Наши грехи

Меня зовут Та́рриод. Я – последний из дани́тов. И в этой скорбной повести я расскажу о спасении моего мира. Точнее же, о том, как я пытался спасти свой мир, но так и не смог. Нет, речь пойдёт не о Разо́нде, в котором я родился, потому что там я даже не пытался хоть что-то предпринять. Точнее, я не мог что-то предпринять. Моя жена изменяла мне с саткаром, а сын превратился в безвольного раба краснокожей твари. И это всё, что нужно знать о том мире. И хоть отголоски тех событий всё ещё продолжают колоть мою душу, но та жизнь осталась далеко позади. Вернуть ничего невозможно, а потому и незачем больше говорить об этом.

Я же хочу рассказать о другом мире. Так уж заведено, что названия у него не было. Но, тем не менее, он стал мне самым настоящим домом, даже несмотря на то, что не знали мы покоя от нескончаемых войн. Постоянная вражда с соседними людскими странами, после которой объявились сик’хайи, так что нам пришлось позабыть распри и объединиться для того, чтобы противостоять этим прытким воителям. Ох же и затяжной была та вражда. Затем объявился зордалод Мезиндэ́вис, который пытался очистить этот мир от скверны, то есть всех нас, грешных и ничтожных творений, из-за чего мы были вынуждены объединиться теперь уже с зеленокожими соседями. Казалось бы, всего-навсего одна-единственная крепость, воздвигнутая на болотах Ча́дет, но сколько же с ней было трудностей! Все предыдущие распри не шли ни в какое сравнение с тёмными полчищами смерти, которых было не так-то и просто уничтожить.

Но всё же явилась напасть, которая смогла затмить и эту беду, – вторжение саткаров. Ничтожные творения Хора повалили в наш мир таким количеством, что он пал всего за два ке́спа непрекращающихся сражений. Мало того, что они сами по себе являлись сильными противниками, так ещё были ведомы кем-то свыше, каким-то могущественным полководцем, который умело направлял их в бои, разыгрывал идеальные тактики и, наверное, возрождал павших. Уж я-то не понаслышке знаю цену хорошего руководства, так как успел побывать и воином, и полководцем.

Ещё в те времена, когда нашей единственной проблемой были войны с себе подобными, я зарекомендовал себя как хороший воитель. Мой кольчужно-латный комплект доспехов и хорошую защиту давал, и позволял совершать всяческие манёвры. А никакое оружие не заменит моего Фурука – двуручного меча. Воители нашего вирана Совенде́рга обязательно сражались щитом и мечом и облачены в тяжёлые латы. Но для меня сделали исключение. Так что я был эдаким элитным мечником, гроза всех противников. Мужчины с большим уважением смотрели на меня. Женщины – с нескрываемым вожделением. А пять поколений виранов следили за тем, чтобы я всегда был в хорошем расположении духа и здравии, чтобы всегда был сыт и доволен, чтобы всего и всех у меня было предостаточно.

Да, моя жизнь была вечной, но не потому, что я какое-то особенное существо. Нет. Я всё такой же человек, как и все, кто меня окружали. Поэтому должен был прожить свои 100 кеспов и уйти в землю. Однако мне посчастливилось повстречать в своём путешествии Димитруса, который исполнил моё желание. Он спросил:

- Чего ты желаешь все сердцем, славный воитель?

В этом вопросе не было ничего подозрительного. Мы в казармах частенько собираемся для того, чтобы обменяться своими грёзами. Кто-то мечтал о тихой и мирной жизни, кто-то – о богатстве и славе, кто-то – о женщинах, кто-то – о магическом могуществе, а я – о том, чтобы оставаться вечно молодым и сильным, потому что так я могу не прекращать участвовать в битве за свою родину. А, когда закончатся войны, мне достанется и слава, и богатство, и женщины, и мирная жизнь. Поэтому так и отвечал этому Димитрусу:

- Хочу никогда не слабеть, никогда не стареть, никогда на болеть, всегда оставаться сильным и бодрым, прозорливым и верным, чтобы всегда готов был воевать.

В общем, с того самого момента я всегда оставался полон сил и жил вечно. Эх, если бы я тогда знал, что этот закованный в латы пилигрим на самом деле эджаг, который может исполнять желания, то попросил бы даровать вечную жизнь и неутомимость всем воителям Совендерга. Или вообще всему народу. А так я понял, что моё желание исполнилось только спустя несколько десятков кеспов, когда осознал, что со мной ничего не происходит, что я остаюсь всё таким же здоровым и сильным.

Ловкие и неуловимые калько́рцы; до зубов вооружённые тка́ллы; пользующиеся какими-то диковинными устройствами сиккади́лы – разные эпохи подкидывали нам разных противников. Но воинство Совендерга, а после – Да́клуда, а затем – Фие́нна выдерживало всякий натиск. Наши генералы умели построить любую тактику, совершить любой манёвр, найти подход к любому противнику. Сахи́ты, бутша́ги, увельде́нцы, звёздная гвардия Фандо́рга, преданные служители Озин’Валла, искатели вечной славы – в сражениях против людей нам не было равных. Да, против себе подобных мы могли устоять. И мой Фурук никак не мог напиться чужой крови.

Но вот из самых глухих лесных чащоб явились они, сик’хайи. Неорганизованные, облачённые в кожно-тканные одеяния, скорее, похожие не праздничные наряды, вооружённые в основном кинжалами и копьями. Но всё это компенсировалось их запредельной прытью, по сравнению с которой ловкие калькорцы были ещё младенцами. Им не нужно было держать наши города в осаде, у них не имелось необходимости закрепляться на позициях, кажется, они даже питались убитыми. Волна ящеровидных воителей сметала всё на своём пути. Один мог сражаться сразу с десятком. Крутился-вертелся, но в итоге выходил победителем.

В их движениях была какая-то закономерность. Закономерность, которую мы не могли понять и подловить. Никогда не знаешь, каким будет следующий ход твоего противника: он уклонится от твоей атаки или скользнёт к тебе, чтобы сократить расстояние, или сделает резкий выпад.

А, когда опускалась ночь, они делались ещё опаснее, потому что их женщины умеют видеть в темноте. Они скрытно проникают в людской стан и медленно, шаг за шагом, убивают всех. Так что ночи сделались опасней, и часовые стали сменять друг друга гораздо чаще. Из нападающих мы сразу стали обороняющимися. Даже нет, мы стали терпеть поражение, медленно и неотвратимо проигрывали в этой войне. Лишь в редком случае удавалось отбить их нападение. И тогда это событие становилось самым настоящим праздником.

Они были неуловимы, так что пленить и допросить их не получалось. Все попытки как-нибудь заполучить одного пленного для допросов оборачивались только лишь новыми жертвами. Да и подкрасться к ним было нельзя. Они очень чуткие, паразиты эдакие, так что вычислят лазутчика задолго до того, как он займёт удобную позицию. Да и проку от того, что мы за ними станем подслушивать? Их речь нам непонятна –одно сплошное шипение да рычание. Может быть, они даже не говорят ни на одном из человеческих языков.

Виран Озерди́л настолько сосредоточился на передовой, чтобы не дать захватчикам из леса опустошить нашу страну, что не заметил, как они совершенно незаметно проникли в тыл и уже начали вести свои скрытные дела в нашей столице. Не готовый к такому обороту событий виран принял ряд немудрых решений, которые позже попытался исправить, что лишь усугубило положение. В результате этого мы понесли большие потери. И многие генералы были убиты. Мы долго держали титул самой неприступной человеческой страны, однако в тот год он был потерян. И, если бы не подкрепление, пришедшее от соседа, потери могли быть более значительными.

