Наше общее небо

Моя милая! Эти слова
Я тебе повторять не устану,
А когда я дышать перестану,
Пусть друзья за меня допоют.

Моя милая! Есть синева,
Есть прекрасные люди и страны –
Из мелодий чудесных и странных
Я опять выбираю твою.

А.Гейнц, С.Данилов

Машины дали не новыми, но чистенькими – до блеску отмыли серые и зеленые бока, стерли все опознавательные знаки, даже из кабин настоятельно просили убрать все то, что так бережно возили с собой, пряча по карманам. Летели пустыми и в голубой пустоте, с одним только навигационным оборудованием и картами, на которых высокогорные хребты извивались черной ниткой кардиограммы. А теперь эти самые горы тянулись слева внизу – как будто кто-то землю смял и бросил, да так она и застыла с резкими изломами вершин и перевалов.

Юрка сидел в кресле своего родного СБ, вел в третьем звене. Правое кресло занимал штурман – молодой сержант из новеньких, фамилию которого он забыл сразу, как только они взлетели: все равно их расформируют на месте. Впереди, в ведущей машине, шли комэск и его экипаж. Слева и справа, чуть выше и сзади, держались истребители. Эти шли готовыми, со всем полагающимся вооружением, но их было мало: основную часть “птичек” перевозили на поездах в разобранном виде.

Игорь, друг и коллега еще со времен Серпухова и летного училища, шел на второй машине в звене, недалеко от Юрки. Их разделяло метров четыреста – дистанция, которая в плотном воздухе над равниной считалась безопасной, но в горах превращалась в пустяк: тряханет разок, бросит в воздушную яму – и привет. Юрка видел его самолет, серебристый, с забранными в капоты моторами, и чувствовал себя спокойнее. С Игорем они вместе учились, вместе потом служили и теперь вместе шли в Китай.

Над горами рация работала с перебоями, но, когда облака расходились, на прямой видимости они перебрасывались короткими фразами.

– Как слышно, Журавель? – сквозь помехи и механический треск пробился нарочито веселый, задорный голос Игоря. Юркина фамилия была Журавлев, но и в школе, и в училище иначе как Журавлем его не называли. Под крылом поплыли предгорья: стоило быть осторожнее, а Кузьмин вдруг потрепаться решил.

– Слышу тебя, – ответил Юрка.

– Осторожнее бери, перед нами Памир. Семитысячники.

Юрка мельком взглянул на карту, штурман подсунул поближе. Синие пятна ледников, коричневые изобары высот, редкие тропы, обозначенные пунктиром. Ничего похожего на то, что он видел раньше. На Урал к деду с бабушкой ездил, там были горы долгие, мягкие, серые, поросшие лиственницей и ольхой. А здесь…

Надо было следить за приборами, но он осторожно скосил глаза. Вершины росли из мятой земли, как застывшие каменные волны, присыпанные снегом, и на сколько хватало взгляда, это застывшее море тянулось, тянулось, тянулось бесконечно. И солнце сияло на ледниках, било изо всех сил, отражаясь от чистейшей зеркальной глади, и сквозь желтоватые очки казалось – золото разливается по земле, сверкает в ярких лучах чужого солнца. Да, он видел горы раньше и даже взбирался на уральские сопки, но вот так, в упор, смотреть, как пики протыкают горизонт, и следить, чтобы самолет не напоролся брюхом, смотреть, как сверкает нетронутый снег на гребне и сползают в ущелья высунутые голубые языки ледников, – такого он не представлял даже во сне.

Юрка присвистнул, забыв о рации и внутренней связи. Штурман засмеялся, а в голове послышался голос Игоря:

– Что ты, Третий, горы не видел?

– Видел, – ответил Юрка. – Тут другое.

Он косился на приборы, но то и дело тянуло посмотреть еще, взглянуть и захлебнуться в этой бескрайней ледяной синеве. Облака цеплялись за острые скалы, разрывались в клочья и уходили в высоту, легчая. Где-то за этими гребнями простирался Китай – неизвестный и такой чужой, который, тем не менее, назывался младшим братом Союза.

