Naruto: Хошигаки Кай

Дождь. Он начался бог знает когда и, казалось, никогда не кончится; не вода, а густая взвесь из праха и слез, что цеплялась за складки плащей, забивалась в трещины скал, сочилась по седым лишайникам на базальтовых стенах ущелья. Каньон, этот природный колодец, выточенный терпением реки, что давно ушла искать иное русло, являл собою идеальную гробницу для надежды. Воздух пах мокрым камнем, сырой землей и той особенной, едкой пустотой, что предшествует насилию.

Двое юношей, продрогших до костей, чьи дешевые, пропитавшиеся водой накидки отяжелели и огрубели, медленно пробирались по дну. Это были Яхико и Нагато. Первый, коренастый, с острым, как у ястреба, профилем, шел впереди, его шаг, несмотря на усталость, сохранял упрямую твердость. Второй, Нагато, хрупкий и бледный, с волосами цвета ржавчины, прилипшими ко лбу, прятал в глубоких впадинах глазниц глаза, чей необыкновенный рисунок еще никто из посторонних не видел. Их ноги вязли в холодной грязи, перемешанной с галькой; каждый шаг отдавался в теле тупой болью.

— Они придут, — сказал Яхико, его голос, сдавленный влажным воздухом, прозвучал как треск сухой ветки. — Они должны прийти. Слова о перемирии… их произнес сам Ханзо.

Нагато не ответил. Его взгляд, лихорадочный и рассеянный, скользил по черным, отполированным дождем склонам, по свинцовому потолку неба. Его тонкие пальцы, синеватые от холода, теребили край плаща. «Они придут, — подумал он. — Но в каком образе? Не как парламентеры, а как каменщики, чтобы замуровать нас заживо в этой каменной трубе». Это предчувствие было осязаемо, как слизь на коже.

Они дошли до условленного места — небольшой, относительно ровной площадки, где каньон чуть расширялся. И тогда дождь, словно по сигналу, усилился, превратившись в сплошную, ревущую стену. Сверху, с гребней ущелья, медленно, как призраки, начали проявляться силуэты. Десятки, сотни. Они стояли неподвижно, безмолвные и плотные, как скопище хищных птиц на карнизе. На самой вершине, под черным зонтом из промасленной бумаги, который держал оруженосец, возвышался Ханзо. Его доспехи отталкивали воду; маска на его лице казалась окаменевшей гримасой самой скалы. Рядом, чуть поодаль, плотной, дисциплинированной группой стояли люди в масках с звериными ликами и серых доспехах — ниндзя из отряда АНБУ Конохи. Во главе их, с перевязанной рукой и лицом, застывшим в выражении ледяного, бесстрастного расчета, стоял человек по имени Данзо. Его единственный глаз, холодный и не отражающий света, изучал дно каньона так, как энтомолог изучает насекомых, запертых в банке.

Яхико замер, его спина выпрямилась. Нагато почувствовал, как желудок его сжался в ледяной ком. «Это не встреча», — пронеслось у него в голове. «Это выставка. Нашей гибели».

— Ваша шайка, — голос Ханзо, резкий и сухой, как удар хлыста, прорезал шум ливня, — в последнее время доставила нам много проблем… Яхико. Ты лидер, а значит, умрешь сегодня.

Они не успели вымолвить ни слова, как с противоположного склона, из-за глыбы камня, двух других фигур в таких же серых плащах вытолкнули вперед. Между ними, с заломленными за спину руками, шла девушка с синими, как незабудки, волосами, теперь слипшимися и темными от воды. Конан. Ее рот был затянут кляпом из грубой ткани, а глаза, широко раскрытые, искали внизу своих товарищей. Острие куная упиралось ей в висок.

Ханзо медленно поднял руку. — Попробуете что-нибудь выкинуть, и девчонка умрет»

— Что?! — крики Яхико и Нагато слились воедино, короткий, сорванный звук отчаяния, поглощенный каменными стенами.

— Будешь хорошим мальчиком, и я гарантирую вам жизнь! — продолжал Ханзо, и в его голосе прозвучала отвратительная, театральная патетика. Он сделал легкий жест. Один из его людей метнул вниз кунай. Оружие, описав короткую дугу, воткнулось в грязь в двух шагах от ног Нагато, рукоятью вверх, трясясь от удара. — Эй, красноволосый. Немедленно зарежь Яхико этим кунаем!