Виран Сакти́ф положил начало новой политике, так что теперь все людские земли объединялись для того, чтобы дать достойный отпор хитрому и ловкому противнику. Если враг нападал на одно государство, на его оборону вставали другие. И где бы злостные сик’хайи ни пытались прорываться, они всегда встречали достойный отпор. А попытки, как в прошлый раз, напасть с тыла, оборачивались провалами, ведь и там их уже поджидали союзные войска. Вот так основанием для единства в нашем мире послужил общий противник.

В этой войне меня назначили генералом, так как ошибка Озердила похоронила многих из них на полях сражений. Построение тактик, военные советы, дипломатические диалоги – теперь много времени занимали эти дела. Поначалу я противился такому обороту событий:

- Я – воин, и моё место – там, на передовой.

Но виран говорил, что мои навыки и знания очень необходимы тут, в ставке командира. И хоть я каждый раз брался спорить с моим управителем, он оставался непреклонен. Так что мне всё-таки пришлось отложить Фурука и взяться за карту.

Со временем я, конечно, понял, что поступил правильно, приняв эту обязанность на себя, потому что знающих людей, которые могли бы составить план, направить войска и подсказать, как лучше расправиться с врагом, было очень мало. И я вложил все силы в то, чтобы предоставить всего себя в этом деле.

Но, конечно, боевой сноровки я не терял. Каждое утро проводил тренировки среди воинов и сам при этом тренировался. Более того, именно я предложил вирану брать в рекруты ещё и женщин. Тот, скрипя сердцем, всё-таки принял это предложение, потому что понимал, что его ошибка отняла у нас слишком много мужчин. И хоть союзы сделали противостояние сик’хайям более сносными, всё же без потерь мы пока что ещё не научились сражаться.

Женщины занимали разные места в наших рядах: и оруженосцы, и целители, и, собственно, воительницы. Последних было не так много, ведь не все были готовы поменять свою красоту на силу, но находились среди них и такие, кто жертвовал всем ради победы. Да и вообще у воителей поднималась мораль, когда они видели в своём строю женщин. Жаль, что, в отличие от сик’хайев, ночью они ориентировались не лучше мужчин.

Много кеспов прошло, прежде чем мы сумели оправиться от множества смертоносных ударов, которые нанесли нам эти сик’хайи, но всё же этот ипио́л настал. Ипиол, когда вираны и полководцы 4 наиболее сильных государств собрались для того, чтобы обсудить долгожданную тактику нападения. Наконец-то! Наконец-то, мы говорили о том, чтобы вторгнуться во владения противника. По той причине, что соглядатаев засылать к ним в леса было бесполезно, мы пойдём не только в нападение, но и на разведку. Поэтому на плечи наши возлагалась настолько тяжёлая ноша, из-за чего казалось, будто мы пытаемся совершить то, что находится за гранями наших не только возможностей, но так и вовсе понимания. Столько всего необходимо было учесть, столько предвидеть и воплотить, что голова шла кругом от одной только мысли об этом, а ведь нужно было всё это обсуждать.

И потянулись ипиол за ипиолом. С восходом мы приходили в зал совещаний бодрыми, каждый со своей идеей и со своими аргументами, а уходили на закате уставшими, опустошёнными и с больными головами, чтобы завтра собраться вновь и обсудить следующую деталь нашего военного похода. Мы старались учесть любое осложнение ситуации, пытались предвидеть любые проблемы, которые могут возникнуть, тщились всё предусмотреть и подготовиться ко всему, чтобы наше нападение было идеальным, чтобы мы ринулись к противнику и одолели его, быстро, безжалостно, точно.

Мы обсуждали сложность перемещения по лесной местности, возможные вражеские засады, пытались подготовиться к тому, что враги нападут на нас, пока мы будем продвигаться к ним. И ещё множество других вопросов, среди которых промелькнул также вопрос о некрополисе и её мрачном хозяине.

Да, пока длилась вся эта кутерьма с сик’хайями, до нашей страны добрался слух, будто бы далеко на северо-западе, в глубинах болот Чадет воздвиглась чёрная башня, которой правит злобный зордалод. За столько кеспов эта башня разрослась до целой крепости, а её хозяин подобным образом возрос в своей силе. На совете даже по этому поводу был приглашён представитель Я́сева, вирана страны, которая терпит набеги нежити. Этот человек попытался запугать нас своими безумными россказнями о том, насколько сильны эти самые восставшие мертвецы. Из его слов выходило, будто бы ни одно оружие не может причинить им ущерб, а сами они отнимают жизнь, стоит только прикоснуться к своей жертве. Но мы не восприняли эту угрозу всерьёз, а потому, если и учли её в своих планах, то не уделили столько внимания, сколько она этого заслуживает.

Сложно сказать, сколько ипиолов, а, может, ва́нситов истратили мы на составление этого плана. Однако в конце концов он казался нам безупречным. И так мы отправились на захват вражеской территории.

Да, теперь мы нападали на сик’хайев. Так как войска были научены всей мудрости сражения с зеленокожими рептилиями, нам удавалось их одолевать. Правда, поначалу с непривычки было сложновато передвигаться по лесу и предвидеть засады. Но со временем у воителей был уже намётан глаз и набита рука. Так что продвижение меж высоких деревьев среди переплетений всевозможных корней и ветвей сделалось гораздо легче.

А, когда мы достигали их поселений, то сломить их оборону не составило труда, потому что стражников там было очень мало. Изредка откуда ни возьмись, являлось подкрепление, которое пыталось защитить своё место обитания, и тогда становилось сложнее сражаться с этими прыткими воителями. Но мы всё равно побеждали. Побеждали, при том до последнего думая, что всё дело в нашей подготовке, пока не застигли наших врагов, сражающихся с другим врагом.

Мы вначале даже подумали, будто бы на сик’хайев напали другие люди. В лесу было сумрачно, а наши хвостатые противники бились с теми, у кого не было хвостов. Виран Ви́длас, который возглавлял наше огромное воинство, пообещал, что разберётся в том, кто же ещё, помимо нас, ринулся сокрушить наших лесных противников, а пока дал приказ помочь нашим союзникам в этой битве, и ловкие воители были взяты в кольцо, так что их количество заметно уменьшалось.

В том столкновении, как и во всех других, я бился плечом к плечу с сополченцами, а не стоял в сторонке. И вот, ведя сражение с сик’хайями, сразу заприметил, что они каким-то образом растеряли всю свою прыть. То, как они сражались раньше, и то, как они бились теперь, меня очень сильно удивило. Я даже не знал, что и подумать. Может, мы наткнулись на каких-то молодых особей, которые не знают ничего о войне. Может, они ещё не проснулись, и мы сейчас бьёмся с полусонными противниками. Может, был побеждён их предводитель, и теперь они потеряли направление битвы.

Мы уже предвкушали триумф победы, как вдруг боевые кличи были прерваны агонией боли. В полумраке ничего не было понятно, однако мы подумали, что сик’хайи собрались-таки с силами и решили ударить в полную мощь. Но в то же самое время я ощущал, что в сражении с ними ничего не изменилось – побеждать их было всё так же легко. И тогда я решил присмотреться к нашим союзникам.

