Нас.Нет

Восемнадцатое сентября 2039 года.

— Да, ламантин умер примерно в шестом часу утра: 6:30, может быть, 6:35… — сухо и официально произнёс Деррик, когда я шагнул под заградительную жёлтую ленту и, кинув на него взгляд, тут же уткнулся в экран смартфона.

Слегка прокрутив ленту, я прочитал небольшой кусок текста:

«…Обычно мы используем курение табака, чтобы как-то расслабиться. Как будто бы, понимаете, с пеплом и секретом улетают все наши проблемы, тревоги, стресс… Я вот тут думаю про того парня с шаурмой. Может быть, у нас в стране было бы меньше суицидников, если бы им просто дали покурить? Мне вот покурить не дали».

Прокрутив чуть ниже, я увидел фотографию: ламантин, лежащий в ванной с ножом, остриё которого целится ему в живот. Зверь улыбается, но по серым щекам всё равно текут слёзы.

Снизу подпись: Ари-сто-тел — вымышленный ник в соцсетях.

На самом деле ламантина зовут Моника, и она лежит в ванной в собственной крови, живот у неё и вправду разрезан по вертикали: кишки, масса крови… Всё это вытекает в ванну. Более чем уверен, что под всей этой грудой внутренностей лежит нож, что он кухонный, и уж точно нет сомнений, что это самое обычное самоубийство на почве стресса, буллинга или того и другого вместе…

Только…

Почему так?

Допустим, она не стала вешаться из-за своей огромной массы — ведь есть риск, что верёвка просто не выдержит её веса. Она не стала глотать таблетки, потому что эффект не гарантирован. Остаётся только зарезать себя или выпрыгнуть из окна…

В первом случае эффект опять же не гарантирован, а во втором…

Чавк-чавк — мои туфли вступают на хлопковый коврик, пропитавшийся кровью. Я подхожу к ванной и лезу туда руками в полиэтиленовых перчатках, выуживаю со дна нож: длинный, испачканный в крови.

— Эй, Падре! — это снова Деррик: лохматый парнишка в чёрном пиджаке и белой рубашке.

Он подходит ко мне вприпрыжку и хлопает по спине так, что злосчастный нож выскальзывает у меня из рук и снова плюхается в красное месиво.

— Нам надо серьёзно поговорить, — шепчет он, не давая мне вставить ни одного нормального ругательства по поводу ножа. — Я тут кое-что откопал про нашу Монику и её семью, но здесь это лучше не обсуждать.

— Кровь нервирует? — усмехнулся я, доставая из кармана штанов пачку сигарет.

Однако собеседник моего юмора не оценил. Ничего не сказав, он дёрнул головой, указывая мне за спину.

Обернувшись, я наконец увидел, что его так смущало: с верхнего угла на нас смотрела мигающая красная точка.

Я убрал пачку обратно в карман. Резко стало не до смеха.

***

“Дорогой дневник.

Я снова увидела его.

Это и вправду был Бенджамин!

Раньше он прятался в кустах, а теперь заглянул ко мне в окно.

Знаешь, он такой милый и пушистый — прямо как плюшевая игрушка, только чуть больше, и голос у него такой красивый, бархатный.

Я бы хотела остаться в его объятиях навсегда!

…

Дорогой дневник!

Сегодня он даже зашёл ко мне домой.

Как же хорошо, что родители были в отъезде!

Он подарил мне розы.

Они были белые — прямо как его клыки. И пахло от него тоже розами.

Знаешь, завтра я подарю ему себя.

Да, всю себя!

Знаешь, как это будет мило: ночь, моя кожа блестит в свете луны, а его пальцы…

Боже, что будут делать его пальцы — завтра.

Завтра…

Завтра…

Завтра…”

На этом записи личного дневника Моники резко обрывались. Я пролистал ещё несколько страниц, но те были девственно чистыми — даже пятнышка чернил на них не было видно.

Мы молчали, и молчание это затягивалось, как петля на шее.

— То есть ты предлагаешь искать её парня?

Деррик, сидевший напротив меня и пивший кофе, отрицательно помотал головой.

— Не было у неё парня. Она выдумала Бенджамина.

***

К возможному удивлению читателей, смею сказать, что в кафе мы сидели абсолютно одни.

Сидели и пили кофе: Я заказал классический раф, мой напарник предпочёл какую-то новинку — матчалатте, которое Когда нам его ещё подавали, выглядел довольно странно, а пах ещё хуже.

Как я позже убедился, глотнув из кружки Деррика, вкус и вправду был довольно странным, если не сказать отвратительным: пах и выглядел он как дешёвый молочный улун, на вкус был Ещё ужаснее.

Как я сказал ранее, поначалу мы сидели одни, а потом дверь открылась, побеспокоив маленькие колокольчики над косяком, и в заведение вошёл довольно подозрительные незнакомец…

Нет, мне сказать чтобы я знал весь город в лицо, и не сказать чтобы у меня был какой-то дар, который с точностью 90% показывал кто плохой, кто хороший, но было в этом госте что-то жуткое, вызывающее и очень давящие: странная причёска, на зелёной чешуйчатой голове больше всего напоминала дреды, белая рубашка с закатанными рукавами была расстёгнута на две пуговицы обнажая тощую, такую же зелёную и чешуйчатую шею, что было ещё странно, ведь туловище напротив, незнакомцу по комплекции совершенно не подходило, и выглядело это так, как будто бы части его тела из разных наборов детского конструктора.

