Наша "Звёздочка"

Я открываю глаза и морщусь от тусклого света, который пробивается через зашторенное окно. Голова гудит, будто по ней прошлись кувалдой, а во рту — привкус дешёвой водки и вчерашнего табака. Комната, где я очутился, дышит уютной стариной: запах линолеума, чуть сырости, но это не раздражает, а скорее навевает воспоминания о чём-то родном, хоть я и не из этого времени. Стены украшены обоями с ромбиками, на подоконнике — горшок с алоэ, которое, похоже, пережило не одну зиму, но всё ещё держится. Над кроватью висит ковёр с оленями — ну конечно, куда ж без него в этом времени. Я в 1970-х, в СССР, и это не сон. Уже несколько дней я здесь, в теле какого-то мужика, которого все зовут Иваном Петровичем, а я до сих пор не могу понять, как это произошло.

Лежу на скрипучей кровати с чуть продавленным матрасом, укрытый шерстяным одеялом, и пытаюсь собрать мысли в кучу. В голове всплывает обрывочное воспоминание: мне почти шестьдесят, я в 2020-х, пьяный в хлам, падаю в сугроб где-то на окраине города. Холод пробирает до костей, снег забивается в воротник, а я смеюсь, как идиот, потому что уже ничего не чувствую. Потом — темнота. И вот я здесь, в этом теле, в этом времени. То ли сугроб оказался порталом, то ли всё закончилось совсем плачевно, и это какой-то загробный прикол. Не знаю. Голова не соображает, да и не хочется думать. Всё, что я знаю, — это то, что я теперь помощник тренера в какой-то местной футбольной команде под названием «Звездочка». Смешно, да? Из спившегося неудачника в 2020-х — в помощника тренера в советской глубинке.

Я встаю, потягиваюсь, чувствуя, как молодое тело отзывается силой и лёгкостью, которой у меня не было лет тридцать. В зеркале над умывальником вижу лицо Ивана Петровича: Молодое лицо, короткие темные волосы, густые усы, горящие глаза, не то что у меня в будущем. Одет в простую рубашку и брюки-клёш, которые, хоть и видавшие виды, сидят по фигуре. На столе — радиоприёмник «ВЭФ», из динамика льётся бодрый голос диктора о подвигах комсомольцев на БАМе. Улыбаюсь: вот она, эпоха созидания! Выключаю радио — не до новостей, в животе урчит. В стареньком «ЗИЛе» нахожу полбуханки «кирпичика» и пару варёных яиц. Завтракаю у окна, глядя на двор, где пацаны гоняют мяч, а бабушки в ярких платках обсуждают цены на картошку. Всё такое простое, но душевное.

На улице — родной советский пейзаж. Панельные пятиэтажки, между ними — качели, песочница, где дети смеются. На стене дома — плакат «Мир, труд, май!» с улыбающимся рабочим. Рядом — ларёк «Союзпечать», где торгуют «Правдой» и «Огоньком», а чуть дальше — очередь за молоком в стеклянных бутылках с фольгой. Воздух свежий, с нотками угольной гари и травы, из окон пахнет жареной картошкой, а кто-то смотрит «Я шагаю по Москве». Сравниваю с 2020-ми: там — смог, пробки, лица в телефонах, одиночество в толпе. А здесь — жизнь, люди, настоящее общение. СССР — это не просто страна, это душа, которой так не хватает в моём прошлом будущем.

Я натягиваю старый пиджак, пахнущий нафталином, и кепку, которую нашёл в шкафу. Сегодня первая встреча с командой, и я уже знаю, что ничего хорошего от этого не жду. «Звездочка» — это не «Спартак» и даже не «Динамо», а какая-то заводская команда из глубинки, где футбол — это больше повод для местных мужиков выпить после игры, чем серьёзный спорт. Но делать нечего, надо идти. Я — Иван Петрович, помощник тренера, и, видимо, это теперь моя жизнь.

