Наряд вне очереди

Брату Тимуру, который придумал Казимира

За подслеповатым окном старой корейской фанзы*, временно служившей командиру Особого взвода чем-то вроде штаба, дождь, мелкий, холодный и противный, как чай, забытый в кружке на три дня, стучал по крыше и стенам.

Старшина Степан Нефедов сидел за походным столом, наспех сколоченным из нескольких патронных ящиков, и смотрел на ворох рапортов так, будто это была не стопка бумаг, а только что обнаруженное гнездо кампфмагиров. В зубах у него догорала «казбечина» – пепел с папиросы старшина уже минут пять забывал стряхнуть. Голова гудела от попыток вспомнить, сколько именно патронов с заговоренным серебром было израсходовано при зачистке бункеров под Крестовой горкой, и как это количество увязать с числом уничтоженных вражеских магов. Цифры плясали перед глазами, сливаясь в причудливую руническую вязь. Нефедов чувствовал, как у него медленно, но верно закипает мозг. Казалось, еще немного – и из ушей пойдет густой пар, как от забытого над огнем чайника.

«Отчет о ликвидации аномалии «Мидгардсорм» … Так, ну это понятно. А тут что? Списание израсходованных магических боеприпасов… Представление о награждении сержанта Конюхова медалью… за что, спрашивается, этому разгильдяю медаль? За то, что он отбил у драугра котелок с кашей и тем спас утренний завтрак взвода, что ли? Бред какой-то… Стоп, а почерк чей? Ох, Конюхов, дошутишься… Так, едем дальше. Благодарность отрядному колдуну Никифорову за успешное отведение грозы… Теперь у нас что, за каждый дождик награждают? Дожили…»

Полковник Иванцов, на котором, как собаки на медведе, висели проверяющие из Центра, матерился по рации как сапожник и даже извинялся за это, но все равно требовал отчетности по каждому потраченному патрону с серебряной пылью, каждому сломанному во время операции магическому оберегу. А где их, оберегов-то, набрать, если они такие хрупкие и одноразовые? Тем более, что альвы клана Сорр'Най после истории в Казачьей бухте наотрез отказывались работать с «этими варварами, пускающими древние реликвии на женские серьги». Воха, зараза... Нефедов тихо зарычал, размазав очередную чернильную кляксу по свежему листу.

Вечер вступал в свои права. С улицы, из-за двери доносились взрывы хохота, звон спиленных гильз, используемых вместо стаканов, и душевный голос сержанта Конюхова, выводившего под аккордеон не слишком цензурную песню про упыря, который влюбился в русалку. Бойцы Особого взвода, которым после Маньчжурии дождь был нипочем, отдыхали, как умели. А умели они как надо. Кто-то, судя по звукам, играл в нарды, щелкая костяшками, вырезанными из толстого черепа оборотня.

Отдельно расположилась тихая, сосредоточенная группа с Никифоровым в центре. Якутский колдун показывал молодым бойцам, как правильно завязывать наговоренный шнур на запястье, чтобы не отсохла рука при «откате» заклинания. Все отдыхали, всем было хорошо. Всем, кроме командира.

Мысли старшины прервал тихий, но настойчивый скребущий звук у двери. Затем – жалобный, душераздирающий скулеж. Что-то ткнулось ему в колено, потом еще раз, настойчиво и мокро.

Нефедов вздрогнул, машинально потянувшись к кобуре с «люгером». Но тут же досадливо сплюнул и махнул рукой. Из-под стола на него смотрели два преданных карих глаза, располагавшихся на мохнатой морде разномастного окраса. Пес. Средних размеров, повышенной лохматости, с виляющим обрубком хвоста и глупейшей улыбкой на собачьей физиономии с вываленным от радости языком.

— Опять ты, кабыздох мохнатый? — устало спросил старшина.

Пес в ответ ткнулся мокрым носом ему в ладонь и принялся усиленно вылизывать пальцы, пахнувшие табаком и чернилами. Степан вздохнул. Неделю назад, возвращаясь с ночной проверки патрулей, он наткнулся на него – худющего, промокшего до костей. Пес сидел под мелким противным дождем, прижавшись к штабелю дров, и смотрел на старшину умными глазами, полными вселенской тоски. Вид у него был настолько жалкий и несчастный, что даже у Нефедова, видавшего виды, дрогнуло что-то внутри. Со словами: «Да чтоб тебя, вот же нашли дурака!» – он сунул ощетинившуюся мокрую псину под мышку и принес в лагерь.