Тишина, наступившая после этих слов, была гуще крика. Шум дождя отступил, превратился в отдаленный гул. Нагато смотрел на кунай. Лезвие, полированное и узкое, сверкало тусклым, больным светом в этом сером мире. Он смотрел на Яхико, чье лицо стало похоже на восковую маску. Он смотрел наверх, на Конан. Она вырвала голову из рук державших ее, кляп съехал у нее на подбородок.

— Нагато, даже не думай! — ее голос, хриплый и надрывный, рухнул вниз, как раненная птица. — Бросайте меня и уходите!

Яхико повернулся к нему. Капли дождя стекали по его щекам, как слезы, но его глаза были сухи и невероятно спокойны. Он шагнул ближе, сократив расстояние между ними до протянутой руки. Его губы едва шевельнулись. «Убей меня».

Нагато не пошевелился. Внутри него все застыло и разбилось на мелкие, острые осколки. Мысли не текли, а сыпались, обжигая изнутри. «Я просто хочу, чтобы они жили… Конан. Яхико. Чтобы они видели солнце. Чтобы их плащи высохли у огня. Какая бы боль ни ждала меня самого… какая бы грязь ни легла на мои руки… Но эта сталь… она войдет в его плоть, которую я знаю. В грудь, что дышит рядом. Он упадет в эту грязь, и его кровь смешается с этой дождевой водой. И я останусь стоять здесь, с окровавленными пальцами, а они сверху будут смотреть. И Конан будет смотреть».

— Поторопись, или умрет девчонка! — рявкнул Ханзо, и в его тоне уже не было игры, только сталь нетерпения.

Звук был негромким, но отчетливым: хвать. Пальцы Нагато, бледные и длинные, словно живые существа отдельно от его воли, сомкнулись на шершавой, оплетенной шнуром рукояти куная. Он выдернул его из земли. Холод металла пронзил его ладонь, дошел до самого затылка. Он поднял руку. Лезвие задрожало в воздухе, описывая мелкие, хаотичные круги. Перед ним стоял Яхико, смотревший ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни упрека, лишь решимость, твердая и ясная, как алмаз.

— НЕЕЕЕТ! НАГАТО! — крик Конан разорвал пелену.

Этот крик стал спусковым крючком. Нагато занес руку для удара, движение тупое, нелепое, лишенное всякого мастерства, чистое воплощение ужаса. И в этот миг Яхико, вместо того чтобы отшатнуться, рванулся вперед. Вперед, всем телом, с такой стремительной силой, что казалось, он не принимает удар, а сам атакует этот кусок стали. Грудь его встретила острие с глухим, чавкающим звуком, похожим на то, как мокрая ткань рвется о гвоздь.

Нагато почувствовал в руке страшное, мягкое сопротивление, а затем — резкое проскальзывание вглубь. Теплота хлынула на его пальцы, немедленно смешавшись с холодным дождем. Яхико рухнул на него, тяжело, всей своей массой. Нагато, не выпуская рукояти, вонзившейся в тело друга, едва удержал равновесие и медленно, как в кошмарном танце, опустился с ним на колени в ледяную жижу.

Яхико лежал у него на руках, его дыхание стало быстрым, поверхностным, с булькающим звуком где-то внутри. Он поднял взгляд. Его глаза, еще мгновение назад такие ясные, теперь затуманивались, но в них все еще горел последний, неугасимый огонь.

— Живите… — прошептал он, и кровь выступила у него в уголке рта, алая на фоне синевы губ. — Ты и Конан… должны выжить… —Он сделал страшное усилие, чтобы вдохнуть. —Ты… спаситель… мира… Я верю… ты принесешь истинный…

Фраза оборвалась. Свет в его глазах не погас, но ушел куда-то вглубь, стал далеким и безразличным, как свет звезды. Его голова откинулась на руку Нагато. Тяжесть безжизненного тела стала абсолютной, окончательной.

— ЯХИКО! — этот крик уже не принадлежал Конан; он вырвался из самой глубины каньона, из камня, из дождя, из сгущавшегося над ущельем мрака.

Но Нагато его не слышал. Весь мир для него съежился до точки: до веса на руках, до липкой теплоты, растекавшейся по его коленям, до лица Яхико, внезапно ставшего чужим, восковым, предметным. Что-то внутри его черепа тихо щелкнуло, как переключается шестеренка в сложном, долго молчавшем механизме. Он осторожно, почти бережно, положил тело на землю. Пальцы его, окровавленные, разжались, отпустили рукоять куная, торчавшую из груди друга. Он поднял голову.