Стадион находится в получасе ходьбы от дома. Иду по свежему асфальту, мимо заборов, на которых мелом нацарапаны детские «классики» и слова вроде «Вася + Маша». По дороге встречаю мужика в телогрейке, который тянет за собой тележку с пустыми бутылками. Он кивает мне, как родному, и кричит:

— Иван Петрович, ты на тренировку? Гляди, не опоздай, а то Григорьич опять будет орать, как на партсобрании!

Я киваю в ответ, хотя понятия не имею, кто такой Григорьич. Видимо, главный тренер. Всё это время я пытаюсь привыкнуть к тому, что меня здесь знают, а я — никого. Это как играть в театре без сценария.

Стадион «Звездочка» — это громкое название для поля, окружённого покосившимися трибунами на пару сотен мест. Трава на поле вытоптана, местами — голая земля, а ворота выглядят так, будто их сварили из старых труб на заводе. Над входом висит растяжка из красной ткани: «Спорт — залог здоровья и силы социализма!» Смешно, конечно, но в этом весь дух эпохи. На трибунах сидят несколько зевак: мужики с папиросами в зубах, пацаны с семечками и пара бабушек, которые, кажется, пришли сюда просто посплетничать. Воздух пропитан запахом пота, пыли и дешёвого одеколона «Шипр», которым, похоже, поливают себя многие местные.

На поле уже идёт тренировка. Игроки, человек пятнадцать, в потёртых футболках и кедах, гоняют мяч, который выглядит так, будто его шили ещё при Сталине. Они переглядываются, когда я подхожу, и я чувствую на себе их взгляды — смесь любопытства и насмешки. Один из них, молодой парень с вихрастой чёлкой, шепчет что-то другому, и оба хмыкают. Я стараюсь не обращать внимания, но внутри всё кипит. Я и в 2020-х не был душой компании, а тут вообще чужак.

Главный тренер, тот самый Григорьич, стоит у бровки с руками, сложенными на груди. Это мужик лет пятидесяти, с густыми бровями, которые, кажется, живут своей жизнью, и лицом, будто высеченным из гранита. На нём спортивный костюм «Адидас», но явно не настоящий, а сшитый где-то на местной фабрике, с кривыми полосками. В руках у него свисток на верёвочке, а из кармана торчит пачка «Беломора». Он окидывает меня презрительным взглядом, будто я — не помощник, а случайный прохожий, который забрёл на поле.

— Ну что, Петрович, заявился? — бросает он, не оборачиваясь. — Опять с похмелья, поди? Смотри, не позорь нас перед ребятами.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он уже отмахивается, будто я — назойливая муха, и орёт на игроков:

— Эй, Санька, ты куда пасуешь, в колхоз на сенокос?! Давай, шевели ногами, а то в запасе будешь до конца сезона!

Игроки ржут, а я стою, как дурак, не зная, куда себя деть. Внутри всё сжимается от раздражения, но я молчу. Не время пока.

Тренировка идёт своим чередом. Игроки бегают, пинают мяч, кто-то пытается сделать финт, но выходит криво, и все снова смеются. Атмосфера вроде бы лёгкая, но я чувствую подспудное напряжение. Эти ребята — не просто команда, это сборище характеров, каждый со своими тараканами. Вот, например, Санька, тот самый, на которого орал Григорьич. Ему лет двадцать пять, худощавый, с острым взглядом и манерой всё время сплёвывать на землю. Он явно заводила, но с гонором — на каждое замечание тренера отвечает колкостью, хоть и вполголоса. Рядом с ним — здоровяк по имени Витя, которого все зовут Колобком. Он, наоборот, добродушный, с круглым лицом и пузом, которое выпирает из-под футболки, но на поле двигается на удивление ловко. Есть ещё пацан, совсем молодой, лет восемнадцати, с кудрявой шевелюрой и застенчивой улыбкой. Его зовут Димка, и он, кажется, единственный, кто не смотрит на меня с насмешкой. Остальные — пёстрая компания, от угрюмых мужиков за тридцать до пацанов, которые только-только из школы.

В какой-то момент тренировка превращается в хаос. Игроки делятся на две команды для спарринга, и вот один из них, тот самый Санька, делает резкий подкат, пытаясь отобрать мяч у Колобка. Колобок падает, хватаясь за лодыжку, и орёт на весь стадион:

— Ты что, Санька, совсем обнаглел?! Это ж тренировка, а не мясорубка!