Пса отмыли, накормили тушенкой (за что повар Аникей Палыч чуть не подрался со старшиной, размахивая черпаком и крича, что нечего переводить казенное довольствие на собак), он высох и… расцвел. Оказалось, что в отмытом виде он был рыже-белого окраса, с умной мордой и непрерывно виляющим культяпым хвостом. И этот пес немедленно и бесповоротно признал Степана Нефедова своим богом, царем и воинским начальником.

Имя ему дали сразу – Шанс. «Потому что теперь последний шанс у тебя, песель, на хорошую жизнь. Только чтобы под ногами не путался!» – сдвинув брови, грозно заметил Санька Конюхов. Но Шанс явно не понимал всей глубины этой шутки. Он считал, что его приняли в полную семью. И отцом семейства он назначил сурового старшину.

Вот только проблема была в том, что отцу и начальнику было категорически некогда. Пока взвод, выполнив задание, отдыхал и расслаблялся, Нефедов тонул в бумагах. Его постоянно дергал Иванцов то по телефону, то через связных. Его ждали сводки и рапорты. А пес… просто хотел гулять. Поэтому сейчас он тыкался старшине в колено и смотрел на него таким взглядом, будто тот лично отобрал у него все кости в мире и продал врагу рода человеческого.

– Ну, чего тебе? – мрачно спросил старшина. – Гулять, что ли? А кто за меня рапорты писать будет? Пушкин? Иванцов? Или ты?

Шанс вильнул хвостом еще энергичнее, явно соглашаясь с любым вариантом.

– Отстань, – беззлобно буркнул Нефедов, пытаясь высвободить облизанную руку и вернуться к рапорту о «нештатном расходе боеприпасов при скоротечном огневом контакте с объектом аномальной активности». Шанс воспринял это как начало веселой игры. Он захрюкал от восторга, схватил в зубы болтающийся ремешок от планшета и принялся его трепать. Степан рыкнул на него, отмахиваясь, но пес только радостнее завилял хвостом, принимая рычание за одобрение.

– Да уймись ты, оглашенный! – рявкнул наконец Нефедов, швыряя на пол испорченный рапорт. – Идешь ты на… Нет, иду я на..!

Он встал, с грохотом отодвинув стул, и распахнул щелястую дверь. Мысль о том, что псу нужно гулять, вертелась в голове уже второй день. Но между отчетами, внезапными вызовами к Иванцову и утрясанием разных мелочей на это не оставалось ни минуты. Особый взвод был в увольнении, но командир взвода – никогда.

В этот момент по улице, стараясь слиться с вечерними сумерками, бесшумно скользнула серая тень. Казимир Тхоржевский был одет с иголочки – новенькое, английского пошива пальто, отглаженные брюки, заправленные в хромовые сапоги, начищенные так, что в них, казалось, можно было разглядеть отражение серпика луны, висящей в небе. На тонких губах играла легкая, предвкушающая улыбка. Он спешил на свидание, и по сравнению с этим всё, даже дождь, казалось сущим пустяком. Настя Левандовская ждала его, как договаривались еще вчера, и Казимир уже представлял, как они будут бродить по окрестным лесам, обсуждая вечность и прочую романтическую чепуху.

– Тхоржевский! Ко мне!

Голос Нефедова прозвучал как выстрел. Казимир вздрогнул, словно пойманный на месте преступления школьник, и замер. Медленно, нехотя, он повернулся.

– Товарищ старшина, – начал Тхоржевский, сверкая острыми зубами в самой обаятельной улыбке. – Я в суточное увольнение. Мы с Настей договорились, мне пора…

– Мне вот тоже «пора»! – передразнил его Нефедов, и на его лице появилась широкая, злорадная улыбка, от которой у вампира невольно клацнули зубы – настолько она, эта ухмылка, не вязалась с вечно суровым старшиной. – А сижу тут, как прикованный. Из-за кого? Из-за тебя!