Первое, что я заметил, так это их странные магические оружия, которые вроде бы и покрыты каким-то зелёным пламенем, однако лесной сумрак не разгоняют. Потом я заметил, что они сражаются как-то необычно. Наши и рычат, и пыхтят, и кричат, когда несут удар. Эти же нападали совершенно безмолвно. А потом я так вовсе понял, что некоторые из них то исчезают, то появляются. В моей голове завертелось веретено всяческих теорий и предположений, кто бы это могли быть, когда кто-то из наших воителей закричал «нежить».

До того дня мне думалось, будто бы мёртвое войско – это толпа неорганизованных, медленно передвигающихся трупов, скелетов и призраков, которые опасны своим количеством. Как же я ошибался. По мере того, как сик’хайев становилось меньше, внимание мёртвых воителей всё больше сосредотачивалось на всех нас. Они двигались не так грациозно, как зеленокожие обитатели лесов, однако их удары точны, как и движения, словно бы они заранее знали, где у нас слабые места и куда мы постараемся атаковать их. Сверкая своим зелёным пламенем, что горел в их глазах, они стали нещадно уничтожать всех нас. И я до сих пор подозреваю то, что в том сражении спасся далеко не благодаря тому, что мне удавалось уходить от их ударов или мне сопутствовала удача.

В общем, наше отважное наступление постепенно превращалось в отступление. Несмотря на то, что их было очень мало, но всё-таки в наше полчище они вгрызались очень сильно. Один удар – одна смерть, и враг угрожающе двигается дальше. Мы пытались удерживаться на позиции, однако в конце концов поняли, что вынуждены отступать. Многим воинам это пришлось не по нраву, ведь они пришли сюда с намерением победить, но почему-то проигрывают. Они хотели остаться, чтобы как следует дать отпор костлявым убийцам. И я был в их числе. Боевой раж, стремление отомстить за смерть своих бойцов, да и просто мои моральные принципы не позволяли мне признать тут поражение. И многие, наверное, видя моё участие в этой бою, тоже решили остаться. Но всё же здравый смысл превозобладал над безумием, и мы пытались отступать и отбиваться. Ну и многих же мы тогда потеряли в том сражении.

Когда деревья расступились, и вечернее светило отбросило свой багрянец на нас, битва завершилась. Нежить не ринулась за нами следом на свет. И это хорошо, потому что все мы могли с облегчением вздохнуть, ведь каждый в тот миг понял, что битва с этими мертвецами очень сильно изматывает, причём не только физически. Они как будто бы высасывают нашу радость и нашу надежду, оставляя только лишь отчаянье и безысходность.

Мы просто расселись на опушке леса и приходили в себя. Очень долго приходили в себя. Настолько долго, что опустилась ночь, и начала твориться всяческая жуть. Над головой стали пролетать какие-то сгустки зелёного тумана. Поднялся непрекращающийся тревожный ветер, из-за чего деревья как-то зловеще заскрипели. Послышался какой-то шёпот, который, как мне показалось, исходил отовсюду. То ли нам стало мерещиться, то ли и в самом деле кто-то наблюдал за нами из каждого тёмного уголка окружающей среды. В сердце начал скапливаться страх, причём какой-то необычный – его невозможно было стряхнуть или затмить чем-то. И пока мы озирались по сторонам, этого страха скопилось столько, что начали рождаться истерия и паранойя. Мы сталкивались с этим впервые, поэтому не знали, что делать, и ждали, во что это всё выльется.

Помню: ужас был настолько огромным, что мы в конце концов просто бегали так, словно за нами гнались всяческие чудовища: жуткие призраки с леденящим хохотом; ожившие деревья, которые своими огромными пастями пожирали других; высоченные тёмные силуэты, которые смотрели на нас сверху вниз своими зелёными глазами.

А потом я очнулся у себя дома. Сильно болела голова, в горле пересохло, а живот скрутило от голода. Наяву всё это было, или же нам кто-то навеял эти видения, но после той жуткой ночи нам всем понадобилось залечивать свои душевные раны. Многие пропали без вести.

Но это было лишь началом. Началом очередной войны. Небольшие группы нежити нападали на различные города и селения, наводя ужас, уничтожая всё своим зелёным огнём и убивая всех своими магическими оружиями. И, что было самым ужасным во всём этом, нежелание сражаться. Каждый понимал, что он или она – воитель, защитник народа, последняя надежда. Нужно взять себя в руки, нужно преодолеть своё «не хочу» и пойти дать отпор этой нечистой погани. Но что-то изменилось внутри нас после той самой ночи. Стоит только подумать об этих ходячих трупах, скелетах и жутких приведениях, как руки тут же опускаются, появляется какая-то усталость, проявляются различные недуги, которых раньше не было.

И я был в их числе. Но всё же я нашёл в себе силы подняться и решиться на это сражение. Неверное, желание, которое мною было загадано Димитрусу, продолжало ещё действовать. Но вот воителей и воительниц поднять на эту же битву оказалось гораздо и гораздо сложнее. Ничего не помогало: ни здравые размышления, ни доброе ободрение, ни жёсткий приказ, ни угроза казни. Я глядел в их глаза, я разговаривал с ними и понимал, что они и в самом деле желают подняться и дать врагам отпор, но что-то было не так, из-за чего они просто-напросто не могли этого сделать.

Подумать только! Эта нежить, как оказалось, в ту ночь полностью разгромила нас! Меньше половины были уничтожены, когда как остальные выжившие теперь ни на что не годятся, ничего не могут. Они живы и здоровы, но бесполезны. Виран Озердил сначала запаниковал оттого, что наше государство осталось, по сути, беззащитным. Но после собрал всю свою волю в кулак и принялся искать решение этой проблемы.

А пока длились эти поиски, нежить напала на одну из наших деревень. Так что я и группа воителей, не участвовавших в том полуночном кошмаре и, как следствие, не подверженных низкой морали, ринулись отбить это нападение. Однако мы опоздали – к моменту нашего прихода мы обнаружили только лишь убитых. И тогда я взял на себя обязанность оборонять передние рубежи нашего государства от нападения противников, о чём, конечно же, известил своего вирана, отправив к нему гонца с письменным донесением.

Но, увы, моя задумка не сработала – мертвецы появлялись в других местах нашей страны и разоряли тот город или то селение, в которые они вторгались. А мой небольшой полк не мог быть во всех местах одновременно, чтобы стремительно добираться до нужного места. Благо, нападения были редкими. Порой между одним и вторым нападением нежити проходили пару-тройка ванситов. Но за то из нашей с варином переписки я узнал, что подобного рода набеги случаются и у других наших союзников. К сожалению, никто из них не знал лекарства от сломленного духа. И подумал я, что пришёл так конец всем нам, что постепенно нежить пожрёт нас и будет сидеть на руинах наших городов.

Спустя два кеспа стало ещё хуже. Нападения начали происходить чаще. И можно было подумать, будто бы зордалод направил своих слуг напасть на наше государство, но точно такие же трудности испытывали и наши союзники, что могло означать лишь одно – количество нежити растёт. И гораздо позднее мне всё-таки удалось лицезреть этот процесс.

Я и мой полк не переставали делать попытки защищать наши поселения, поэтому мы старались обдумывать их нападения, чтобы в конце концов увидеть закономерность и предугадать их следующий шаг. Но каждый раз мы ошибались. Однако нам, так сказать, «повезло», что, пока мы квартировались в одной деревушке, мертвецы решили напасть именно на неё.

Не было ни криков, ни шума, даже тревоги никакой не поднялось. Но за окном слишком быстро опустились сумерки. Не знаю, как у других, но моё сердце встрепенулось. И это было очень странно. Мы уже четыре или пять кеспов ищем возможности повстречаться лицом к лицу с нашими сумрачными неприятелями, а теперь, когда это произошло, я испытываю неприятное чувство, что уж лучше бы нам с ними не встречаться никогда.