Штурман тоже прилип к окну и не мог оторвать глаз. Повезло ему, подумал Юрка, можно передохнуть пять минут и полюбоваться, пока помощь не нужна. Самолет шел мягко и ровно, но вскоре в кабине ощутимо похолодало, даже сквозь кислородную маску стало труднее дышать, и штурман оторвался от созерцания, сверился с картой. Правильно шли, опасным путем, через высокогорные перевалы. Где-то там, за ледяным блеском и рваными клочьями облаков, серой змейкой извивался Памирский тракт.

Они шли над хребтом еще долго. Горы под крылом менялись, то сжимались в узкие ущелья, где ниже снега, в сероватой зелени, угадывались реки, то разбегались в стороны, открывая плоские, как стол, плато с голубыми глазами озер. Юра вел машину, чувствуя, как напряжены руки, как глаза болят от постоянного напряжения, но ни на миг нельзя было отвлечься, чтобы не потерять строй или не сесть брюхом на скалы.

В Кашгаре дали отмашку на промежуточную посадку. На аэродроме их встретили китайские техники: веселые, загорелые ребята в стеганых ватниках, они щурили от солнца и без того узкие глаза и громко кричали и размахивали руками, хотя стояли совсем рядом.

– Ругаются? – спросил Юрка, подойдя к Игорю.

– Да шут их разберет, – ответил Кузьмин. – Но по-моему, это они так разговаривают.

Пока техники заправляли баки, пока осматривали самолеты на пригодность к дальнейшему переходу через высокогорья, летчики собрались у фюзеляжа комэска: кто просто так, покурить, кто – сверить дальнейший путь, а Юрка пришел послушать, что будет с ними дальше. В эскадрилью добровольцев его направили с хорошей рекомендацией от звеньевого в училище, откровенно говоря, он не собирался, но, услышав про Китай, вдруг загорелся: там, на другом конце мира (если взглянуть на карту), нужна была их помощь, китайцы – младшие братья, ждали, что они придут на выручку против агрессии японцев. Юрка в том ничего не понимал, и китайцы, и японцы для него были на одно лицо, неведомыми народами из далекой, чужой Азии, а потому он согласился, не особенно раздумывая. Стеснялся признаться самому себе, но кроме долга перед родиной и перед дружественным народом, как писали в газетах и говорили по радио, присутствовало еще и самое обыкновенное человеческое любопытство: кто там живет, в этом Китае? Как там самолеты летают – лучше, хуже, или не летают вообще?

– До Ланьчжоу еще тысяча двести, вылетаем завтра в шесть. Будьте внимательны, японская разведка не дремлет, вот здесь могут летать, – он обвел кружок между двумя горными хребтами, над рекой Янцзы. Там у китайцев проходила важная дорога, по которой союз поставлял им оружие и привозил солдат – японцы часто обстреливали ее с воздуха. А из-за высокогорья и вечных облаков связь в том квадрате была плохая, с перебоями, и отрываться там тоже было нельзя.

Когда всех отпустили спать, Юрка ушел не сразу: долго еще стоял, курил, смотрел на горный закат. Солнце сидело на хребте красным кровавым пятном, словно напоролось и поранилось об острые пики семитысячников, и по синеющему небу разливался малиновый свет, переходя над горами в оранжевый, потом и черный. Вскоре горы исчезли, превратившись в рваную черную линию, и резко стало холодать: откуда ни возьмись, налетел ледяной пронизывающий ветер, принялся рвать волосы и драть кожу на лице мелкими льдинками. Подняв повыше воротник, Юрка сунул руки в рукава. От дыхания поднимался пар, даром что самокрутка давно уже догорела.

– Хорошо, да? – вдруг раздалось за спиной, и из синего сумрака вышел Кузьмин. – Горы, это же почти небо. Только на земле.

– Тут как будто все равно, – сказал Юрка. – Тут такие горы, что хоть пешком на небо иди.

– Живым дороги на небо нет, – усмехнулся Кузьмин. – Дашь прикурить?

Они еще постояли, помолчали, глядя на чужое, такое высокое небо и чужие звезды, огромные и колючие, блестящие, как наградные. Юрка искоса поглядывал на товарища, на его черные брови, нос с горбинкой, как у грузина, вечно насмешливо прищуренный правый глаз и вокруг него – лучики-морщинки. Игорь был старше на два года, а относился к нему так, будто разницы между ними было на все двадцать. Он ко многим относился снисходительно, зная о том, что сам талантлив, любил учить, любил показывать, любил быть первым во всем. А тут как будто исчезла эта пропасть опыта. Игорь точно так же нервно сминал длинными, сильными пальцами самокрутку, точно так же устало сутулился и молчал.