“Нехорошо это” — подумал я, и чуть-чуть представ со стула тронул напарника за плечо.

Как только Деррик оторвался от записей в дневнике Моники, которые занимали всё его сознание последние полчаса, я хотел было что-то сказать: что нам пора бежать или что-то ещё в этом духе, и вовсе просто показать на пальцах что нам пора сматываться, но тут же захлопнул пасть, как только что-то холодное коснулось моего виска.

Я понял что это даже не спрашивая: новенький дигл точно так же впился стволом в висок напарника.

И вот он глаза скосил.

Я заметил как по его лбу стекает узкая, но длинная струйка пота и заливается прямо в глаз, но сказать ничего не смог.

Меня перебили

— Простите что всё так, — учтиво сказал тот ящер. Акцент у него был Норвельский — но нам надо поговорить. — Он полностью снял белую рубашку, и я наконец-то понял почему комплекция его тела была такой странной: под одеждой пряталась целая, мать его бомба — Вы не можете вести дело Моники.

***

Время шло, а мы молчали: я и напарник смотрели друг на друга не понимающим взглядом, в висок нам упирались стволы диглов (на мушки нас держали официанты: два близнеца тигра довольно нехилой комплекции — те самые, которые нас обслуживали), а ящер, имя которого было Фтон Шпраус Эльский сидел, скрестив ноги по-турецки, увешенный килограммами тротила, держал руку на пульсе, готовый вот-вот нажать на кнопку и тогда уже ничего не будет важно.

Однако что-то подсказывало, что он этого не сделает: хотел бы, уже давно отправил кафе вместе с нами на воздух. Но вместо этого он только молчал, устремив взгляд на меня.

А может..?

— Вам что-то от нас нужно! — Крикнул я, как тонкую нить обрывая вязкую тишину, что сложилась между нами: пятью неизвестными в этом уравнении — вам нужен дневник, если это конечно дневник! — я понял тетрадку так, чтобы он её увидел.

И это сработало: ящер убрал палец с кнопки, а потом рассмеялся заливистым смехом, и отсмеявшись сказал, театрально смахивая с жёлтых глаз слезу:

— Да, дневник! Она записывала в него всё, что касалось Бенджамина: когда он спит, что он любит есть… — и раскатистый смех сквозь слёзы. — она даже рисовала его портрет по памяти. Очень мило получилось кстати — казалось бы вот, он успокоился, но Он снова смеётся и рука его дрожит, вот-вот по кнопке.

— Но ведь Бенджамина нет. — сказал я, однако теперь уже начал сомневаться.

— Да нет… Теперь нет. — с грустью принёс ящер.

— В каком смысле теперь?

— Видите ли, Моника…болеет.

— Да, судя по записям у неё шизофрения: она выдумала Бенджамина…

— Нет-нет-нет — с усмешкой сказал ящер, теперь стоящий перед мной и протягивающий руку к дневнику — она его воссоздала.

***

Следующие события в моей голове остались в качестве смазанных осколков того дня: головой на стол падает мой напарник, за ним, роняя детонатор, навзничь упала на стол голова ящера, рука его разжалась, толстая тетрадь дневника упала на кафельный пол рядом с двумя трупами тигров — у обоих на месте груди расплывалось красное пятно, которое по мере заполнения пространства впитывалалось в белые накрахмальные фартуки и становилось малиновым.

Я сам истекал кровью: осколки выбитого стекла клыками впились в мои руки, мои уши застилала тишина, которая всё равно ревела, однако не слышно было ни паники остального персонала, не свиста пуль, который обычно сопровождал такие события, как штурм — всё было подстроено с самого начала.

Конечно.

Я поднял голову только тогда, когда пыль стихла и тут же улыбнулся, заливаясь смехом и указывая пальцем в своих спасителей: четырёх волков в форме спецназа, на шеях которых висели отливающие красным медальоны-треугольники и автоматы на изготовке.

— Спасибо, ребят… Спасибо — сказал я, отхаркивая последние сгустки крови.

***

— Всё? — спросил я, смотря на то как жадные языки пламени, прожорливо поглощали исписанные мелким почерком страницы пухлой тетрадки.

Мой начальник ничего не ответил — было без надобности.

Он просто всучил мне красный конверт в руки и кивнул

— Твоя доля.

***

На его могиле уже было много цветов: сирень.

Я не знаю любил ли он сирень, любил ли он вообще кого-либо. Я даже толком-то не знал его: только с рабочей стороны — исполнительного, педантичного улыбчивого.

Постояв так, помявшись в похоронной процессии, подумав о том что пора уже на пенсию, которую я не заслужил — я ушёл, чтобы потом никогда не вернуться на это место.

***

Закатное солнце, как будто бы смотрело на меня укоризненно, но что я мог сделать?

Родители Моники были довольно влиятельными зверьми, таскали её по частным клиникам, к психиатрам, к чревовещателям, колдунам всяким, даже ездили в пустоши, дабы найти того кто сможет излечить их дочурку от навязчивых воспоминаний.

Никто не смог и закономерно, когда их чадо умерло, решили стереть все упоминания о том что она была, притвориться что ничего не было — Так безопаснее.

А тот ящер…

Просто оказался не в том месте и не в то время.

Я наклонился над рекой, что протекала под мостовой и выдохнул дым.

Горсть пепла упала в чёрную воду.