Следом за потемнением поднялся тревожный ветер. Мы тут же выскочили из помещения наружу, готовя свои оружия и свой боевой настрой. Снова послышался шёпот, снова над головой поплыли зелёные обрывки тумана, и нежить начала являть первые признаки своего присутствия тут. В голове сразу поднялся сумбур, стало тяжко думать, из-за чего всё происходящее казалось кошмарным сном.

Я понимаю, что должен сказать парочку назидательных слов, чтобы хоть как-то поднять боевой дух, но всё происходящее сбивало меня с толку. Но, взяв в себя в руки и осознавая, что дальше будет только хуже, я обернулся к своим воителям и воительницам. Взоры, наполненные мрачной решимостью, скрывали за собой подступающий страх, но все до единого были устремлены на меня.

«Ну что, ребята, мечи наизготовку? Молодцы. Так давайте же встретим их со всем нашим радушием, как мы умеем.» - только на эти три предложения и хватило меня. А им многого и не нужно было – большинство лишь коротко кивнули, а кто-то даже ответил мне словами. Но, так или иначе, мы были готовы.

Призраки появлялись буквально из ниоткуда. И с каждым новым духом уверенности в нас становилось заметно меньше. Они выли и таращились на нас своими пламенными глазами. И все, кто их слышал, а также на них смотрел, теряли волю к победе. Они носились над нами и среди нас, подготавливая наши души к поражению. Мы пытались разить их своими оружиями, но всё было бессмысленно – металл проходил сквозь их туманные тела. А вот от прикосновений этих бесплотных мертвецов возникало ощущение, будто бы из нас выходила часть нашей жизни.

Но они совсем недолго маялись с нами. Наверное, изрядно попировав нашими жизнями, они устремились попробовать других обитателей этой деревни. Одна из воительниц подбежала ко мне и стала сетовать, что её оружие не причиняет им вреда. Я ответил, что думаю над этим. Но, как оказалось, беспокоиться о призраках совсем не было времени, потому что сюда являлись другие представители мёртвых полчищ.

Скелеты и ходячие мертвецы очень стремительно налетали на всех, кого видели. И первыми под их клинки, осенёнными зелёным пламенем, подпали простые жители. Мы ринулись на помощь, но оказались бессильны против них. Я бы хотел сказать, что наши мечи не проходили сквозь них, как в случае с призраками, а проникали в их тела и зазоры меж костей, ударялись о рёбра или хребет, переламывали их, так что беспомощные они валились наземь, но всё было совсем не так.

Подобно тому, как сражение происходило в сик’хайском лесу, точно так же было и сейчас – нежить как будто бы заранее знала, куда мы собираемся нанести удар, и уворачивалась от наших клинков, совершая простые телодвижения. А их удары были настолько точны, что не каждому воителю удавалось пресечь их. Если мертвец попадал, то он сразу же убивал свою жертву. Так что исцелять тут было некого.

Но всё же я могу гордиться своими ребятами – некоторые из них были настолько хорошо тренированными, что не проигрывали сражения один на один. Сталь билась о сталь. Грозный взгляд встречался с мертвецким пламенем, безразличное безмолвие отвечало на грозный рык. И хоть живому не удавалось убивать мёртвого, но даже то, что он не погибал от сражения с ним, я считал своего рода победой.

Воинство гибели не ограничилось только лишь этими существами. За ними следом шли ожившие деревья, воскресшие сик’хайи, а также он, сам зордалод. Нет, это был не Мезиндэвис, а лишь нежить, поднятая им, которая могла поднимать другую нежить. И этот чёрный колдун, облачённый в какое-то рваньё, принялся демонстрировать нам свою силу.

Воздвигает правую руку – и зелёный свет наполняет один из трупов, так что он вскакивает на ноги и движется сеять смерть. Протягивает левую руку к небесам – и направляет один из этих сгустков зелёного тумана вниз, так что он стремглав летит к земле, низвергается на очередного убитого, после чего тот восстаёт в новом обличии, немного изменённом, более жутким. Взглянет на одного из себе подобных – и тот облачается в броню, сотканную из этого самого зелёного пламени. И если кто-то осмелится низринуть свой удар, пока на мертвеце это облачение, он потеряет своё оружие – оно просто-напросто будет поглощено, останется лишь та часть, которая не успела погрузиться в этот пламень.

Я как-то поставил себе цель добраться до этого зордалода, чтобы сразить его и лишить всю нежить такой поддержки, но у меня это не получилось, потому что враги защищали его. Мне наперерез кинулся один из моих бывших сополченцев, а ныне бездушная тварь. Мы с ним скрестили мечи. Взывать я к нему не пытался, потому что знал, что это уже не мой друг, с которым я сражался плечом к плечу. Он умер, когда получил удар в грудь. А кто теперь эта зеленоглазая образина, я не имел никакого понятия. И не хотел даже об этом знать.

Сик’хайи, ставшие нежитью, утеряли свою ловкость, но только не точность своих движений. Как и вся остальная нежить, они спокойно уходили от наших мечей и одним-единственным ударом разили наповал.

Ожившие деревья – это вообще нечто. Они-то и своим видом страшны, не говоря уже о том, что страх здесь буквально витал в воздухе и мы дышали им. На их стволах были огромные пасти, в которых полыхал целый пожар этого зелёного пламени. Они передвигались очень неуклюже, но оттого и ещё более зловеще. Или, может быть, надышавшись страхом, я всё воспринимал как жуть и кошмар. Множественные корявые ветви, что торчали кверху, были у них вместо рук, но также они были способны использовать свои корни, чтобы хватать людей за ноги и утаскивать под землю.

Было очевидно, что это сражение превращается в поражение. А потому я думал, что пополню их ряды, будучи убитым одним из них, а после воскрешённым этим самым зордалодом. Но, готов поклясться Дандором, они меня отпустили. Ну просто в голове не укладывается, чтобы эти существа, которые заранее знают о каждом нашем движении, чего-то недоглядели и упустили.

В общем, сколько бы я ни настраивал себя сражаться до последнего, всё же во мне скопилось достаточно страха, и я просто бежал… Хотел бы сказать, что бежал с поля битвы, но нет. Нет, к тому времени это было уже поле смерти, один огромный погост, который вскоре тоже опустеет.

Я долго каялся перед вираном Озердилом, несмотря на то что он не считал меня виновным. Конечно, слова управителя – это всегда весомый аргумент, однако я чувствовал себя ничтожеством. И вот за это простить я себя уже никак не мог. Страх, который поселился во мне с того времени, уже не выветривался. Он навсегда застрял в моей душе, так что даже исполненное желание не могло вернуть меня в строй. Руки опускались, силы постоянно куда-то уходили, по ночам снятся всякие кошмары, не перестаю ловить себя на каких-то сумрачных мыслях. И даже известие о том, что в том сражении выжило ещё несколько моих сополченцев, не воодушевляло нисколько. Даже когда мне довелось повстречаться с ними, я увидел, что они, как и я, были объяты точно таким же недугом. Из великих воителей мы превратились в трясущиеся тени самих себя. Ночь пугала, разговоры утомляли, пища потеряла вкус, и, кажется, даже ипиолы стали как-то сумрачнее. В общем, не жизнь, а каторга.