– И чего мы туда лезем, – вдруг вздохнул он и поскреб тронутый темной щетиной подбородок. Юрка, уловив нить завязывающегося разговора, осторожно повернулся к нему:

– Куда?

– Ну, к японцам на рога. Они же с нами не воюют. Мы-то чего?

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Я, может, в летном преподавать хотел, а не самураев бить.

Юрка много читал, внимательно слушал. Отец любил поспорить о политике, за закрытой дверью, конечно, и только с ним, с матерью, которая всегда кивала и соглашалась во всем, что бы он ни сказал, и с товарищем с завода – словом, только с теми, кому безоговорочно можно было доверять. Из подобных разговоров в семье Журавлевых Юрка знал, что Япония боялась Советского Союза, но хотела установить контроль над дальневосточными территориями и Сибирью, но затянувшаяся война с Китаем не позволяла ей бросить силы еще и к советской границе, поэтому советский народ помогал китайцам. Еще, конечно, говорили, что “братья навек”. Но где Москва, а где Китай?

– Если, как ты говоришь, самураи пройдут через Китай, то доберутся вплотную к нашим границам. А там – Маньчжурия, Дальний Восток. Они не остановятся. У них ресурсов меньше, чем у нас, но, говорят, они наглые. Поэтому Сталин помогает китайским коммунистам. Самолеты дает, оружие, технику. Пусть китайцы воюют, пусть японцы там вязнут. Нам просто не нужна война.

– Но тем не менее мы уже в ней.

Журавлев запнулся и снова втянул сквозь зубы горький, невкусный дым, чтобы не стоять и не хлопать глупо ресницами, а сделать хоть что-то, пока ищет в голове ответ.

– Враг моего врага – мой друг. Вот так вроде.

– Друзья друг друга с полуслова понимают, – тихо сказал Кузьмин. – Вот ты китайский знаешь?

– Нет.

– И я нет. И они русский… думаешь, знают?

– Ну, есть же в Москве китайцы. Учатся там. Значит, должны знать хоть немного.

– Но не те, которые нас там ждут. Честно говоря, я вообще сомневаюсь, что из этой затеи что-то выйдет, – Игорь сердито бросил и затоптал сапогом самокрутку, но, подумав, поднял ее и спрятал в карман – выбросить где-то в более подходящем месте. – Ты, кстати, дома что сказал?

– Да все я честно сказал, – нахмурился Юрка. – Зачем врать? Я писать буду, да и ненадолго это. Пару раз их прогоним, бомбы скинем, да и по домам.

– Хорошо бы… – Игорь глубоко затянулся, запрокинул голову, глядя в небо. – Я своим сказал, что отправляют на учения на Дальнем Востоке. Ну, так. Полуправду. Люся у меня, ну, это… Родить должна к концу лета, ей нельзя волноваться. И матери тоже не стоит, у нее сердце. Так что я просто не могу не вернуться, я же им обещал.

– А ты не боишься? – вдруг тихо поинтересовался Юра.

– А чего бояться? Ты что, не летал никогда? Или там у них небо другое?

Юрка пожал плечами и ничего не сказал. Не в этом дело, небо – это не страшно, страшно – это когда у тебя под ногами педали горят и по стеклу бежит змеей трещина. Страшно, когда не знаешь – жив человек где-то там, далеко, или его нет больше, и письма твои сыплются, сыплются в почтовый ящик листопадом, а их больше никто никогда не прочитает.

Игорь докурил, похлопал его по спине и пошел спать, а к нему сон не шел: горький вкус махорки, рвущийся на волю кашель от разреженного воздуха, пронизывающий, бодрящий, как ледяной душ, высокогорный холод и тревога – что там, дальше, за этими большими перевалами? Что там, в чужом китайском небе?..