– Почему из-за меня? – искренне изумился Казимир. – Я, кажется, все рапорты по последнему заданию сдал…

Он осекся. Во взгляде старшины, обычно холодном и цепком, заплясали знакомые Казимиру чертики. Те самые, что появлялись перед тем, как кому-то из взвода выпадал самый бессмысленный и дурацкий наряд.

– Понимаешь, Казимир, – голос Нефедова был приторно-ласковым, – тут вот какое дело. Вызывает меня на днях полковник Иванцов. И спрашивает: «Товарищ Нефедов! А не подскажете ли мне, почему у вас рядовой Тхоржевский во время важнейшей штурмовой операции решил, что он – просто пушечное мясо, и полез в самую гущу без приказа? Это что, новый метод? Самопожертвование через глупость?»

Он пригвоздил опешившего Казимира убийственным взглядом.

– Что, забыл? Напомнить, как под Люйшунем ты один на целое гнездо онмеджи попер, потому что тебе «ах, показалось», что там Настю твою ненаглядную вот-вот на ленточки распустят? И как ты чуть сам не остался там навечно, и нас чуть не угробил, когда мы тебя выцарапывали?

Казимир потупился. Он помнил.

– Товарищ старшина, там была сложная тактическая ситуация…

– Молчать! – рявкнул Нефедов, и Шанс от неожиданности сел на мохнатую задницу. – Я за тебя, бестолочь зубастую, отдувался! Полчаса перед Иванцовым отбывал цирковой номер, доказывал, что ты не самоубийца, а ценный кадр!

Он вдруг успокоился и потер руки, нехорошо прищурившись.

– Такой ценный, что у меня для тебя особое задание. За каждый такой фортель, рядовой Тхоржевский, положен наряд вне очереди. Тебе – бессрочный. Я, по своей глупости, все откладывал его. А теперь — время пришло.

Он сделал паузу для большего драматического эффекта.

Казимир вытянулся в струнку, в его глазах вспыхнула надежда.

– Слушаюсь! Смертельно опасное задание?

– Это как посмотреть… – с мстительным предвкушением протянул командир Особого взвода.

– Так точно! Ликвидировать всех оставшихся кампфмагиров? В одиночку?

– Нет.

– Обойти периметр и с закрытыми глазами обезвредить все мины-ловушки японского производства?

– Не-а.

– Понял! Проникнуть в штаб-квартиру «Аненербе», выкрасть Копье Лонгина и…

– Нет! – перебил его Нефедов и ткнул пальцем в пса, который в этот момент снова принялся вылизывать его руку. – Вот твое задание.

Шанс, почуяв что-то интересное, радостно подскакал к Казимиру и ткнулся носом в его идеально отутюженные брюки, оставив на них мокрое пятно. Тот отпрыгнул назад с легким, почти неслышным шипением.

– Товарищ старшина? Это… шутка такая?

– У нас здесь, рядовой Тхоржевский, с юмором туго. Особенно у меня. Задание простое: выгулять пса. Чтобы набегался, нарезвился, по всем кустам все дела сделал. И чтоб целый и невредимый был. Попробуй только его где-нибудь забыть, а мне сказать, что сбежал! Понятно? Считай, что это твой персональный Йормунганд. Только на четырех лапах и без чешуи.

Лицо вампира исказилось гримасой неподдельного ужаса.

– Товарищ старшина! – взвыл Казимир. – А может, я лучше… я не знаю… смертельно опасных тварей каких-нибудь поищу? Остались, наверное, в округе! Я их… – он беспомощно пошевелил длинными пальцами, – …ликвидирую!

– Не-а, – качнул головой Нефедов. – Собака – она устроена просто, не то, что польский вампир-аристократ. Ей побегать надо. Вот и следи.

– Товарищ старшина! Ну пожалуйста! А может, я в одиночку базу черных альвов вырежу? Ту, что под Выборгом, ведь мы же ее так и не нашли! Вырежу всю, до последней твари!

– Нет, – стальным голосом сказал Нефедов. – Ты меня слышал. Гулять. Кстати, про базу я запомню. Знал, значит, где находится. И не доложил. Так-так.

