Наша вечная зима

Та зима была на редкость долгой и холодной. Снег, казалось, на непроглядную вечность оставался лежать в руинах города, засыпая собой бесчисленные трупы погибших от голода и пробирающего до костей мороза людей. Этот снег стал их погибелью, саваном, могилой. Та весна была на редкость морозной. Казалось, будто зима совсем не собиралась оставлять полуразрушенный от бесконечных артобстрелов и кровопролитных сражений Сталинград. Моя небольшая семья жила на Пролеткультской улице, в многоквартирном доме на четвёртом этаже. Брат Серёжа погиб ещё в начале июля, где-то под Минском. Отец, Михаил Васильевич, несмотря на свой возраст, вновь вступил в ряды Красной Армии и добровольцем ушёл на фронт. Извещение о том, что он пропал без вести, пришло нам ближе к Новому Году, к новому 1943 году. Я осталась со своей матерью, Натальей Владимировной, одна, в огненных, никогда не утихающих от стрельбы, руинах Сталинграда.

Наши немногочисленные соседи, оставшиеся в живых люди из близлежащих районов и улиц обосновали в подвале жилищный пункт, куда инстинктивно стягивались остальные живые трупы города. Все были одинаковыми внешне: изнеможденные, голодные, уставшие, вот-вот готовые умереть, не надеявшиеся на спасение. Мы с мамой приютились в небольшой коморке в самом углу подвала. С большим трудом спустили из полуразрушенной квартиры двухместную постель, прикроватную тумбу и небольшой комод для одежды. Как будто её было так много.

Город, а точнее, то, что от него осталось, кишел немцами. Чаще привозили немцев с побережья Волги, раненные, напуганные, но живые. Нелюди.

Их располагали в местном немецком госпитале. Частота привозимых раненых давала жителям руин надежду на спасение, на борьбу за их жизни. Сталинград вымирал. Все его обитатели большую часть дня пытались остаться в живых.

Рано утром идя на очередную многочасовую смену на тракторном заводе, мама увидела, как шайка детей гналась за кошкой. Они поймали её, довольно улыбаясь понесли в разрушенный дом. Послышался жалобный предсмертный визг животного. По телу прошёлся болезненный спазм, хотелось кушать. Но ещё больше хотелось спать. Сон казался спасительным плотом, уносивший всех в бездну. Однако просыпались потом не все. Для большинства сон был смертоносным. А на плечах матери хворая я, соседские дети, оставшиеся сиротами. Круглыми сиротами. Надя, Петя и Вовочка оставались в соседней коморке в бомбоубежище, бывшем квартальном подвале. Я боялась заразить их.

Мама говорила, что на заводе кормили нескудно, хотя, возможно, это казалось так на фоне суточного голодания. Я же большую часть дня лежала в постели, стараясь выжить. Болела я часто, подолгу, организм ослаб от недостатка еды и чистой воды. Иногда хватало сил встать с постели к ближайшему источнику воды — прорвавшейся трубе в центре улицы через квартал. Идти нужно было всегда с опущенной головой, максимально близко прижимая к себе бидон для воды и Вовочку, постоянно вырывавшегося за водой со мной, с криками «Я защищать тебя от немецкой нечисти буду!». В апреле ему должно было исполниться 7 лет.

Сегодня Вовочка не пошёл со мной, осколок снаряда, попавшего в дом неподалёку, рассёк ему ногу. Истёртый платок, почти распустившиеся от изношенности ботинки, пропускавшая жуткий мороз накидка. Набрав побольше леденящего воздуха в лёгкие, я неуверенно шагнула из убежища. Мать сейчас наверняка дала бы подзатыльник. Болею, и ещё с открытым ртом на морозе хожу. Под мышкой двухлитровый бидон для воды, хватало его на несколько дней нам всем. Металл быстро промёрз на холоде, отчего руки окоченели, спустя буквально пару минут. А путь до воды только начат…

Осторожно перешагнув очередное, уже припорошённое снегом, заледеневшее тело, я настойчиво продолжаю свой путь. Обогнув очередной дом, я наконец замечаю пункт своего назначения. Остановилась рядом с крупной ямой в земле, внутри скопление воды. Никто не задумывался о её чистоте — некогда привередничать. Однако отрицать тот факт, что это единственный не замёрзший источник воды в округе — бессмысленно.