Санька, не моргнув глазом, сплёвывает и отвечает:

— А ты не зевай, Колобок, а то на поле вообще раздавят!

Секунда — и начинается перепалка. Колобок, несмотря на боль, вскакивает и идёт на Саньку с кулаками, тот только ухмыляется, а остальные игроки подтягиваются, кто-то кричит «давай, врежь ему!», кто-то пытается разнять. Григорьич свистит в свой свисток, аж в ушах звенит, но его никто не слушает. Я стою в стороне, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Ну что за бардак? В 2020-х я бы давно ушёл, хлопнув дверью, но здесь я, видимо, должен что-то делать.

— Эй, мужики, хватит! — кричу я, шагая к ним. — Колобок, ты как, идти можешь? Санька, остынь, это не ринг!

Но на меня никто даже не смотрит. Санька бросает в мою сторону:

— А ты, Петрович, не лезь, сами разберёмся!

Колобок, хромая, добавляет:

— Да, сиди на лавке, ты ж всё равно только смотришь!

Я чувствую, как лицо краснеет от злости. Вот тебе и команда. Вот тебе и «помощник тренера». Я — никто для них, просто тень, которая таскается за Григорьичем. Тренер, кстати, наконец пробирается через толпу, хватает Саньку за шиворот и орёт:

— Ещё раз увижу такое — с поля выгоню к чёртовой матери! А ты, Витя, не ной, растяжение — не перелом, до свадьбы заживёт!

Скандал стихает, но напряжение остаётся. Игроки расходятся, кто-то хмыкает, кто-то сплёвывает, а я стою, как воды в рот набрал, и понимаю, что здесь мне не рады. Григорьич бросает на меня взгляд, полный презрения, и говорит:

— Ну что, Петрович, видел, как надо? Учись, пока я добрый.

Я киваю, хотя внутри всё кипит. Учиться? Да я в 2020-х видел футбол, о котором вы тут и мечтать не можете. Но молчу. Пока молчу.

Тренировка заканчивается через час. Игроки уходят, обсуждая, где достать пива после работы, а я остаюсь на поле, глядя на вытоптанную траву. В голове крутятся мысли о том, как я докатился до такого. В 2020-х я был никем — спившийся мужик, которого бросила жена, от которого отвернулись дети. Работа? Потерял. Друзья? Разбежались. А теперь я здесь, в этом чужом теле, в этом чужом времени, и всё равно никто. Может, это и есть моё наказание? Или шанс? Да ну, какой там шанс.

Вечером я возвращаюсь в свою квартирку, но в одиночестве сидеть не хочется. На лестничной площадке встречаю соседа, дядю Пашу, мужика лет пятидесяти, с красным носом и вечной ухмылкой. Он, как и я, живёт один, только у него за спиной три развода и куча историй, которые он рассказывает за каждой рюмкой. На нём застиранная майка и треники, в руках — авоська с бутылкой «Столичной» и парой плавленых сырков «Дружба».

— Петрович, ты чё такой кислый? — говорит он, хлопая меня по плечу. — Айда ко мне, отметим конец рабочего дня! У меня и закусь есть, и анекдот новый, про Брежнева!

Я ухмыляюсь. Ну а почему бы и нет? Всё равно делать нечего. Мы заходим в его квартиру, очень похожую на мою, только на стене висит портрет Ленина, а на полке стоит модель грузовика «ЗИЛ», собранная, похоже, вручную. На столе — клеёнка с узором из подсолнухов, пара гранёных стаканов и тарелка с нарезанным «кирпичиком» и солёными огурцами из банки с надписью «Глобус». Дядя Паша разливает водку, чокается со мной и говорит:

— Ну, за здоровье, Петрович! Чтоб мы с тобой дожили до коммунизма, как обещали на съезде!

Я смеюсь, хотя настроение поганое. Водка обжигает горло, но это даже приятно. Дядя Паша тут же травит анекдот:

— Слышал, как Брежнев на охоте медведя встретил? Медведь ему и говорит: «Лёня, давай без стрельбы, я тебе мёду, а ты мне орден!»