– Но… Но я на свидание! – закричал Казимир, в отчаянии указывая в сторону санбата. – Меня же Настя ждет!

– Подождет, – отрезал старшина. – Любовь все стерпит. А вот я – нет. И Шанс тоже нет. Так что, к выполнению приступить! И чтобы к моему возвращению от Иванцова этот хвостатый дезертир был уставшим, довольным и не перекопал потом всю территорию части в поисках костей. Считай это наградой за твою личную разгильдяйскую храбрость в нечеловеческих масштабах.

Лицо Казимира вытянулось. Он смотрел на пса с таким нескрываемым ужасом, будто перед ним был не безобидный дворовый Шанс, а сам Левиафан, невзначай пробудившийся от бесконечного сна.

– Товарищ старшина… – вампир сделал последнюю попытку. – Я… при жизни собак не любил. Они лают. И пахнут… собаками.

– Теперь полюбишь как родного. Или могу тебя прикомандировать к Аникею Палычу. На постоянной основе, чтобы помои выносил. Нет? Я так и думал. Скажешь Насте, что свидание откладывается. По причине высочайшей важности боевого задания. И привет передавай.

С этими словами Нефедов сунул в оцепеневшие пальцы Казимира самодельный поводок из бинта и портупеи, решительно развернулся, зашел обратно в фанзу и хлопнул дверью. Наступила тишина, нарушаемая только отдаленными звуками аккордеона, радостным повизгиванием Шанса и тихим, отчаянным стоном, исходящим от Казимира Тхоржевского.

Казимир стоял, словно громом пораженный. Его прекрасные планы рушились. Он уже представлял, как они с Настей гуляют как он говорит ей что-то умное и поэтичное… Мысленно Тхоржевский уже видел себя в роли байронического героя, бессмертие которого, дарованное для великих дел, должно было быть потрачено на великие битвы, а не на великие собачьи лужи у ближайшего дерева.

Пес, не чувствуя подвоха, подошел и радостно лизнул вампира в руку. Казимир дернулся. От него всегда веяло ледяным холодом нежити, и обычные люди инстинктивно шарахались в сторону. А этот… этот мохнатый идиот ничего не боялся!

— Убирайся, – прошипел Казимир. – Уйди. Проваливай.

Пес в ответ вильнул хвостом и ткнулся мордой ему в колено, явно намекая, что пора бы уже с ним, таким замечательным, начать играть. Уникальный вампир, боевая единица «Умбра-Один», победитель драугров, онмеджи и прочей нечисти, остался один на один с лохматым существом, которое виляло нелепым хвостом и смотрело на него с обожанием.

– Ну что же ты такое… – с тоской прошептал Казимир. Украдкой оглядевшись, вампир попытался применить к псу гипнотический взгляд, тот самый, от которого у самых стойких бойцов стыла кровь в жилах. В ответ Шанс радостно чихнул и попытался лизнуть Тхоржевского в нос. Аура потустороннего ужаса, неотъемлемая часть вампирического существа, явно давала сбой. Вместо того чтобы шарахаться, мохнатая тварь завиляла обрубком хвоста еще сильнее, словно приветствуя старого знакомого.

Тем временем в расположении взвода царило раздолье. Задание было выполнено, потери минимальны, и бойцы отдыхали по-взводному. Сержант Конюхов, заводила и душа компании, вместе с таким же любителем повеселиться – Вохой Бокаревым – отложил аккордеон и устроил состязания по метанию ножей. Мишенью служила умело нарисованная на фанерке карикатура на Ласса, которому, как обычно, было на это плевать. Файзулла Якупов и связист Гришка Лаврентьев играли в карты на «слабого». Ставки были не денежные – проигравший должен был выпросить у повара Аникея Палыча рецепт его знаменитого секретного самогона, который с пары стаканов укладывал даже здоровенного пулеметчика Громова. Многие пытались выведать рецепт, но повар держался стойко.

Никифоров, уже закончивший обучение новичков и крепко принявший на грудь, скромно сидел в сторонке, упорно пытаясь заговорить самовар, чтобы тот не остывал. Самовар в ответ шипел и плевался кипятком, явно имея на этот счет свое мнение. В общем, все было так, как обычно бывает в редкие часы отдыха.

