Наруто: Эпоха Призмы.

Сознание возвращалось рывками, словно старое радио, пытающееся поймать волну среди статического шума. Сначала пришла боль — тупая, пульсирующая в висках. Затем запахи: резкий аромат соли, гниющей древесины и влажной земли.

Парень попытался открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. Последнее, что он помнил — ослепительный свет фар и визг тормозов. Ему было пятнадцать, он только начал понимать, чего хочет от жизни... и в одно мгновение всё оборвалось.

Когда веки наконец разомкнулись, мир предстал перед ним в странном ракурсе. Песок был слишком близко. Каждая песчинка казалась огромным валуном. Он попытался опереться на руки, чтобы подняться, и замер, охваченный холодным ужасом.

Перед глазами были ладони. Маленькие, детские ладони с короткими пальцами, лишенные мозолей и шрамов, которые он успел заработать за свою недолгую жизнь.

— Что за... — голос сорвался на тонкий, детский писк.

Ишура — имя всплыло в голове само собой, вытесняя старое, ставшее ненужным — с трудом сел. Его шатало. Взгляд упал на отражение в луже, оставшейся после прилива. На него смотрел ребенок лет пяти. Прямые каштановые волосы свалялись от морской воды, а из-под челки поблескивали глаза цвета глубокой ночи. В чертах лица было что-то странное: тонкий, прямой нос, необычный разрез глаз — какая-то пугающая, холодная аристократичность, смешанная с мягким овалом лица.

Он чувствовал себя странно. Глубоко внутри, под ребрами, словно ворочался огромный, спящий зверь. Это не было просто сердцебиением. Это был жар. Тягучая, плотная энергия пульсировала в тандеме с кровью. Стоило просто подумать об этом, как кончики пальцев закололо, а в теле разлилась теплота, стремящаяся наружу. Энергии было слишком много для такого маленького тела, она давила изнутри, требуя выхода, но при этом дарила странное чувство умиротворения, а не жажду разрушения.

Ишура огляделся. Остров. Бесконечная полоса золотистого песка уходила в обе стороны, упираясь в непроходимую стену джунглей. Гигантские деревья, чьи верхушки терялись в облаках, переплетались лианами, создавая живой заслон. Ни паруса на горизонте, ни дыма костра, ни следов человеческой жизнедеятельности.

Тишина. Только крики незнакомых птиц и мерный рокот прибоя.

— Я один, — прошептал он, и это осознание ударило сильнее, чем смена тела.

Желудок сжался от голода, напоминая, что биологические потребности никуда не исчезли. Пятнадцатилетний разум в теле ребенка начал лихорадочно соображать. Смерть от голода на необитаемом острове — не та перспектива, ради которой стоит возвращаться с того света.

Он поднялся на ноги, ощущая непривычный центр тяжести. Сделал шаг, другой. Мышцы слушались плохо, координация пятилетки была сущим кошмаром для того, кто привык к своему росту.

Ишура направился к кромке леса. Нужно было найти пресную воду и укрытие до того, как солнце скроется за горизонтом. Глядя на то, как сумерки начинают сгущаться над джунглями, он понял: природа здесь не собирается быть гостеприимной.

В глубине чащи что-то глухо зарычало — звук был тяжелым и совсем не похожим на собачий лай. Ишура сжал маленькие кулаки. Жар внутри него отозвался мгновенно, концентрируясь в ладонях. Он не знал, что это, и не знал, как этим пользоваться, но это было единственное, что отделяло его от превращения в чью-то добычу.

Первая ночь на острове начиналась. И она обещала быть долгой.