Мы ржём, хотя анекдот старый, как мир. Но в этом и есть что-то тёплое, домашнее. Несмотря на всё, что творится в моей голове, несмотря на бардак на тренировке, я чувствую, что в этом времени есть что-то светлое. Может, это ностальгия по тому, чего я никогда не знал? Или просто водка ударила в голову?

Мы выпиваем ещё по одной, закусываем сырком, который липнет к нёбу, и дядя Паша начинает рассказывать, как он в молодости ездил на целину, как там чуть не женился на дочке тракториста, но потом передумал, потому что «у неё характер был, как у трактора». Я слушаю, киваю, а сам думаю о своём. О том, как я в 2020-х потерял всё. О том, как жена ушла, хлопнув дверью, сказав, что я — дно, из которого уже не выбраться. О том, как дети перестали звонить, а друзья исчезли, будто меня и не было. И вот я здесь, в 1970-х, с дядей Пашей, который, кажется, единственный, кто рад меня видеть.

Он продолжает, вспоминая, как на заводе однажды перепутал смены и пришёл на работу в выходной:

— Прихожу, а там тишина, только вахтёр спит. Я его бужу: «Где все?» А он: «Паша, ты чё, сегодня ж праздник, День строителя!» Я такой: «Ну, тогда строю тост за здоровье!» И достаю бутылку из кармана. Вахтёр ржёт, а потом мы с ним до утра «строили» планы на светлое будущее!

Я хохочу, представляя эту картину. Дядя Паша — кладезь историй, каждая — как маленький спектакль. Он вспоминает, как однажды на рыбалке поймал сапог вместо рыбы:

— Тяну, думаю, щука! А там — сапог, да ещё и не мой размер! Я его обратно в реку, говорю: «Плыви, брат, ищи хозяина!» А дружки мои чуть не лопнули от смеха, один даже удочку уронил!

Мы снова смеёмся, Дядя Паша хлопает меня по плечу:

— Петрович, ты не тушуйся! У нас в Союзе всё просто: если упал — вставай, если проиграл — борись. А с командой твоей всё сладится. Ты ж мужик, а не кисель!

Я киваю, думая о том, как в 2020-х люди разучились поддерживать друг друга. Там — каждый в своей скорлупе, в соцсетях, в погоне за лайками. А здесь — живые разговоры, смех, общие радости и беды. СССР — это не просто страна, это семья, где даже в трудностях есть свет. Мы выпиваем ещё по одной, за «Звездочку», за здоровье, за будущее. Дядя Паша достаёт старую гармошку, которую, по его словам, «ещё отец с фронта привёз», и начинает наигрывать «Катюшу». Голос у него хриплый, но такой душевный, что я подпеваю, хоть и не помню всех слов. Мы поём, смеёмся, а за окном темнеет, и я чувствую, что впервые за долгое время мне хорошо. Неважно, что я в чужом теле, в чужом времени.

Дядя Паша, разливая остатки «Столичной», подмигивает:

— Слышь, Петрович, а давай завтра на рыбалку? Я тебе тот сапог покажу, может, он ещё плавает, ждёт нас! А если рыбу поймаем, сварим уху, как в старые добрые времена!

Я ржу, представляя, как мы тянем из реки очередной сапог. Но соглашаюсь: почему бы и нет? Мы допиваем бутылку, дядя Паша травит ещё пару анекдотов, один про то, как на партсобрании председатель уснул, а его разбудили аплодисментами, и он начал хлопать сам себе. Смеёмся до икоты. Потом снова начинаю вспоминать о прошлом.

— Ты, Петрович, не грусти, — говорит он, будто читает мои мысли. — Жизнь — она как футбол: сегодня проиграл, завтра выиграл. Главное — мяч не терять! А с «Звездочкой» твоей всё будет, я верю. Вы ещё всем покажете, где раки зимуют!

Я улыбаюсь, хотя внутри пустота. Может, он и прав. Может, это и есть мой шанс — начать заново, даже если я в чужом теле, в чужом времени. Но пока я просто поднимаю стакан и говорю:

— За «Звездочку», дядь Паш. Чтоб не потухла.