То, что последовало за этим, не было криком в обычном понимании. Это был звук разрывающейся ткани мира, хрип, вырвавшийся из самых недр земной толщи, где ни свет, ни воздух не смеют проникать. Нагато, все еще стоя на коленях в осклизлой грязи, с телом Яхико, распростертым у его ног, подобно жертвенному агнцу, закинул голову. Рот его был раскрыт, но горло не дрожало; звук, казалось, возникал помимо его воли, прямой проекцией душевной муки в физическую плоскость, как пар, вырывающийся из раскаленного котла. Он длился недолго, этот первобытный рев, и сменился странной, леденящей тишиной, когда дыхание Нагато стало ровным и глубоким, как движение поршней в некоем новом, только что запущенном механизме.

Он поднялся. Движение было медленным, механическим, будто его суставы были скованы не холодом, а слоями отвердевшего воска. Его глаза, обычно скрытые в глубоких впадинах, теперь были широко раскрыты. И в них, в этих глазах цвета увядшей фиалки, заколебался, прорезался, застыл концентрическими кругами узор неземной сложности — Риннеган. Он не светился в пошлом понимании этого слова; он скорее поглощал тусклый свет каньона, превращая его в холодное, бездонное сияние, подобное отсвету далекой галактики на полированной поверхности обсидиана.

«Они пришли за нашими жизнями, — пронеслось в его сознании, ясно и отчетливо, как диктовка писца. — Они обменяли слово на лезвие. Они превратили надежду в западню. Значит, язык слов исчерпан. Остался язык боли».

Сверху, с гребня, где под черным зонтом замер Ханзо, прозвучала одна-единственная команда, сухая и отточенная, как лезвие серпа:

— Убить.

Силуэты на краю ущелья дрогнули и рухнули вниз, десятки теней, сорвавшихся в полет. Не падение, нет — контролируемое, стремительное скольжение по мокрым скалам, мелькание подошв, приглушенный стук когтей-кошек о базальт. Засвистели в насыщенном влагой воздухе первые кунаи, завертелись, словно стальные осы, взрывные печати на пергаменте, привязанные к рукоятям. Весь этот смертоносный рой устремился к одинокой фигуре у подножия каменной трубы.

Нагато не пошевельнулся. Он лишь слегка приподнял ладонь. И пространство перед ним… изогнулось. Нет иного слова. Оно сжалось, как лист бумаги под паяльной лампой, образовав невидимую, но абсолютно плотную линзу. Кунаи, долетев до этой незримой границы, остановились в воздухе, зависли, задржав от напряжения, и рухнули в грязь с глухим, бессильным стуком. Печати взорвались, но вспышки огня, вместо того чтобы ринуться вперед, были смяты, сплющены в яркие, быстро гаснущие блинчики света, не причинив вреда даже мокрому плащу юноши.

— Но как?! — донесся снизу растерянный выкрик одного из шиноби Дождя, уже достигшего дна каньона и выхватывавшего меч. — Он отразил их!

Нагато повернул к нему голову. Взгляд Риннегана, лишенный всякой эмпатии, скользнул по фигуре врага, изучая его, как анатом изучает препарат. Он сделал шаг. Потом другой. Его ноги, обутые в стоптанные, промокшие сандалии, шлепали по жиже. Он не бежал. Он шел. Прямо на наступающих. Еще один залп метательного оружия — и снова тот же эффект: сталь и огонь отскакивали от невидимой сферы, центр которой находился в его груди.

Он прошел сквозь первую шеренгу. Не уворачиваясь, не блокируя. Его рука, бледная и жилистая, взметнулась, пальцы сложились в причудливую печать. Земля под ногами двух шиноби внезапно вздыбилась, не как удар, а как судорога самой породы. Каменные глыбы, словно челюсти чудовища, сомкнулись вокруг их лодыжек с сухим, костоломным хрустом. Их крики смешались с яростным ревом подоспевших ниндзя Конохи, тех самых, серых и безликих, что стояли рядом с Данзо.

