, ходил он в пойменные луга Оби. Рисовались этюды мелкими, неуверенными ещё мазками. Как радостно было, когда удавалось поймать и перенести на холст, то или иное состояние природы.

С детства Максимов был талантлив, но талантлив как-то слишком разбросанно: немножко музицировал, недурно рисовал, писал стихи, фантастические рассказы, один из которых был даже опубликован в «Пионерской правде», был лучшим разыгрывающим в школьных первенствах по баскетболу. Всё это легко, непринуждённо. Но после школы пошёл не на гуманитарный, в Новосибирский электротехнический институт, на программиста ЭВМ. Закончил с красным дипломом, устроился в престижный НИИ…Понеслись годы…

Потом – «с высокой трибуны был брошен лозунг, и внизу придавило много откликнувшихся».

Нагрянувший дикий рынок, паника, «блошиный» базарчик, где пытался освоить науку торговли…Счастливая встреча, случайная встреча с однокурсником…начавшийся компьютерный бум…

И вот уже через полгода сорок.

Нет, всё вроде бы хорошо, деньги водятся, фирма, в которой он работает, имеет, серьёзную репутацию.

Сам он хоть и не на первых ролях, но все знают: у Максимова мозги, не разучившиеся схватывать на лету новенькое в компьютерном мире. А это, ох, как важно – молодняк подпирает, так и норовит кусок хлеба отобрать. Ну, ничего. Без боя мы не сдадимся. Жена, наконец, дети, квартира – всё в порядке. В порядке… В порядке ли?.. Всё реже случаются утра, когда он просыпается бодрым, с каким-то сумасшедшим желанием жить, чувствовать, радоваться предстоящему дню. Всё реже эти часы, что нашептывают Максимову: ты ещё способен встряхнуться, обрести давно, на самом деле, утраченный вкус к жизни.

Постояв так немного, повспоминав, повздыхав, он докурил вторую подряд сигарету и стал выбираться к виднеющемуся вдали шоссе, по которому и приехал из города. На позаимстванные в хозяйстве сапоги налипло порядочно грязи, и он опять раскраснелся и шумно отдувался. Выбрался-таки на обочину шоссе и только сейчас ощутил, как дрожат ноги в коленях от усталости.

Шоссе было пустынно, только со стороны Каменки двигалась человеческая фигура, неразличимая пока: мужчина это или женщина. «Вот дойдёт до меня, и тогда потопаю в свои апартаменты, а пока отдышусь», - решил Максимов.

Оказалось, по шоссе, навстречу Максимову, шла местный почтальон, и звали её, кажется, Варей. Да, точно, раз он столкнулся с ней на конторском крыльце, и её тогда окликнули: «Варенька!» И тогда же он заметил, мельком, на бегу, но заметил и запомнил, какие у этой Вареньки большие серо-зелёные, с искринками, глаза. И вот сейчас она приближалась, шла легко и упруго, без тех, обычных у сельских женщин, тяжёлых переваливающихся движений. Она приближалась, а Максимов лихорадочно соображал, что сказать. Ляпнул всё же: «Мне корреспонденцию доставили?» Посмотрела, поравнявшись, строго и несколько удивлённо (ох, и глазищи!), ответила, чуть помедлив: «Пишут». И пошла дальше. Удаляясь от него. И тогда он не выдержал: «Варенька, подождите!» – и побежал следом. Она остановилась, повернулась к нему и сейчас во всём облике её было помимо удивления и доли испуга и что-то…что-то такое, на радость, да, на радость похожее. Максимов подбежал, гулко, топая большими сапогами, и сказал срывающимся голосом: «Меня Игорем зовут». – «Я знаю», - ответила.

Он напросился её проводить. Не спрашивая куда, главное с ней. Она согласилась. На удивление легко и просто: «Ну, если так любите ходить и ног своих не жалко – то, пожалуйста».

По дороге выяснилось, что живёт Варя с престарелыми родителями в соседней деревне Воскресенке, в четырёх километрах от Каменки. Три раза в неделю ходит в Каменку, разносит почту и пенсии. Как работа? Да нормально, раньше вот сумка газетами да журналами забита была, два захода делала, а писем сколько писали, а открыток по праздникам!.. Сейчас же с маленьким рюкзачком за спиной ходит, вся, как вы сказали, корреспонденция в нём умещается. Почему муж такую молодую и красивую не встречает и не охраняет? А нету потому что мужа. Почему? Так вот получилось.