Так проходит мой вечер. Мы с дядей Пашей допиваем бутылку, травим байки, а за окном темнеет. Где-то во дворе пацаны кричат, гоняя мяч, а из соседней квартиры доносится звук телевизора — там, наверное, смотрят «Время». Я иду к себе, падаю на кровать, не раздеваясь, и думаю о том, что завтра будет новый день. Новый матч, новый бардак, новые крики Григорьича. Но, может, и новая надежда. Или это просто водка говорит? Не знаю. Завтра разберёмся.

***

Утро начинается с гудящей головы и пересохшего рта. Вчерашняя «Столичная» с дядей Пашей сделала своё дело — я чувствую себя так, будто по мне проехал грузовик «ЗИЛ», а потом ещё и сдал назад для верности. Лежу на своей скрипучей кровати, глядя в потолок, где паутина в углу напоминает о том, что убираться тут никто не собирался лет десять. Комната всё та же: запах линолеума, обои с ромбиками и ковёр с оленями, который, кажется, смотрит на меня с укором. За окном — типичный советский двор, где пацаны уже с утра гоняют мяч, а бабки на лавочке обсуждают, как в «Гастрономе» опять нет сметаны. Радиоприёмник «ВЭФ» на столе хрипит что-то про успехи советских космонавтов, но я выключаю его одним движением. Не до космоса мне сейчас. Сегодня вторая тренировка с «Звездочкой», и я уже знаю, что ничего хорошего от этого дня ждать не стоит.

Похмелье не отпускает, но идти надо. Я — помощник тренера, хоть и никто меня за такого не считает. Вчерашний день на стадионе «Звездочка» показал, что я тут чужой, и, судя по всему, сегодня будет не лучше.

Дорога до поля занимает полчаса. Иду мимо пятиэтажек, где на балконах сушится бельё, а во дворах пацаны играют в «ножички», втыкая перочинные ножи в землю. На одном из заборов мелом нацарапан кривой рисунок ракеты с надписью «Гагарин». Мужик в телогрейке, которого я видел вчера, снова тянет тележку с пустыми бутылками и кивает мне, как старому знакомому:

— Петрович, опять на тренировку? Гляди, не опоздай, а то Григорьич тебе партбилет порвёт!

Я киваю, хотя внутри всё сжимается от раздражения. Григорьич, главный тренер, вчера ясно дал понять, что я для него — пустое место. И, судя по всему, сегодня будет то же самое.

Добираюсь до стадиона. На поле уже идёт разминка — игроки в потёртых футболках и кедах лениво бегают кругами, кто-то пинает мяч, кто-то просто стоит, сплёвывая на землю. Они переглядываются, когда я подхожу, и я слышу шёпот за спиной. Один из них, Санька, тот самый вихрастый заводила, хмыкает и что-то говорит Колобку, здоровяку с добродушным лицом. Колобок кивает и ухмыляется, а я чувствую, как внутри закипает злость. Ну конечно, опять будут ржать.

Григорьич стоит у бровки руки сложены на груди, густые брови сдвинуты, будто он решает судьбу мира. Он даже не смотрит в мою сторону, когда я подхожу, только бросает через плечо:

— Ну что, Петрович, опять с похмелья? Смотри, не усни на лавке, а то ещё подумают, что ты за шпиона работаешь!

Игроки ржут, а я сжимаю кулаки, но молчу. Что тут скажешь? Я для них — никто, просто тень, которая таскается за тренером. Внутри всё кипит, но я держу себя в руках. Пока.

Тренировка начинается с разминки, которая больше похожа на хаотичное топтание по полю. Игроки лениво бегают, кто-то делает вид, что растягивается, а кто-то просто стоит, обсуждая, где достать пива после завода. Я решаю, что пора хоть как-то заявить о себе. В 2020-х я, конечно, уже давно не был тренером, но опыт футболиста и тренера имелся. Помню, как делали интервальные тренировки — бег с чередованием скорости, чтобы выносливость качать. Может, это и не по-советски, но вдруг сработает?