Казимир, ведя на веревке жизнерадостного пса, плелся мимо этого праздника жизни. Он с тоской посмотрел на веселящихся сослуживцев.

– Саня! Конюхов! – окликнул он сержанта. – Слушай, а хочешь, я тебе все твои ножи в два слоя серебром покрою? И фляжку? Запросто! Только погуляй с этим… существом.

Конюхов, прицеливаясь в нарисованный нос Ласса, даже не обернулся, только помотал головой.

– Не, Казимир, извини, никак не выйдет. У меня тут пари с Якуповым. Попаду пять раз подряд, чтобы крест получился – наш хозяйственный татарин мне три дня портянки стирает. Сам понимаешь, дело принципа!

Тхоржевский уныло побрел дальше. И вдруг воспрял духом. Надо просто найти Настю. Да! Любимая должна его понять! Она же санинструктор, она любит всех – и раненых бойцов, и птиц, и кошек, которых подбирала. Может, и собаку примет!

Он почти бегом, с абсолютно счастливым псом на поводке, помчался к медпункту. Настя как раз заканчивала дежурство. Увидев Казимира, она улыбнулась, но заметив его спутника, удивленно подняла брови и засмеялась.

– Казик? А это что за дополнение с тобой? Ты теперь на свидание с собакой ходишь?

– Настюша, родная, послушай… – начал Тхоржевский, запинаясь и изо всех сил пытаясь сохранить остатки достоинства. – Со мной случилась страшная несправедливость. Нефедов… дал мне наряд. Бессрочный.

– Опять? – Настя прижала ладони к щекам и огорченно покачала головой. – Вот беда! Что на этот раз? Чистить картошку на всю часть? Или…?

– Хуже, – мрачно сказал Казимир и показал обтрепавшийся поводок. – Он дал мне это.

Настя посмотрела на Шанса. Пес, почуяв доброту, тут же повалился на спину, подставив кудлатый живот для чесания.

– Ой, какой хороший! – Настя присела, чтобы погладить пса. – Репьев только нацеплял где-то. И что с ним нужно делать?

– Гулять! – пригорюнился вампир. – Постоянно! Он привязался к Нефедову, а тот сбагрил его на меня! Настя, ты же можешь его… ну, взять на время? Ты же добрая! Ты же не против прогуляться с этим… симпатягой? Он очень воспитанный!

Настя Левандовская очень серьезно посмотрела в глаза Казимиру.

– Казик. Я тебя очень люблю. Но приказ старшины есть приказ. Спорить с Нефедовым – себе дороже, лично я к этому не готова. К тому же ты ведь знаешь, я больше по кошачьим. Они независимые. А собаки… – она почесала Шанса за ухом, и тот блаженно застонал, – требуют слишком много внимания. Удачи, милый! А свидание перенесем, не расстраивайся.

Она встала на цыпочки, поцеловала Казимира в губы и ласково погладила по щеке.

– Заходи потом, расскажешь, как вы с ним подружились.

С этими словами она скрылась в сумерках, оставив Тхоржевского наедине с его мохнатым проклятием.

Казимир стоял, ощущая себя несчастнейшим вампиром на свете. Даже в самые темные времена, когда его предки, гордые шляхтичи, терпели беды и невзгоды, им не приходилось выгуливать дворовых псов! Он мысленно перебирал всех чудовищ, с которыми сталкивался: вурдалаков, оборотней, оживших мертвецов. Все они были предсказуемы. Всех их можно было победить силой, хитростью или серебром. Но эта тварь… она побеждала одним лишь глупым обаянием и абсолютной, всесокрушающей невменяемостью.

Уныние вампира было безграничным. Он брел по окрестным полям, спустив пса с поводка, а Шанс радостно носился вокруг, гоняясь за ночными бабочками, валяясь в лужах и вовсю наслаждаясь жизнью. Казимир уже начал потихоньку жалеть, что он бессмертный. Это означало, что этот ад может длиться вечно.

А Шанс тем временем решил затеять новую игру. Он подпрыгнул и легонько прихватил зубами руку Казимира, держащую свернутый поводок. Для обычного человека это был бы просто игривый укус. Но Казимир был вампиром: его рука инстинктивно дернулась, уходя от зубов, поводок выскользнул и белой змеей полетел вперед. Шанс гавкнул и рванул за ним.