Но я держался. Точнее же, старался держаться. Я пытался тренироваться, думая, что таким образом исцелюсь от тяжкого рока. Я ходил в таверны и слушал песни бардов, предполагая, что они привнесут покой в мою мятежную душу. Но чаще всего я был один и погружался в свои мысли. Если не уследить за ними, то они могут завести в такие дебри, что станет только хуже. Поэтому я специально направлял их так, чтобы мечтать о лучшем: о мире и безопасности, о свете и радости, о жизни и любви. Потом я нашёл ещё одно удовольствие – сидя у костра, разговаривать по душам со своими сополченцами, пережившими то же самое. Это было наиболее действенным методом в борьбе с душевной смертью. И хоть эффект от этого был временным, я не переставал бороться.

Так пролетали ипиолы, а за ними ванситы, так что целых два кеспа я ничего не делал. Виран довольно часто навещал меня и справлялся о моём здоровье. Он говорит, что всё хорошо, нападки нежити сократились. Но я не верил ему, потому что понимал: он не хочет огорчать меня. Однако в один сумрачный день он пришёл ко мне с добрыми вестями.

Во-первых, остатки от народа сик’хайев изъявили желание заключить мир с людьми. И причина была уж очень знакомой – наш общи враг. Ища возможность победить нежить, они пришли объединить усилия с нами.

Во-вторых, эти сик’хайи обладают магией, которая может исцелять душевные недуги. Они обещали помочь нам в избавлении от этой напасти, а также изъявили желание обучить этому ремеслу наших наиболее способных целителей.

Ни первая, ни вторая весть меня совсем не впечатлила, потому что за это время я стал слишком ворчливым, и меня раздражало буквально всё, а также я во всём всегда видел подвох и никаких перспектив. Вот и сейчас я тоже лишь махнул рукой, говоря, что сик’хайи пытаются втереться к нам в доверие лишь для того, чтобы в конечном итоге ударить нам в спины, а эта их магия – ничто иное, как уловка, которая призвана усыпить нашу бдительность. Виран не пытался перечить мне, а лишь молча ушёл. Я помню, весь тот вечер сидел и ворчал:

- Пусть только попробует привести ко мне хоть одного сик’хайя, распополамлю!

Но виран поступил хитрее. И я очень ему благодарен за то, что он проявил смекалку, ведь первая же целительница, которая обучилась у сик’хайев этой магии, пришла ко мне под видом той, кто просто хочет проведать ветерана множества войн. И пока она слушала мои великие свершения, магия делала своё дело. Девушка молодец, не показывала открыто, что она пользуется чарами. А иначе я не знаю, что бы тогда сделал. Но, как итог, после её ухода я почувствовал себя в разы лучше, а с пробуждением осознал, что морок прошёл: стало легче думать, исчез страх перед всем подряд, вернулся аппетит, я снова стал сильным и мог глядеть в будущее без трепета. А, когда пришёл к вирану, тот мне и рассказал о том, что это – дело рук сик’хайев, после чего приумолк, наверное, наблюдая за моей реакцией. Да мне и самому было интересно понять, что я думаю теперь об этих зеленокожих соседях. И я был согласен со своим управителем – эти рептилии доказали свои добрые намерения.

С тех самых пор с нашими новыми союзниками начали строиться дипломатические отношения. Ради этого они даже выучили общее человеческое наречие. Но пока что никаких долгосрочных перспектив никто не рассматривал, потому что необходимо было организовать поход на крепость зордалода, расположенную в Чадете. А уж после того, как мы одержим победу над злым колдуном, тогда и можно будет поговорить об условиях развития дружеских отношений. Но, как говорится, не бывает ничего более вечного, чем временное. Так и наша договорённость с сик’хайями о взаимной выручке в противостоянии владыке мёртвых до последнего дня существования наших народов оставалась нетронутой, ведь одного похода против зордалода оказалось недостаточно.

А вообще союз с этими рептилиями оказался очень даже полезным. Во-первых, хе́льдэ – исцеляющая магия, которую стали познавать некоторые женщины. Некоторые, потому что не все родились со склонностью к магии. Во-вторых, увеличение общего воинства – они встали в наши ряды и приняли наше главенство. В-третьих, культура – эти рептилии немного приукрасили наши обычаи своими, так что кто-то стал даже верить в их богов. Было ещё и в-четвёртых, но я этим не увлекался – браки. Ничего не скажу, их женщины по-своему привлекательны, особенно те, которые с более человеческими лицами, но я предпочитаю людей. Тем более, что от таких союзов детей не может быть. В самый раз для тех, кто ищет себе не жену, а любовницу. Но это их дело.

Я так прямо и сказал вирану, чтобы он дал мне управлять только людьми, этих ящеров я очень плохо знаю. Но получил отказ со словами:

- Как это я к своему лучшему полководцу, да и не приставлю наших новых друзей?

Его стремление задействовать этих сик’хайев можно объяснить какими-нибудь политическими необходимостями, в которых я совсем не разбираюсь. Но я был воином, а потому и управлять должен теми, кого хорошо знаю, кого я могу принять всем сердцем, в ком я уверен и кому я могу доверять. И эти зеленокожие ловкачи, насколько бы ни превосходили они наших воителей, не могли быть равными нам, людям. Но мне пришлось смириться с этим. Причём дважды. Ведь Озердил определил в мой отряд не двоих-троих, а целых восемь хвостатых воителей и воительниц. Благо, хоть с копьями и мечами, а не со своими ритуальными кинжалами. Хоть какой-то прок будет от них.

Но в конечном итоге я, конечно же, изменил своё отношение к ним, ведь они показали себя искусными воителями, на которых можно положиться, ведь, как я уже сказал, одним походом в болота Чадет наша война не ограничилась. Следовательно, мы сделали много вылазок, и во всех этих вылазках наши новые друзья показали себя с лучшей стороны, так что я зауважал их и больше не пренебрегал ими.

Чадет – неизученная местность. Поэтому мой отряд был первопроходцем в этих болотистых местах. И первое, в чём сик’хайи выказали свою полезность, — это их способность определять, где можно ступать, а где нет. Следуя за одним из двуногов, мы успешно углублялись в логово зордалода.

Обстановка становилась сумрачной. И даже когда мы оказывались на открой местности, всё равно над нами нависала какая-то пелена, которая скрывала за собой о́силос, из-за чего создавалась гнетущая атмосфера сумрака, и наша мораль снова начала медленно падать. Но одна из целительниц использовала хельде таким образом, что её чары несли с собой сразу два преимущества: во-первых, светящаяся поднятая рука, в отличие от зора, разгоняла этот сумрак, а, во-вторых, одного только взгляда, брошенного на это сияние, хватало, чтобы к нам возвращалась мораль. Одна целительница могла светить своей магией почти что целый ипиол, после чего её заменяла другая, а та пока что набиралась сил.

Три ипиола мы петляли по эти болотам, не позволяя нашему боевому духу угаснуть. Однако в конце третьего, когда ночные сумерки сгустились и начали наводить жути, мы повстречались с первыми противниками. Ходячие трупы и скелеты повылезали из воды и по своему обычаю стали неспешно, однако уверенно надвигаться на нас. Сик’хайи зашипели, готовые броситься в бой, но без моего приказа не стали этого делать. Люди тоже застыли в ожидании указаний. Я немного подождал, чтобы испытать наших хвостатых воителей и, не обнаружив никакого раздражения с их стороны, разрешил нападать.

Думаю, не стоит говорить, что это было ошибкой. Один сик’хай и три человека погибли в попытке сокрушить этих неторопливых мертвецов и пополнили их строй. Я хотел именно уничтожить их, чтобы они перестали существовать, эти богомерзкие, противоестественные творения неведомой силы. После этого я поклялся больше никогда не пытаться делать этого.

