Наруто: Тень Мадары Учиха

Солнце висело над стройкой, как раскалённый гвоздь, вбитый в бледное небо. Артём, сгорбившись под тяжестью мешков с цементом, чувствовал, как пот смешивается с пылью, превращая кожу в грубую пергаментную карту. Его руки, исцарапанные арматурой, дрожали от усталости; каждый шаг отзывался тупой болью в пояснице. Грохот бетономешалок, крики бригадира, свист ветра в лесах — всё слилось в монотонный гул, словно сама жизнь стала фоновым шумом. Он мечтал лишь о ванне, где вода смоет не только грязь, но и тяжёлый груз долгов — за квартиру мамы, за учебу сестры...

И тогда случилось это.

Сначала — тишина. Резкая, как обрыв струны. Артём замер, инстинктивно втянув воздух, и посмотрел вверх. Время споткнулось. Стальная балка, сорвавшаяся с крана, плыла вниз, вращаясь в лучах солнца, словно серебряная молния, застрявшая в янтаре.

Крики донеслись запоздало: «Беги!» — но ноги приросли к земле, словно корнями вросли в бетон. Страх сковал мышцы ледяными кольцами; в горле застрял ком, горячий и плотный, как расплавленный металл. Он успел заметить, как тень балки лизнула его ботинок, как воздух вздрогнул от её падения...

И уже в следующий момент всё изменилось. Больше никакой стройки не было, вместо этого перед глазами парня красовалась сплошная тьма.

Однако темнота не была пустотой. Она пульсировала, как живой организм, обволакивая со всех сторон густой, вязкой субстанцией. Артём попытался вдохнуть — лёгкие не наполнились. Руки, протянутые вперёд, не нащупали ничего, кроме холодной, шелковистой пустоты. Он понял: тело осталось там, под балкой. Здесь же парило лишь ощущение себя — лёгкое, эфемерное, как дым от потухшей свечи.

«Мама...» — мысль пронзила тьму, оставив после себя дрожащий след. Он видел её лицо — морщинки у глаз, которые она прятала под слоем пудры. Слышал смех сестры, звонкий, как колокольчик, который теперь, наверное, разбился на осколки. Больше он не сможет их обнять.

Даже не успеет извиниться за ссору в прошлое воскресенье...

Внезапно вдали замаячил свет — не точка, а самый настоящий разлом, который словно кто-то разорвал ткань реальности острым когтем. Артём почувствовал, как его тянет к нему, неумолимо и мягко, словно течение подхватило опавший лист. Сопротивляться как будто бы было бесполезно.

Разлом оказался порталом в бескрайнюю галерею миров. Миллиарды сияющих сфер висели в космической бездне, переливаясь всеми оттенками бытия.

В одной — паруса, пробитые ядрами, рвались под крики «На абордаж!», и запах соли смешивался с железным привкусом крови. В другой — девочка в клетчатой юбке смеялась, ловя кленовые листья, а ветер развевал её рыжие косы. Третья пылала: города рушились в пламени, и чудовища с кожей из лавы шагали по руинам, оставляя за собой реки расплавленного стекла...

Артём заворожённо наблюдал, как миры рождались и умирали в танце света и тени. Здесь время текло иначе — прошлое, настоящее и будущее сплетались в узоры, понятные лишь вселенной. Он чувствовал их — эмоции, запахи, биение сердец — как вибрации, пронизывающие душу. На мгновение боль от потери родных притупилась, уступив место изумлению.

Но размышления прервал вихрь — слепой, хаотичный, рождённый между мирами. Он схватил Артёма, как ребёнок хватает мотылька, и понёс к краю разлома. Там мерцала сфера, тусклая на фоне других, её поверхность покрывали трещины, словно паутина.

«Нет!» — попытка вырваться оказалась смешной. Вихрь не слушал. Артём увидел последний кадр — мать, плачущую у фотографии в чёрной рамке, — и затем его швырнуло в сияющий тоннель.

Мир, в который ворвалась душа Артёма, дышал чакрой — энергией, сплетённой из физических и духовных сил. Здесь воздух трепетал от невидимых нитей, связывающих землю с небом, а каждый камень помнил удары клинков и взрывы свитков.

Шиноби, постоянно вступающие в битвы и выполняющие самые разные задания, правили этим хаосом: их тела, закалённые как сталь, прошли через многое, их руки складывали ручные печати и порождали разные стихии, а их ноги дробили скалы в пыль. Деревни, спрятанные в горах и лесах, ковали из детей оружие, а на картах мира кровь высыхала быстрее чернил. Не зря же все эти земли давно прознали на себе ужасы целых трёх мировых войн.