– Стоять! – закричал Казимир, но было поздно.

Шанс, почуяв игру, летел в сторону лагеря, сметая все на своем пути.

– Да иди ты, тварь одушевленная! – выругался вслух Казимир, но потом вспомнил ледяной взгляд Нефедова и ринулся вслед за псом. Его первоначальный порыв – превратиться в летучую мышь и настичь беглеца с воздуха – разбился о суровую реальность: догонять пса при свидетелях в таком виде было ниже его достоинства. Пришлось пуститься вдогонку на своих двоих, сокрушаясь о том, что от мистического ужаса, который вампир должен был внушать смертным, теперь остались только жалкие обрывки.

То, что последовало дальше, можно было назвать комедией похлеще «Веселых ребят». Бессмертный охотник на нечисть, высшее существо Древней Ночи, – гонялся за улепетывающим псом по всему лагерю. Шанс, видимо, решил, что это новая, самая веселая игра в его жизни. Он носился между армейскими палатками, пугал кур у полевой кухни, промчался мимо бойцов, которые с изумлением наблюдали, как за мелькающей мохнатой молнией, ругаясь на старинном польском, мчался бледный кто-то в хлопающем длинном пальто. Мысленно Тхоржевский поклялся никогда больше не выходить на солнечный свет.

– Держите собаку! – наконец, отчаявшись, заорал он во все горло, но бойцы только покатывались со смеху. Санька Конюхов, увидев это зрелище, растерял свои ножи, повалился на землю и захлебывался от хохота.

– Казимир, да он из тебя веревки вьет! – проорал он сквозь смех. – Сдавайся, против нашего Шанса у тебя ни единого шанса нету!

В конце концов, Шанс помчался к ближайшему леску. Казимир, пребывая в тихой ярости и отчаянии, мысленно уже хотел составить рапорт о том, как пес пал смертью храбрых при попытке к бегству, но понял, что Нефедов ему этого никогда не простит.

Шанс, увлеченный погоней за особенно жирным шмелем, собиравшимся устроиться на ночлег, рванул в сторону и скрылся в высоком бурьяне. Когда Тхоржевский почти догнал его, оказалось, что пес выбежал на какое-то заброшенное поле. Вампир огляделся, и внезапно почувствовал уже позабытый ужас беспомощности. Шанс весело скакал по ржавой, кочковатой земле, а вокруг торчали очень хорошо с недавних пор знакомые Казимиру предупредительные знаки – вешки с размытыми дождем иероглифами, грубо намалеванными на картонках. Японское минное поле, одно из многих, еще не разминированное.

Казимир вспомнил отчеты. «Противопехотная фугасная керамическая. Тип «Три». Нажимного действия. Мало металла, трудно обнаруживается».

– Стой! – заорал он, забыв обо всем на свете. – Ко мне, Шанс, ко мне!

Еще оставалась надежда на то, что мина, рассчитанная на вес человека, просто не сработает под собачьими лапами. Ведь не сработает же, не должна!

Раздался негромкий, сухой щелчок.

Время для Казимира растянулось. Он увидел, как Шанс замер, наклонил голову, пытаясь понять, на что же он наступил. Но было поздно. Испуганно отпрыгнувшего пса взрывом отшвырнуло в сторону, он, кувыркаясь, покатился по земле, взвыв от боли и шока.

Казимир действовал молниеносно. Не чувствуя под ногами земли, превратившись в серый вихрь, он схватил скулящее, окровавленное тело и рванул назад, на безопасную территорию. Тхоржевский не видел ничего вокруг, только рану на боку пса и его испуганные, полные боли глаза. Он мчался так быстро, что воздух свистел в ушах. Пронесся мимо удивленных бойцов взвода, мимо старшины Нефедова, выскочившего на шум из своей избы. И стремглав ринулся дальше – за пределы мира, на туманные тропы, известные только таким, как он.