Естественно, в тот раз мы отступили, ведь мораль была подорвана, и магия жизни не смогла восполнить её. Но виран, если и отчитал меня за это, всё же с пониманием отнёсся к моему положению. Он там не был, а потому и не может даже представить, что именно произошло в тех болотах. Мой отчёт был скудным, потому что мы практическим ничего сделать не успели, даже до самой крепости не дошли. Но Озердил дал нам на подготовку три ипиола, а после надеялся, что мы не побоимся вернуться туда.

Также ещё один полк попытался войти в болота и хотя бы уж своими глазами увидеть обитель чернокнижника, однако их результаты были и того хуже – воители, как и в нашем случае, не смогли справиться с первой нежитью, но понесли ещё больше потерь, как предполагает виран, в попытке всё-таки прорваться к этой башне. Что ж, это усложняло наше положение. И мы с моими сополченцами очень долго строили план действий с учётом того, как прошла вторая вылазка против зордалода. И здесь сик’хайи блеснули своей полезностью во второй раз. В наш отряд попал какой-то довольно умный ящер, так что говорили в основном мы с ним, остальные старались вникать в суть дела, иногда задавая уточняющие вопросы. Так что к началу второй вылазки против зордалода у нас уже было построено три основных и два запасных плана действий.

Нападения нежити при всём при этом даже не сократились. Полчища жути продолжали появляться на территории как нашего государства, так и наших союзников. Невесть откуда объявившаяся группа мертвецов совершит стремительный набег на город или село, истребит там всё живое, воскресит трупы и в полном своём составе покинет новообразованный погост.

Когда пал очередной город нашего государства. Придя в ярость, я вознамерился было остаться тут, чтобы защищать собственные земли от набегов этих бессердечных чудовищ, однако мой виран был против этого, говоря:

- Ты же ведь знаешь: нападения не прекратятся, пока не будет уничтожен самый главный из них. Поэтому вы должны вновь отправиться на болота Чадет. Теперь, когда вы так основательно подготовились, я уверен, вы сумеете сделать это.

И я согласился с ним. Есть более достойная цель для меня. Вот на него я изолью свой гнев.

Ещё раз проверив готовность своих воителей, я двинулся в путь. А по дороге у меня состоялся разговор с тем самым сик’хайем. Я помню его имя, однако по обычаям зеленокожего народа не стану его писать тут, потому что имена мёртвых нельзя было произносить, а иначе Аши́с не сможет его переродить. Но он высказал мне одну очень мудрую мысль:

- Ярость затмевает даже прозорливый взгляд. Усмири ту бурю, что бушует в тебе, и только тогда ты сможешь достичь успеха.

Мы с ним много спорили по этому поводу, ведь я был уверен, что ярость – союзник воина, что под её воздействием мои удары становятся во много раз могущественнее, а натиск – так вовсе непреодолимым. Но ты, читатель, наверное, увидел, мою ошибку. Сик’хай говорил о здравомыслии, когда как я – о силе. И, как следствие, это сыграло злую шутку, ведь, пока мой разум был затмит багровой пеленой гнева, я был слеп. А, когда мы столкнулись лицом к лицу с нашим противником, на смену ярости пришли страх, неуверенность в собственных силах, нежелание действовать и прочие недуги сломленного духа.

Вышло так, что на протяжении всего сражения меня мучила слепота. Но не буквальная – слепым был не мой взор, а мой разум. И, как следствие, мне так и не удалось понять, когда весь наш план пошёл под откос. Да, столько планов было составлено, и все они разом поломались. Я оглянуться не успел, как от моего грозного воинства осталась лишь жалкая горстка трясущихся от страха мужчин и женщин. Остальные пали в тщетной попытке сразить противника или же отдав себя в жертву, чтобы спасти других, как, например, тот самый сик’хай-советник. Как же не хватало мне потом его мудрых слов…

Снова глубокое отчаянье сковало меня, но вот только никакая целительница не могла от него избавить, ведь эта подавленность духа была вызвана по большей степени моими собственными переживаниями и бичеваниями, нежели чёрным колдовством этих богомерзких мертвецов. И здесь исцелить будет способно только лишь время. И виран, конечно же, дал его мне. Уверен, Озердилу было что сказать. Уверен, ему очень хотелось, чтобы я как можно скорее встал на ноги и предпринял очередную попытку одолеть врага, однако он терпел и ждал, когда я полностью выздоровею.

А я всё это время только и знал, что с печальным видом ходить по улицам столицы и прокручивать у себя в голове события той злополучной ночи. Говорят, нежить становится сильнее в полнолунье. А тогда как раз было оно. Ну, или хотя фаза, приближенная к полнолунью. Я предпринимал попытки свалить все свои невзгоды на это явление, однако утешение это было довольно слабым. Я. Только один я был виноват в этом. Если бы я только послушался моего шипящего друга, если бы я только не позволил этой дикой ярости затмить мою прозорливость, всё было бы иначе. Но всё-таки не давала мне покоя мысль о полнолунии. Ведь это значило, что нужно планировать нападение на Чадет в такой ипиол, что, когда мы встретимся непосредственно с нежитью, над нашими головами был самый тонкий серп.

Это открытие с одной стороны вызывало очередную бурю недовольства, ведь у противника, оказывается, есть дополнительные возможности для собственного усиления. С другой – давало основание для построения новой тактики. Теперь не нужно было прорываться на территорию врага сломя голову, а выжидать и подгадывать. Честно, это прибавляло мотивации. Более того, эта мысль буквально воодушевляла и возвращала меня обратно в строй. Так что, поразмышляв над ней пару ипиолов, я поспешил к вирану.

Озердил рад был приветствовать меня. И в его приветствии смешались как радость, так и печаль. До этого мгновения мои глаза как будто были слепы (хотя так оно и было), потому что я не замечал, что виран заметно постарел. Да, время не щадит никого. Но почему это случилось так быстро? Я всегда знал его как здорового и полного сил мужчину, а теперь за какой-то там вансит он сделался дряхлым стариком. На все моим попытки как-то вызнать у него, почему он так сильно сдал позиции, он лишь отвечал, что пришло время, и тут ничего поделать нельзя. Но мне думалось, что здесь дело в другом – нежить как-то отравила его, так что он теперь стремительно приближается к своему концу. Но я не стал докучать ему с этими вопросами. Если он сочтёт нужным, расскажет всё сам.

В общем, Озердил вручил мне другой отряд мужчин и женщин, готовых к сражению, в число которых вошли те, кто выжили в прошлый раз, и дал строгий наказ – чтобы я больше не поддавался на ярость, слово в слово повторив мудрое высказывание моего советника: «Ярость затмевает даже прозорливый взгляд. Усмири бурю, что бушует в тебе, и только тогда ты сможешь достичь успеха». Да, этот урок я запомнил на всю жизнь. Более того, я расширил это выражение, так что на место ярости можно было подставить любую одержимость, будь то страх, нетерпение или героизм. На войне ни в коем случае нельзя позволять каким бы то ни было навязчивым мыслям направлять тебя. Тем более на войне с нежитью, которая то и дело норовит обрести власть над твоим сознанием и сломить твой дух.