Один из них, коренастый, в маске с оскалом кабана, метнулся вбок, его руки мелькали, выписывая в воздухе светящиеся символы. «Огненный стиль: Техника Пламени Дракона!» — но могучий клуб огня, вырвавшийся из его губ, на полпути встретил водяной вихрь такой же мощности, возникший из ниоткуда, из влажного воздуха самого каньона. Столкновение стихий породило облако обжигающего пара, в котором зашипели и упали на землю, израненные собственными осколками, еще трое нападавших.

Ханзо, наблюдавший сверху, не дрогнул. Лишь уголок его глаза, видимый сквозь прорезь маски, сузился. «Неплохо, паренек, — пробормотал он так, что слышал только его оруженосец. — Талантлив. Ухитрился выжить в этом пламени».

Пока Нагато, двигаясь словно во сне, пробивался к склону, где держали Конан, его ноги ступили на участок земли, казавшийся ничем не примечательным. И в тот же миг из-под грязи вспыхнул ослепительный свет — заранее начертанные взрывные печати, активированные давлением. Огненный шар, горячий и плотный, как ядро раскаленной печи, поглотил его по пояс.

— Теперь всё! — рявкнул кто-то из людей Ханзо.

Когда дым и пар рассеялись, Нагато все еще стоял. Ниже колен его штанины и плоть обуглились, почернели, издавая сладковато-приторный запах горелого мяса и шерсти. Кожа лопнула, обнажив багровую, сочащуюся лимфой ткань. Но он не упал. Он сделал еще шаг. Сквозь обгоревшие ремни сандалий было видно, как мышцы на его икрах судорожно подрагивают, но несут вес. Он поднял взгляд. Его глаза, эти странные концентрические круги, встретились со взглядом Ханзо поверх всей этой бойни.

— Хех… — хрипло выдохнул лидер Скрытого Дождя. — Вижу, не всё так просто… Милые глазки.

«Конан, — думал Нагато, и мысль была холодной иглой в кипящем мозгу. — Береги тело Яхико. Отойди. Отойди далеко».

А вслух, голосом, в котором не осталось ничего человеческого, лишь металлический лязг решимости, он произнес:

— Довольно.

Его руки, пальцы на которых были испачканы смесью грязи, крови Яхико и собственной опаленной плоти, сошлись перед грудью. Печати, которые он стал складывать, были не из арсенала обычного ниндзя. Они были древними, угловатыми, каждый изгиб пальца словно выламывал сустав, заставляя хрустеть кости. Чакра, которую он стал извергать из себя, была не синей, не белой. Она была черной. Черной, как смола, и холодной, как межзвездная пустота. Она клубилась вокруг него, и земля под его обгоревшими ступнями начала вибрировать, затем — дрожать, а потом — расходиться трещинами.

— Уничтожить! — заорал Данзо, и его серые псы бросились в последнюю, отчаянную атаку.

Но было поздно.

Нагато вогнал последнюю печать ладонями в землю у своих ног и выкрикнул слова, от которых содрогнулся самый воздух, и даже бесконечный дождь, казалось, замер на миг в падении:

— Техника призыва: Статуя Демона-Еретика!

Грохот был таким, будто каньон, эта древняя рана на теле земли, решил сомкнуться. Земля вздыбилась, выгнулась горбом, и из разверзшейся бездны, из черноты, пахнущей серой и тлением веков, поднялось Оно.

Это не было существом в понятном смысле слова. Это была концепция уродства, высеченная в материи, которую не рождала природа. Гигантская, сгорбленная фигура, больше похожая на иссохший, скрученный в мучительной гримасе ствол неведомого дерева, чем на человека. Ее кожа — если это можно было назвать кожей — была темного, болезненного цвета, испещрена узлами и трещинами. Десять пустых глазниц зияли на лице, лишенном рта, но отчего-то кричащем в безмолвии. Оно не двигалось. Оно просто было, и самого его присутствия хватило, чтобы у нескольких шиноби, стоявших ближе всех, из ноздрей и ушей хлынула кровь, и они рухнули, сраженные одним лишь подавляющим ужасом.

— Нагато, только не это! — крикнула Конан, и в ее голосе был не страх за себя, а ужасное, давнее знание, пророчество, сбывающееся на ее глазах.

Но механизм был запущен. Из спины чудовищной статуи, с шипением, напоминающим выход пара из перегнутого шланга, вырвались длинные, черные, заостренные выросты. Они не искали цели вокруг. Они рванулись к единственному живому существу, которое их призвало. И вонзились. В спину Нагато. Прямо в позвоночник.