Максимов всё больше расспрашивал, а Варя отвечала односложно и, как показалось Максимову, неохотно. Они шли рядом, встречались взглядами, и каждый раз при этом у Максимова делалось сухо во рту.

Воскресенка объявилась за поворотом. Не деревня – деревенька. Пять домов, где остались и живут люди. Остальные брошены, кое-где окна заколочены. Варя одна работающая, все другие – пенсионеры. Давно бы не стало этой деревеньки, но через Воскресенку пролегает шоссе, дорога, а где дорога, там, известно, и жизнь. Пусть вот и такая, чуть теплящаяся.

- Как же вы живёте в этой глухомани? – невольно вырвалось у Максимова.

И лишь тогда Варя разговорилась: горячо и искренне (это Максимов почувствовал) стала защищать свою Воскресенку. Как красиво здесь летом, ягод, грибов море, а какая вода в здешней речке, чистая и светлая!.. Варя внезапно замолчала. Максимову показалось, что она застыдилась вдруг своей горячности.

По дороге назад, в Каменку, Максимов думал: «Кержачество какое-то – глушь, счастье оттого, что свет не отключают, тридцатилетняя красивая женщина, с фигуркой, как у манекенщицы, одна, с наверняка выжившими из ума родителями… Не понимаю».

… А комплектующие для компьютера всё не находились. Николай Иванович, уже не разводя извинительно руки, сказал, что ещё день подождём и если опять не дождёмся, то пусть Максимов составляет список, чего надо, и сам Николай Иванович, «самолично», так он выразился, поедет в город и привезёт всё что требуется для этой… этого компьютера. За разговором с ним сидели, пили чай, и странно: Николай Иванович никуда не спешил, по обыкновению. Максимов спросил о Варе.

- Кто такая, спрашиваете? – Николай Иванович оживился. – Сам сколько лет её знаю, не могу понять. Меня на это хозяйство поставили, год отработал, она из города вернулась. Да! Она ведь техникум закончила строительный, у вас там года три прожила. Вроде бы и замуж выходила, а может, и нет. Врать не буду. И вот уже… да, восьмой год почту разносит. Сколько раз предлагал ей к нам перебраться, жильё есть, мужа тебе, говорю, найдём непьющего, ну, то есть в меру. В район её звали – она на хорошем счету, ответственная. Нет, упёрлась. Как я родителей брошу? И Воскресенку свою люблю… Чудачка! Но и любят её у нас, и ценят. И в грязь, и в пургу, всегда работу исполняет. Хорошо, если попутка подвернётся, а так, пешочком. А психолог, какой! Пенсии, когда задерживали месяцами, она с каждым старичком, с каждой бабулькой посидит, поговорит о жизни, успокоит.

Максимов поймал себя на мысли, что ему приятно это слышать, будто хвалят близкого, родного ему человека.

Ночью Максимов не мог долго уснуть, то беспрестанно ворочался, то упирался локтем в подушку и глядел в небо. Но всё же уснул и спал глубоко, без сновидений, а проснулся, уже поздним утром, сразу вспомнил вчерашнее и произнёс вслух: «Варя! Варенька!» И подумал, что вот этот неухоженный, но ставший привычным номер, это окно с видом на таёжные отроги, этот странный солнечный ноябрь, и что ему ещё нет сорока лет и он сегодня увидит Вареньку, - всё это несказанное счастье и радость.

Была опустошена сигаретная пачка, были и закончились разговоры с Николаем Ивановичем: «Всё, завтра самолично еду», с главным инженером, с какими-то опохмелившимися мужиками, звавшими составить компашку, - теперь на лавочке у клуба, наискосок от конторы, рядом с Максимовым сидели пацаны школьники, обменивались жетончиками, а Максимов продолжал наблюдать за улицей, ощущая, как медленно и тяжело бьётся сердце. Она появилась ближе к обеду, прошла в контору. Максимов отсчитал до шестидесяти и, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать, пересёк улицу и зашёл следом.