Озноб уже прошивал всё тело насквозь. Больших усилий мне стоило сесть на исхудавшие колени, осторожно погрузить ледяной бидон в яму с водой. Осталось ждать. Главное не уснуть. Пока обе руки придерживали бидон, медленно наполнявшийся водой, я изо всех сил старалась держать себя в сознании. Резкий порыв ветра чуть стянул шаль с головы, открывая потоку воздуха копну моих, некогда красивых, пшеничных волос. Теперь же они совсем высохли, поломались, стали похожи на солому.

Вокруг начало двоиться. Белый снег, окутавший всё вокруг, теперь лишь блеском отражался в глазах. На секунду показалось, что зима закончилась. Тело больше не знобило, холод перестал казаться таким сильным и убийственным. Веки медленно приспустились, а вечный спазм в ногах теперь совсем перестал беспокоить.

Где-то вдалеке послышались крики неизвестных, теперь уже не имевших никакого значения людей. Их голоса звучали будто из-под воды, глухо, мёртво. Совсем рядом с громким скольжением по плотному слою снега остановился транспорт. Казалось, будто кто-то вышел из него, и белые хлопья захрустели под весом тела неизвестного. Мне уже не было никакого дела до окружающих. Сердце с трудом отбивало свои последние толчки.

— Hey! Russin!/ — Эй! Русская! (пер. нем) — стальная хватка на плече заставила резко дёрнуться, испуганно оглядеться. Немец.

В осеннем обмундировании. Явно замерзал. Все мёрзли. Последняя неделя стабильно держала нас в морозе -32 градуса.

— Lass es, Johan. Nichts kann ihnen helfen, sie sind alle dem Untergang geweiht!/ — Оставь её, Юхан. Ничто не может им помочь, они все обречены на смерть! — вдруг послышалось сбоку, оттуда, откуда исходил шум мотора. Вскоре заглох и двигатель.

Бросив равнодушный взгляд на до сих пор державшего меня немца, я безучастно опустила голову, вдруг вспомнив о заполнившемся бидоне. От внезапно появившихся гостей я выпустила его из рук, а он, в свою очередь, пошёл на дно ямы.

— Wir sind keine Tiere! Ist es wirklich notwendig, sich so zu verhalten?/ — Мы же не животные! Неужели необходимо себя так вести? — вдруг прокричал явно молодой немец, крепкой хваткой вцепившийся в моё плечо. Сидевший в бронеавтомобиле, переоснащённом под наши снежные зимы, немец громко усмехнулся, вновь заводя мотор.

Наконец подняв глаза на своего потенциального убийцу, я вдруг поняла, что совсем не боюсь. Я не понимала, о чем говорили эти двое, не имела даже малейшего представления, о чем они ещё какое-то время так жарко спорили, пока я вновь уносилась в какую-то прострацию.

Моему удивлению не было предела, когда молодой немец схватил меня под локти и, поставив на ноги, напряжённо начал что-то говорить, размахивая руками:

— Geh nach Hause! Komm schon, komm schon! Haus, gehen, Familie!/ — Иди домой! Ну, давай, давай! Дом, идти, семья!

Упорно жестикулируя, мужчина не переставал чуть подталкивать меня своим автоматом в плечо. Домой. Он явно говорил показать, где прячутся люди. Не поднимая головы, я медленно зашагала в сторону полностью разрушенной части города. Когда я уже думала, что немцы остались позади, боковое зрение уловило движение сзади, что свидетельствовало о том, что я не одна. Звуки какого-то непонятного копошения буквально заставили меня обернуться.

Встряхивая и поправляя свою зелено-синюю шинель, грустно осматривая промокшие рукава, немец нёс мой, некогда потонувший, бидон с водой. Не спуская глаз с моей спины, он брёл, что-то бормоча на своём языке.

— Verdammt kalt! Verdammte Russen!/ — Чертовски холодно! Проклятые русские.

В глазах бесповоротно начинало темнеть. Шаги стали намного медленнее и тяжелее.