А ведь Артём, как незримый призрак, проносился сквозь этот ад, не понимая, куда его влечёт рок…

Его душа, словно стрела, выпущенная из лука времён, рассекала реальность. Звуки распадались на частоты, недоступные человеческому уху; свет превращался в радужные шлейфы, как будто кто-то размазал акварель по стеклу вечности. Пустыня встретила его безмолвием — золотые волны песка, вздымающиеся до горизонта, каменные исполины, изъеденные ветром до скелетоподобных форм. Артём не чувствовал жары, не слышал шепота дюн, но ощущал некое направление — словно невидимая рука вела его к точке, где сходились нити судеб.

Он примчался к месту, где пустыня содрогалась от напряжения. Тысячи шиноби стояли в боевых построениях, все они происходили из разных Скрытых Деревень, но объединило их то, что на лбу они носили специальный протектор с иероглифом. Этот иероглиф означал то, что они шиноби и воевали прямо сейчас на одной стороне.

Между тем, воздух гудел от чакры, заряженной до предела: одни сжимали кунаи, обёрнутые взрывными печатями, другие напрягали пальцы, готовя дзюцу. Под ярким солнцем блестели клинки мечей.

Все взгляды, острые как лезвия, были устремлены вверх. На вершине каменной глыбы, похожей на клык древнего зверя, стояла фигура в бинтах и тёмных штанах. Его кожа, просвечивающая сквозь пропитанную маслом ткань, была мертвенно-бледная, как у трупа. Но больше всего пугали глаза — зрачки, наделённые одним серым оттенком, плавали в бездонной черноте склер, как две полные луны в ночи. Это был воскрешенный, кукла в руках одного безумного шиноби, который оживил его с помощью запрещённый техники под названием Эдо Тенсей.

А ведь в прошлом он был известным, как второй глава Деревни Скрытого Камня, Цучикаге Муу!

И рядом с ним возвышался гроб. Не просто ящик из досок, а как будто бы знак смерти для остальных...

Армия шиноби внизу замерла. Они не знали, кто спит в гробу, но их инстинкты вопили об опасности. Это касалось абсолютно всех, и сильных, и слабых. Даже пятый Казекаге и третий Цучакаге ощущали неимоверную угрозу.

А воскрешенный второй Цучикаге тем временем, быстро встал перед деревянным гробом и сложил ручную печать, заставив поверхность гроба мигом потрескаться.

Артём, невидимый и беспомощный, парил над этим безумием. Его душа, уже давно не привязанная к прежнему миру, внезапно ощутила толчок — словно вихрь схватил её и понёс к гробу. Последнее, что парень успел почувствовал — трещину на крышке гроба, из которой волной вырвалась могучая сила…

Таким образом, душа Артёма оказалась прямо в эпицентре жестокой войны между шиноби!

Пролетев сквозь древесину, парень не успел вскрикнуть — тьма снова поглотила его, но на этот раз не пульсирующая, а плотная, обволакивающая, словно жидкий обсидиан. Он чувствовал, как его переполняет доселе невиданная сила...

Воздух ворвался в лёгкие с шипением раскалённого металла. Артём вздрогнул, ощутив тяжесть костей, кожи, мышц — всего того, чего не должно быть у призрака, коим он был секунду назад. Глаза, слипшиеся от времени и праха, он открыл с трудом, и первое, что увидел — трещину в крышке гроба, сквозь которую пробивался солнечный свет. Запах гнили, ладана и крови ударил в ноздри, а в ушах зазвучал гул — то ли ветра, то ли чьих-то голосов снаружи.

Но прежде чем он успел понять, где находится, волна воспоминаний накрыла его с силой цунами.

Эти воспоминания были ему очень знакомы. Все они были связаны с одним персонажем аниме, которое он когда-то смотрел.

Эти воспоминания неожиданно принадлежали Мадаре Учихе!

Весь его путь от юных лет до старческих мгновений! Все его техники и весь его боевой опыт!

Артём закричал, но голос утонул в рёве эпох. Его сознание, хрупкое, как осенний лист, рвалось под тяжестью чужого безумия. А как иначе?

Душа обычного парня столкнулась с душой могущественного шиноби. Артём смог почувствовать всё, что пережил в своё время Мадара.

Однако их души почему-то не боролись. Всё было как раз наоборот, их души по неизвестным причинам слились!

Артём больше не пытался отгородиться от потока чужих эмоций, это теперь были фактически уже его эмоции. Гордость, острая как клинок. Боль, глубже, чем бездна. Одиночество, превратившее сердце в камень. Столько воспоминаний даже могли свести с ума!

«Но я не могу быть им, — пытался убедить себя Артём, но голос тонул в рёве сражений. — Я не хочу этого!»

Но тело больше не принадлежало ему одному. Мускулы, созданные техникой Эдо Тенсей, напряглись; Чакра, тёмная и густая, как смола, закипела в жилах, и Артём понял — даже сейчас, в этой чужой плоти, он чувствует. Каждую искру огня, готовую вырваться из глотки, каждую вибрацию земли под ногами.

А всё потому что теперь он — Учиха Мадара!