Он не закричал. Он взвыл. Это был звук, по сравнению с которым его предыдущий рев казался стоном. Его тело выгнулось дугой, сухожилия на шее натянулись, как канаты. Черные штыри вошли в него, и по ним, видимым почти материально, хлынула из него жизнь. Цвет быстро покидал его кожу, делая ее прозрачной, пергаментной. Волосы, и без того тусклые, словно выцвели окончательно. Он истощался на глазах, как свеча, сгорающая за минуту.

А статуя оживала. Пасть, которой, казалось, не было, разверзлась внизу лика. И из нее, с тихим, жутким звуком «шхух», вырвался призрачный дракон. Он не был плотью. Он был сплетен из сияющего, полупрозрачного, лилового тумана, и тянулся за ним шлейф такого же вещества, холодного и липкого на вид. Он помчался над полем боя, извиваясь, не касаясь земли.

Первый шиноби, которого он задел, даже не крикнул. Он просто замер, его глаза остекленели, и из его раскрытого рта потянулась та же сияющая субстанция, что составляла тело дракона, — его душа, высасываемая, как вода через соломинку. Тело упало в грязь с мягким шлепком. Затем второй. Третий.

— Это еще что такое?! — проревел Ханзо, и в его голосе впервые зазвучала не расчетливая жестокость, а животный, неприкрытый страх.

Паника, холодная и липкая, как слизь, поползла по его рядам.

— БЕГИТЕ, ГЛУПЦЫ! — закричал он уже своим людям, отступая от края. — КОСНЕТЕСЬ ИХ — СРАЗУ ПОГИБНЕТЕ!

Но дракон был быстр. Он проносился сквозь тела, не встречая сопротивления, оставляя после себя лишь быстро холодеющие оболочки. Воздух наполнился тихими вздохами — последними выдохами десятков мужчин. Нагато, стоя на коленях теперь, с черными шипами, торчащими из его спины, как жуткие струны, связывающие его с колоссом, тяжело, хрипло дышал. «Хха… Хха…» Каждый вздох давался ему ценой неимоверных усилий, каждое биение сердца отдавалось в висках пульсацией черной, вязкой боли.

Конан, которую бросили ее захватчики, кинувшись в беспорядочное бегство, подбежала к нему. Она не решалась прикоснуться. Ее глаза, огромные от ужаса, перебегали с его иссохшего, постаревшего на десятилетия лица на уродливую статую, на поле, усеянное свежими трупами.

— Нагато… — прошептала она.

Он повернул к ней голову. Его глаза, Риннеган, все еще горели в глубоких, потемневших глазницах, но свет их был теперь болезненным, лихорадочным.

— Ууу-ууо-ооа-ааа! — вырвался у него еще один крик, уже не от боли, а от невыносимой тяжести владения этой силой, от ощущения, что его собственная душа вытекает вместе с душами убитых.

Ханзо, отступивший на безопасное расстояние, наблюдал с противоположного скального выступа. Его аналитический ум, отбросив панику, работал с ледяной скоростью. Он видел иссохшую фигуру юноши, державшего на привязи демоническую статую. Видел мертвого Яхико. Видел Конан, склонившуюся над ними. И его губы под маской искривились в гримасе, в которой было и досада, и невольное, зловещее уважение.

«Стало быть, настоящим лидером был ты, — думал он, его глаза сузились. — Кто бы мог подумать… Еще и Риннеган? Миф, ходячий по земле. Не союзник. Не препятствие. А чума».

Он больше не был правителем, оценивающим угрозу. Он был хищником, понявшим, что добыча слишком опасна, чтобы брать ее сегодня. И хищник знал, когда надо уходить.

— До встречи, мессия, — пробормотал он так тихо, что слова утонули в шуме возобновившегося с новой силой дождя, смывавшего кровь с камней. Его руки сложились в знакомую, отработанную тысячу раз печать. — Техника перемещения!

Облако густого белого дыма, резко пахнущего серой и горелой травой, вырвалось на месте, где он стоял, и, рассеявшись, не оставило ничего, кроме вмятины в мокром мху. Он исчез, предоставив своим немногим уцелевшим воинам спасаться как придется, а молодому богу в каньоне — разбираться с первой, страшной жатвой его нового, беспощадного мира.