Под почтовое отделение была отведена комната в конце тёмного коридора со скрипучими половицами. «Можно?» – открывая дверь, спросил Максимов. Варя, не успевшая ещё снять тёмно-зелёную куртку-пуховик, стояла у барьерчика, разделявшего комнату. Максимов подошёл к ней, она поздоровалась с ним, коротко взглянув, и ещё старательнее стала разглядывать какие-то бланки, квитанции, но Максимов почувствовал, как что-то забилось в ней, заметалось, затрепетало, как она готова была броситься бежать куда глаза глядят. Но было поздно, он стоял перед нею и тихо говорил: «Здравствуй, Варенька…»

Она отстранила от лица прядь волос, он впервые видел её так близко, ощущал её дыхание, посмотрела на него уже долгим внимательным и серьёзным взглядом. Максимов взял её руку и спрятал в своих ладонях. Румянец, едва заметный, всё сильнее стал заливать её лицо. Она вздохнула и так же тихо (тихо было на всём белом свете!) произнесла: «Я не спала всю ночь…»

Ранние ноябрьские сумерки уже заволокли воздух синеватой мутью, когда они вошли в дом и осторожно, стараясь не шуметь, прошли в Варину комнату. До этого по дороге сюда, в Воскресенку, они часто останавливались, целовались, говорили о том, что нравятся друг другу ужасно, и, кажется, по-прежнему всё вокруг молчало и по шоссе не проехало ни одной машины.

В комнате её было чисто, опрятно и… неуютно. Одиночество было разлито по всей комнате. С отчаянным его запахом не справиться никакому, даже самому изысканному парфюму.

- Родители в той половине живут, - сказала Варя. – Старенькие они у меня совсем. Я ведь у них последыш. Братья старшие – один в Кемерове живёт, в школе работает, а другой на Севере. Там служил, там после армии и остался, семьёй обзавёлся. А я вот с моими старичками… Сейчас, наверное, у Половниковых в карты играют. О! У них там такие страсти – спорят, обижаются, если проиграют, как дети.

И замолчала, подошла к окну. Он обнял её и жадно поцеловал в неподвижные, припухлые губы. И через мгновение они ответили ему и всё объяснили. И успели сказать:

- Выключи свет…

…Светила луна, слышно было, как лениво переругиваются собаки. Недавно пришли Варины родители, и, кажется, старик был навеселе, о чём-то шумел, пытался затянуть песню, но старуха увела его в глубь дома и всё в нём опять стихло.

Они лежали на кровати, и Варя шёпотом рассказывала о том, как в детстве мечтала стать архитектором: в школьной библиотеке в Каменке, там она училась, наткнулась на красочную книгу-альбом с названием «Архитектура – застывшая музыка», как поразили её рисунки и снимки, как после восьмого класса поехала в город и поступила в строительный техникум, закончила его и собиралась учиться дальше, но… «не ходите, девки, замуж»… жили в общаге, детей не хотел, пил, потом стал колоться… бросила всё и вернулась в свою Воскресенку. И вот уже семь лет, как разносит почту. Ей ещё повезло, – сколько сейчас безработных в той же Каменке. Мужики пьют, молодёжь, вслед за городом, дрянью всякой ширяется. Поумирают старички и старушки, и не с кем будет поговорить.

- А я, правда, люблю с ними говорить. Начнут вспоминать, как раньше жили: ничего не было, а радость была, говорят. И песни пели трезвые – от души, не от хмеля, работали, друг другу не завидовали… Днём хорошо. Общаешься, говоришь, а вот вечерами… в волчьем хоре хочется солировать…

Голос у Вари дрожал, был как-то отчётливо звонок, но Максимов почувствовал, что она плачет. Он склонился над ней, провёл ладонью по её горячей от слёз щеке и с пронзительным чувством жалости и нежности к ней стал целовать в глаза, шепча какие-то бессвязные слова утешения.

Длинная деревенская осенняя ночь была на исходе. В предрассветный час, как это всегда бывает, сгустилась темнота и на небе проступили новые звёзды. Максимову опять, как и прошлой ночью, хватило трёх часов глубокого, покойного сна, чтобы выспаться. Он лежал, боясь шевельнутся, боясь потревожить Вареньку, спавшую на его руке. Лежал и улыбался, переживая её близость, думал несвязно, и среди хаоса мыслей звучали рефреном запавшие в память чьи-то строки:

Всё то, что раньше с нами было,

Не существует. И теперь

Само грядущее открыло

Нам предназначенную дверь.