Стараясь избежать очередного провала, я со своими воителями занялся тщательной разработкой плана действий. Мы рассчитали фазы луны на пару-тройку ванситов наперёд, чтобы выявить самый удобный момент для нападения. Мы проговаривали, а после отрабатывали на практике различные ситуации, которые могут возникнуть в этой войне. Всё затянулось настолько долго, что мы пропустили два новолунья, вследствие чего пришлось рассчитывать дополнительные ванситы, когда ночное светило будет в нужной фазе. А ведь ещё была необходимость учитывать время, потраченное на то, чтобы добраться до обители зордалода и оказаться на болотах именно в нужную фазу. И как жаль, что со мной не было моего хвостатого советника. Уверен, с его поддержкой мы пропустили бы только одно новолунье.

Но, честно, вся эта подготовка укрепляла уверенность в успехе нашей задумки. Когда оглядываешься на то, какие усилия были приложены, что было оговорено, каких успехов мы достигли, даже как-то и боевой дух поднимается.

Но в то же время было и то, что этот дух понижало, точнее, кто этот дух понижал, – виран. За это время он совсем сделался слабым, так что его чуть ли не на руках носили, пока он обучал своего преемника премудростям управления страной. Лишь однажды я уличил момент, когда провожатый уводил его в личные покои, чтобы тот отдохнул. На все мои расспросы Озердил только и отвечал, что его время вышло, и в этом нет ничего удивительного, а ещё он просил меня не отвлекаться на его состояние, а лучше сосредоточиться на том, что от меня требуется. И тогда я понял, что уведу своё войско на сражение с зордалодом во имя одного вирана, а отчитываться буду перед другим.

Хотел бы я дождаться смерти Озердила, чтобы только после этого отправиться на битву с нежитью, однако сроки определяла для нас луна. И мы выступили, когда было необходимо.

Теперь я старался удерживать свой разум чистым, не позволяя страху, ярости и даже неуверенности править собой. Я не настроился на поражение, однако и о победе старался не думать. Свой разум я полностью сосредоточил на том, чтобы действовать согласно задуманному. Не отвлекаться ни на что, не позволять ни мечтам, ни страхам мешать мне идти к моей цели.

Ещё раз взглянув в небо и удостоверившись в том, что мы правильно подгадали, я обернулся к людям и сик’хайям, чтобы напомнить им ключевые моменты нашей вылазки:

- Нагнетает страх – смотрим на руку хельдера. Подступает ярость – скорее остываем. Никакого героизма и фанатизма. Если кому-то нужна помощь, оказываем, но не жертвуя собой. Наша цель – зордалод. С его нежитью нет смысла сражаться. Поэтому по возможности не вовлекаемся в бессмысленные битвы. Они медленнее нас, поэтому берём их скоростью и ловкостью.

Немного перебрав мысли в своей голове, я понял, что добавить больше нечего, а потому направился в болота.

Увы, но и в этот раз всё было точно так же и даже ещё хуже. Всё, что мы построили, обсудили, чему научились и на что надеялись, пошло под откос, как только мы повстречались с первой нежитью. Все попытки сохранять здравомыслие и хладнокровие тут же потерпели крах, ведь ужас, направляемый этими тварями, ломал все наши намерения, прорывался сквозь наши мрачные лица и поражал прямиком наши души. Как следствие, наши тактики начали давать осечки. Боя невозможно было избежать, а те, кто пытались по моему слову пользоваться скоростью и ловкостью, только лишь быстрее обретали гибель. Так что мы, как всегда, как и все, кто пытались прорваться к зордалоду, увязли в этом сражении, где моё воинство отважных мужчин и женщин, людей и сик’хайев медленно таяло на моих глазах. А это в свою очередь рождало во мне приступ гнева, с которым я пытался бороться, потому что, даже несмотря на правильно подобранный ипиол, мы всё равно не можем прорваться сквозь этих мертвецов. Нужно было что-то делать.

Я пошёл на крайние меры. Мысль, что мы все шли сюда, осознавая риск погибнуть, подбросила мне решимости поступить столь жутким образом. Я разделил своё воинство на два отряда: один огромный я бросил на растерзание нежити, другой, поменьше, состоящий приблизительно из десяти человек и сик’хайев, я взял с собой, чтобы продвинуться дальше. Да, половина моих братьев и сестёр погибло в том сражении. Однако другая половина выжила и присоединилась ко мне. Так что, наверное, мы были первыми, кто всё-таки прорвались сквозь начальные рубежи обороны Чадета.

Естественно, чем глубже в болота, тем тяжелее продвигаться по ним. Страх усиливался, воздух был отравлен, о чём нам сообщили сик’хайи, да и нежить не переставала лезть со всех углов. А ещё, сосредоточившись на скорости, мы совсем позабыли об осторожности, так что люди стали проваливаться под воду. Кому-то удалось выбраться, а кто-то погряз на совсем. Но мы не сбавляли темпа, приближаясь к обители зордалода. Я видел, как некоторые люди жертвовали собой, кидаясь в ряды смерти в попытке задержать их наступление и дать нам возможность прорваться к цели. Я не одобрял этого и потому просил тех, кто мчались вперёд рядом со мной, чтобы они так не поступали. И они слушались меня. Наверное, поэтому нам так и не удалось победить.

С каждым шагом сердце колотилось всё сильнее и сильнее. Зелёные парные огни таращатся на нас отовсюду. Шёпот в голове становится громче, ломая остатки нашей решимости, которые мы возвели в своих разумах, как баррикады. Ноги насквозь промокли, кисти рук одеревенели, сжимая мечи. Мир вокруг стремится ужаться в точку. То и дело возникало ощущение одиночества, однако, стоит только обернуться, как это ощущение пропадает, потому что видишь, как за тобой тянется веретено верных тебе людей и сик’хайев. Неужели у нас всё получится? Неужели мы доберёмся до главного врага и закончим этот кошмар? Но я не позволял, чтобы подобные мысли управляли мной. Я подавлял их, не желая, чтобы триумф стал моей ошибкой.

Столько было сделано, столько усилий было приложено, и всё лишь для того, чтобы мы только и успели увидеть обитель чернокнижника, а после стать его добычей. Да, за это время зордалод образовал себе целую крепость, которая стремилась обратиться в самый настоящий город. Могучий чёрный замок возвышался посреди болот Чадет, и не источающее света зелёное пламя охватывало его. Крепость как будто была отдельным видом нежити, потому что шевелилась, ворочалась на месте и протягивала к нам свои множественные щупальца. Или же нам это всё привиделось в бреду? Что мы могли сделать? Как штурмовать это чудовище? Где вообще взять силы для того, чтобы просто решиться свершить задуманное? И, как будто бы этого мало, откуда ни возьмись, из-под земли повылезали ходячие мертвецы и стали медленно брать нас в кольцо. Точнее, нет, мы уже были взяты в кольцо. Теперь оно стало сжиматься. Среди них были ходячие деревья, а также исполины, которые, как мне показалось, раньше были каменными изваяниями, сторожащими вход в крепость своего мрачного владыки. Тьма затмевала взгляд, сознание проваливалось в пустоту, однако мы вознамерились не дать этому случиться. Если нам и суждено погибнуть здесь, то сражаясь за свои жизни, а не преподнося их в дар.

Я во тьме, но хотя бы живой. Немного поводя взглядом по округе, я понял, что нахожусь в каком-то помещении, потому что при движении зрачка начали проявляться очертания обстановки. Я хотел пошевелиться, но не смог, будто бы каждую часть моего тела удерживало что-то. Я пытался вырваться из этой мёртвой хватки, но ничего не получалось. И тогда на мои ворчания послышался тихий женский голос:

- Командир, это ты?

- Целитель Ка́стлия, ты жива.