— Geh schneller! Los, beweg dich!/ — Иди быстрее! Шевелись, давай! — прилетело в спину, когда я совсем перестала двигаться.

Некое смятение поселилось в душе, не позволявшее чувствовать ничего, кроме пустоты. Мир вокруг перевернулся, а земля, казалось, исчезла из-под ног. Больно ударившись боком, я медленно распласталась на промёрзшей земле.

— Scheiße! Aufstehen! Schnell!/ — Чёрт! Вставай! Быстро! — дрожащим от холода голосом, беззлобно, скорее устало, сказал немец, хватая меня под локоть.

Брезгливо отпрянув от мужской руки, что мигом поставила меня на ноги, я, болезненно кашляя, побрела в сторону руин.

— Не понимаю, ничего не понимаю… — безучастно бормотала я себе под нос, слушая такое же непонятное бормотание фашиста.

— Verfluchter Krieg. Niemand interessiert sich für Kunst und Kultur, nur für Leichen und Gräueltaten/ — Проклятая война. Никто не думает о культуре и искусстве, только о трупах и жестокости.

Вскоре немец нагнал меня. Теперь шёл, не подозрительно оглядывая со спины, а удерживая прямой зрительный контакт. Постоянно говорил что-то, на своём непонятно-грубом, таком чужом и ненавистном языке. Когда же заметил, что вступать в диалог я не собираюсь, лишь мычал какую-то мелодию, иногда проговаривая слова, отдалённо напоминавшие о его происхождении.

Судя по интонации, с которой он обращался ко мне уже последние пару раз, его что-то интересовало, немец что-то спрашивал.

— Geht es dir gut, bist du krank?/ — С вами всё в порядке, вы больны?

Нервно косясь на фашиста, я мысленно проклинала себя за свою беспомощность. Рядом немец, враг, а я ничего не могу сделать! Лишнее движение может закончиться моей смертью.

Когда до входа в подвал оставались считанные метры, дверь внезапно открылась. Немец резко примкнул рукой к автомату, наводя дуло на потревоживших его монолог людей. Двое старых мужчин, жители другого конца Сталинграда, выносили тело женщины, умершей от голода. Обмотав в грязные тряпки, они бросили труп недалеко, за угол дома, и, болезненно кряхтя, вернулись в убежище.

Фашист с неприязнью прислонил белоснежный платок к лицу, прикрывая нос и рот, словно это помогло бы ему скрыться от духа Смерти, буквально витавшего в воздухе Сталинграда уже многие месяцы.

На секунду мне показалось, что он не собирался уходить. Стоял, рассматривая носки своих сапог. Внезапно поднял на меня взгляд, полный сожаления и смятения. Мне стало тошно. Жалость от врага. Что может быть хуже?

Немец, явно не старше и 23 лет, закопошился в своём вещевом мешке, продолжая что-то бубнить под нос. Инстинктивно я не могла повернуться к нему спиной и уйти, пока не буду уверена в том, что ушёл он. Через какое-то время своего копошения немец восторженно протараторил:

— Hier, nimm es. Essen/ — Возьми это. Еда.

Протянул мне две жестяные банки. Наверняка отравлено. Его протянутая рука так и осталась висеть в воздухе до тех пор, пока я не нашла в себе силы прошептать:

— Да пошёл ты!

Лицо немца погасло. Он осознал, что моё молчание и отстранённость совсем не являются признаком повиновения. Кажется, такую ласковую фразу ему говорят не впервые, раз он так быстро понял, что ему сказали. Его рука медленно опустилась, глаза потухли, а автомат уже безвольно свисал на плече.

Резкий шаг фашиста в мою сторону заставил меня, хоть и запоздало, но дёрнуться всем телом, сделать шаг назад и почувствовать стену дома за спиной. Продолжая наступать, мужчина резким рывком схватил мою руку, упрямо взглянул в глаза и, неслышно цокая, впихнул в ладонь консервные банки. Не в силах оказать сопротивления, я лишь безучастно наблюдала за тем, как немец развернулся и зашагал прочь. Бидон с водой остался стоять наполненным до краёв у моих ног, а окоченевшие руки с лёгкой грустью сжимали консервы.