Сумел всё же рефрен остановить, – что за дрянь мне вечно запоминается, а любимого Бунина двух стихотворений наизусть не вспомню. Он стал представлять, как хорошо было бы жить с Варей здесь, в этой старой, но крепкой бревенчатой избе, рядом с тайгою, жить долго-долго. Забыть напрочь все эти компьютеры, все эти файлы, досы, вырваться из этой виртуальной реальности, а ходить на охоту с новым ружьём (он представил, как идёт на широких лыжах по тайге, и сердце его сжалось), научиться запрягать лошадь, косить траву… Постепенно, с рассветом, радость его улетучилась. Он расстроился от этих мечтаний, понимая, что не сможет изменить что-либо в своей жизни. Ночью он рассказал Варе, хотя она не спрашивала, но он был уверен, что хотела знать, рассказал о своей семье, о сыновьях, старший в следующем году заканчивает школу, а младший просто бредит футболом и уже объездил полстраны со своей командой. «Ты их сильно любишь», - не спросила, а утвердительно сказала Варя. И добавила: «Ты добрый и нежный, и у тебя всё ещё будет хорошо». И очень хорошо, очень кстати, что была ночь, ведь каким бы слабым и несчастным ни считал себя Максимов в этой жизни, мужские слёзы перед женщиной – это чересчур. Даже если ты лет двадцать не слышал таких слов.

Окно в комнате побелело. Заходили, задвигались за дверью Варины родители, стали затапливать печь. Проснулась Варя, и в глазах её искринки боролись с печалью.

От чая утреннего Максимов отказался, поздоровался и тотчас попрощался с родителями (кажется, старик, смурной и опухший, ничего не понял, решив, видимо, что этот высокий и черноволосый ему померещился), Варя вышла его проводить.

- Напиши мне письмо. Я всегда перед сном буду его перечитывать, - прошептала.

- Я приду сегодня, обязательно приду, - сказал Максимов.

В Каменке дожидался Максимова довольный и неловко стремящийся хитро подмигивать слезящимися глазами Николай Иванович.

- Нашлись детальки-то, вас дожидаются, а мы вас уж в розыск хотели объявлять. Список женщин наших свободных составили.

Царапнула боль в сердце. Холодно поприветствовал Николая Ивановича. Не подхватил шутливый тон. Да, действительно, всё в порядке, все комплектующие под рукой. За работу. Автоматические, выверенные движения. Интересно, какой это по счёту компьютер для него? А Варя? Стоп, стоп, не заводись. Дыши глубже, и руки успокоятся. А душа? Итак, добрались до программы. Без неё, этого набора символов, компьютер просто «железо». Заложить программу, что душу вложить. Сегодня у неё выходной, работает через день. Кочевряжиться здесь с настройкой до ночи, Николай Иванович поторапливает, – надоело ему всё это, понятно и объяснимо. А этот паренёк с весовой модуля понятливый, да и коллеги обучили его основательно. Если что, разберётся.

К обеду следующего дня всё было сделано, подключено. Каменка была приобщена к компьютерной цивилизации. Николай Иванович, наверное, от волнения зачем-то щёлкнул костяшками пальцев по экрану монитора.

После обеда был получен расчёт. Максимов стоял на крыльце дома приезжих с сумкой, ждал машину – кто-то из снабженцев модуля ехал в город. Стремительность и правильное направление событий, начавшееся после его возвращения из Воскресенки, продолжалось. Подъехала серая «Волга». «Значит, через три часа я дома», - подумал Максимов, усаживаясь на заднее сиденье. Он все эти последние часы, после запуска компьютера, видел себя как бы со стороны. Какой он заторможенный и безвольный. И не подошёл к Варе, когда увидел её, получая расчёт.

А дорога была славная. Ровная, гладкая, широкая, без встречных машин, и новая «Волга» без усилий шла сто сорок.

И промелькнули домики Воскресенки, Максимов обернулся и на миг зажмурился, а потом стал смотреть вперёд. «Вот так вот. Вот так вот», - приговаривал про себя. И всю дорогу потом молчал, лишь твердя, повторяя мысленно: «Напиши мне письмо, хоть две строчки всего…» И не понимал – то ли он к себе возвращался, домой спешил, то ли от себя убегал.