- Да, командир. Но, как мне кажется, не на долго. Когда я пришла в себя, со мной говорил Шиса́х. Но потом они его забрали куда-то. Мне страшно.

- Не бойся. Всё будет хорошо.

И тут заговорил третий голос, холодный и тёмный, как сама могила. Он звучал отовсюду и, кажется, даже в моей голове:

- Тарриод прав. Все, кто попали в мою обитель, не будут обращены в нежить.

Это короткое сообщение будто было неким заклинанием, потому что от этих слов стало как-то не по себе. Словно бы жуткие призраки, его речь проникла в мой разум и вызвала целый каскад смешанных чувств: и страх, и смятение, и неуверенность. Он их уже произнёс, но, словно бы эхо, отбиваясь от стен моего разума, они продолжали жужжать во мне, лишая всякой сосредоточенности и отвлекая на себя абсолютно всё внимание, из-за чего я даже не успел понять, куда подевалась Кастлия, ведь после того, как мысли обрели привычное течение, девушки уже не было рядом. Позвав её несколько раз, я осознал, что её увели, и возвысил свой постоянно срывающийся голос, велев отпустить меня и выходить на честный поединок.

- Нет. – послышался мне короткий ответ, который вновь поднял во мне хоровод этих не совсем приятных чувств.

Не став дожидаться того, когда мои мысли придут в порядок, я повторил свою просьбу. Его ответ был прежним. И его слова привнесли больше сумбура в мои мысли, так что я даже не мог сосредоточиться. Пришлось выждать, когда буря в разуме утихнет, чтобы задать вопрос:

- Боишься?

- Я лишён страх.

В общем, так, останавливаясь после каждого предложения зордалода, мне удалось узнать много чего интересного, а в конце концов он вовсе позволил мне взглянуть на себя.

- Тогда почему ты не выходишь сражаться? На своих болотах вон как легко нас выкашивал.

- Ты не достоин смерти, данит. Твои поступки без греха.

- Откуда ты знаешь, кто я?

- Прочитал это в твоих воспоминаниях.

- Не смей лезть ко мне в голову.

- Это не тебе решать.

- Что значит, что мои поступки без греха? Какого греха?

- Такого, в котором погрязли все низшие существа. Ваше несовершенство порождает грех, мы его устраняем.

- Кто тебя поставил над нами судьёй?

- Здесь вопрос не компетенции, а разности сущностей. Перестаньте совершать грехи – чистка прекратится.

- Это не тебе решать, как нам поступать.

- Мне. Народ сик’хайев уже очищен. Те, что остались и живут среди вас, безгрешны. Теперь черёд людей.

- Знаешь, история показывает, что тираны, на подобии тебя, долго не правят. Мы низложим тебя.

- Ошибаешься, данит. Вашему народу так и не удалось низложить тирана.

- Я сказал: перестань лезть ко мне в голову.

- А я сказал, что это не тебе решать.

- Каковы твои условия для заключения мира?

В этот момент он решил явиться предо мной во всём своём тёмном величии. Так как я до сих пор был скован какими-то незримыми оковами, притом лицо моё смотрело в пол, то я не мог увидеть его. Только лишь ступни ног, облачённые в изящные латные сабатоны. Однако в тот же миг он стал управлять мои телом, так что я начал подниматься с колен и в конце концов стоял перед ним, выпрямившись во весь рост. Глаза, более-менее привыкшие к темноте, давали общее представление о том, что из себя представляет этот зордалод.

Скорее всего, человек, высокого роста, во всяком случае выше меня, облачённый в полный латный комплект доспехов, как я понял, состоящий из разных компонентов, потому что его левая рука была облачена в перчатку, когда как правая – только в наруч. Левое плечо было без наплечника, а на правом – широкая пластина с тремя шипами, слегка загнутыми к его голове. Его лик скрывал капюшон, из-под которого на меня глядели два зелёных глаза. В правой руке он сжимал какой-то кинжал, разглядеть который я уже не мог. И, кажется, за его спиной был ещё плащ.

Когда я закончил осмотр его внешности и повторил свой вопрос, то последовал ответ. И теперь его голос было легче сносить, но, более того, в нём как будто стало чуточку больше человеческого, чем когда он отвечал мне из неведомого места:

- Мира между нами не может быть, Тарриод. Разве что вы согласитесь на то, чтобы мы прошлись по вашим городам и селениями, очищая их от нечестивцев. Когда последний грешник будет предан смерти, нежить вернётся сюда и перестанет вторгаться в вашу никчёмную жизнь. Вы согласны на это?

- Да кто ж на такое согласится?

- Поэтому и я не перестану насылать на вас моих слуг.

- Мы тебя уничтожим.

- У вас и так не было шанса на это, но теперь, когда людей становится меньше, даже мысли о вашей победе кажутся несуразными.

Этот ничтожный зордалод оказался прав. Если уж раньше, когда у нас было больше воинства, мы не могли справиться с ним, что уж говорить тогда сейчас? Эти мысли надолго заняли меня. А он всё стоял передо мной и не шевелился, как изваяние. Наверное, в этот миг он снова принялся ковыряться в моих воспоминаниях, потому что затянувшееся молчание разорвал именно он:

- Раньше ты поклонялся Дандору, даргу смерти. И хоть тебе не довелось лицезреть его воочию, ты был полностью предан ему. Так, значит, человек может сохранить относительную безгрешность. Главное, чтобы у него был правильный покровитель.

Меня снова взъярило то, что он лезет ко мне в голову и начинает говорить о том, о чём я не хотел бы рассказывать. И, чтобы отогнать эти мысли, я обратил внимание на другую:

- Что ты всё заладил со своим грехом? Чем он тебе так мешает? И вообще, что такое грех?

- Грех – это отклонение от верного курса, это сошествие с дороги, это несоответствие замыслу создателя.

- Ты говоришь как безумный.

- То, что ты не способен понять моих сравнений, может означать и совершенно обратное – что тебе не хватает разумения.

- Ну так просвети, всезнающий.

Какое-то время сохранялось молчание, после чего зордалод начал:

- В твоём отряде был Калеви́л. А в его сердце жил изъян – воровство. Оно стало неотъемлемой частью его жизни. И, вступив в ряды воителей, он отыскал оправдание своего изъяна – теперь он берёт это как трофей или как плату за свою отвагу, которую проявляет на поле сражения. В твоём отряде была Лима́дия, преданный оруженосец. Но её сердце испорчено ложью. Она изрекает её даже тогда, когда не желает этого. В твоём отряде был Сави́х, блудник. В твоём отряде был О́рдак, жестокий человек. В твоём отряде была Ми́лла, воровка. В твоём отряде…

- Я понял-понял. Но тебе не кажется, будто бы всё это, как бы помягче сказать, не твоё собачье дело? Небось, ты-то сам по уши в тех же грехах, за которые ты нас и караешь.

- Нет. Меня зовут Мезиндэвис, и я раньше был валирдалом. А те, кто путешествуют по мирам, ведут праведный образ жизни.

- Слышал я о пилигримах. И что же сподвигло тебя променять радость вечной жизни на это заунылое существование?

Но он не услышал моего вопроса, а лишь продолжил разглагольствовать о своих нравоучениях, утверждая, что грех оскверняет, что существо, ступившее на тропу грешного существования, не исправить ничем, кроме лишь смерти, потому что плата за наши грехи – это наши жизни. Но, как по мне, то такая позиция была самым нелепым прикрытием своей кровожадности. А то, что он отпустил меня и небольшую группу, оставшуюся от моего отряда, можно объяснить тем, что он просто-напросто наигрался с нами.