На аэродроме в Ухане их встретили через два дня: еще одну остановку сделали на дозаправку и разбор снарядов в Ланьчжоу. После бескрайних Памирских гор равнина казалась пустой и бесконечной: желтая глина, редкие брошенные мазанки, полосатая башня аэродромного командного пункта вдалеке, пыль, которая поднималась при посадке и долго не оседала. Город казался пыльным и желтым, и после свежего горного воздуха, холодного, колючего, вдруг резко стало нечем дышать, и привыкшие к сырой и прохладной майской Москве, летчики долго привыкали к сухому и жаркому ветру.

Журавлев вылез из кабины, закостеневшими после долгого руления пальцами стянул шлемофон и чихнул от пыли. Самолеты, переданные советской армией, выстроились в ряд, и местные техники уже бодро рисовали на крыльях свои знаки: круги со звездами и солнышки с треугольными лучами. Все советские звезды были стерты, чтобы японцы не узнали, что самолеты чужие. Китайская авиация потеряла все еще в первые дни атак, и теперь на полосах выстроились СБ, И-15, И-16. В чужой стране предстояло управлять родными машинами, и это не могло не радовать.

Толпа встречающих китайцев рассыпалась по всему аэродрому. Торопясь познакомить добровольцев с местными напарниками, особенно тех, у кого не было полноценного слетанного экипажа – молодых летчиков, которые не бывали еще в боях, комэск вызывал пофамильно, потом выкрикивал какие-то странные фамилии местных и отпускал. Юрка был как раз из таких, и комэск, вызвав его, долго махал кому-то из толпы китайцев, пока от нее, наконец, не отделился солдатик, одетый в новенькую тугую гимнастерку, пилотку, лихо сбитую на затылок. Волосы у него были до блеска черные и коротко стриженные, глаза живые, веселые, с детским любопытством, а сам он был не худой, не толстый, не высокий, не низкий – весь какой-то кругленький, с плоским, сухим и желтоватым от восточного солнца лицом.

– Здрасьте, – сказал он и отдал честь, вытянувшись изо всех сил. Юрка невольно прыснул и козырнул в ответ. Летчики в колонне заулыбались.

– Честь имею!

– Вольно, – махнул комэск, и они отошли в тень крылатых машин. Кругленький китаец смотрел на Юрку и улыбался так, будто собирался сниматься на картинку зубного порошка.

– Ni jiao shenme? – спросил он. – Wo jiao Ван Мин.

– Чего? – замер Юрка. До него вдруг дошли слова Игоря, сердито сказанные на памирском просторе: они ведь не понимают ни слова, как с ними общаться, как разговаривать, как командовать, в конце концов?! Они ведь в самый ответственный момент друг другу и слова не смогут сказать!

– Ван Мин, – китаец ткнул пальцем в грудь сначала себя, а потом Юрку. – Wo jiao Ван Мин. Ni jiao shenme? Я, ты. Как звать?

Вон оно что, подумал Журавлев, имя спрашивает.

– Журавлев Юрий Тимофеевич, – отрекомендовался молодой летчик, но тут же мысленно хлопнул себя по лбу и исправился: – Юра. Я есть Юра.

– Ю-ла, – повторил китаец, кивая круглой стриженой головой. Во многих словах ударение у него падало на последний слог, и имя бедного лейтенанта не стало исключением.

– Сам ты юла, – обиделся он. – Юра, Юра я, понимаешь?

– Ю-ла. Ты есть Юла. Я есть Ван Мин, – выдал китаец, донельзя довольный собой. – Я тоже летать. Самолет. Самолет летать, – он похлопал нагретый зеленый бок бомбардировщика, улыбаясь так, будто сам его сделал.

– Ван Мин… – попробовал Юрка, покачав головой, и тут его озарило: – Иван! Будешь Иваном?

– Иван! – обрадовался китаец, просиял, как начищенный самовар, и закивал так, что лейтенант всерьез испугался за его голову. – Иван, я Иван! Лусский, Иван! Понял!

– Понял он, – усмехнулся Юрка, однако крепко пожал протянутую руку – хватка у китайца оказалась неожиданно крепкой. На вид ему было столько же, сколько самому Юрке; быть может, больше лет на пять.

Почти всем пилотам с бомбардировщиков дали штурманов из местных. Глядя на своего китайского Ивана, Юрка подумал: что теперь делать, придется привыкнуть. Язык у них разный, зато небо теперь будет общее.