Неизвестное время спустя (потому что здесь никакого времени не было вовсе) он стоял на старом хуторе, затерянном где-то в глухом лесу. Солнце, как всегда, только склонилось за полдень, на пасеке жужжали пчелы. Казимира, опираясь на резную дубовую палку, в накинутом на плечи старом жупане встречал его дед – повидавший на своем веку всякое.

– Внучек? Вот радость нечаянная, мы и не ждали... А это кого еще ты с собой принес? – спросил старик, озадаченно разглядывая окровавленного, свесившего голову пса на руках у Казимира.

– Это… это Последний Шанс, дедушка, – неожиданно для себя самого выпалил Казимир. – Он умирает, ему помощь нужна!

Дед покачал головой, разглаживая длинные вислые усы, но в его глазах мелькнула добрая усмешка.

– Ишь ты, Последний Шанс, значит… Звучное имя для такой дворняги. Ну что стоишь? Неси своего приятеля в дом. Бабушка твоя подлечит, видала она и не таких. Э, да ты и сам, Казик, мог бы его залатать. Растерялся?

Тхоржевский только молча кивнул.

– Ничего, научишься со временем. Ну давай, давай, неси.

Когда раны на боку Шанса затянулись, оставив после себя только розовые проплешины (бабушкина мазь творила чудеса), Казимир Тхоржевский сидел на крыльце и чесал пса за ухом. Тот блаженно зажмурился и урчал от удовольствия.

– Ну что, везучий, – задумчиво сказал вампир. – Похоже, здесь тебе и оставаться. Место хорошее, тихое. И деду с бабушкой компанию составишь, им всё веселее. У деда руки золотые, он тебе конуру смастерит самую лучшую, будешь прямо как во дворце. Согласен?

Шанс лизнул его в щеку.

Через день Степан Нефедов, вернувшийся от полковника Иванцова и наконец-то прикончивший все чертовы рапорты, вышел из осточертевшей фанзы и, потянувшись так, что все кости затрещали, глубоко вдохнул свежий холодный воздух. Дождь кончился, а с ним кончилось и веселье. Особый взвод вовсю готовился к новому заданию.

Рядом с избой, на штабеле пустых патронных ящиков, еще не попавших в растопку, сидел Казимир Тхоржевский и читал какую-то книгу на польском.

– Сенкевич. «Крестоносцы», – определил старшина. – Надо бы перечитать. А где пес?

– Товарищ старшина. Ваше приказание выполнено. Пес нагулялся. И… сбежал. В известном направлении.

Нефедов медленно окинул собеседника взглядом с ног до головы – от идеального пробора до идеально начищенных сапог.

– Сбежал? – переспросил старшина. – В известном, говоришь? А это что у тебя такое?

Казимир удивленно посмотрел вниз. На зеркальном голенище красовался отпечаток собачьей лапы, а чуть выше, на брючине – приставший репейник. Вампир вздохнул и поглядел Нефедову прямо в глаза.

– Так точно, товарищ старшина. Сбежал. Ума не приложу, как так получилось. Но он будет жить хорошо и очень долго. Клянусь. Лучше, чем многие люди. У моего деда, на хуторе, ему самое место. Конура у Шанса там царская, уж точно получше, чем эта ваша развалюха. Бабушка от него без ума, да и дед хоть и поворчал, но я же вижу – пес ему по душе пришелся.

– Ну, смотри у меня, рядовой, – проворчал старшина, постукивая мундштуком папиросы по коробке «Казбека» и скрывая скупую улыбку. – Чтобы больше никаких фортелей без приказа, ясно? И сними ты это пальто. Свободен, боец. Иди, Настю свою повидай, а то она уже ко мне три раза заступаться за тебя прибегала.

– Так точно, товарищ старшина! – Казимир кивнул и вышел.

Где-то вдали, на хуторе между мирами, кудлатый бело-рыжий пес обживал свою новую, самую лучшую в мире конуру. А вампир Казимир Тхоржевский впервые за долгое время почувствовал не холод беспросветной вечности, а странное чувство, очень похожее на тепло в груди. Может, и не все, что связано с собаками, так уж и плохо, подумал он. И поправился: кроме репьев. Репьи были абсолютным, беспросветным злом.

––––––––––––––-

* Фанза — тип традиционного жилища, распространенный в Китае, Корее и на Дальнем Востоке у коренных народов.