Наследие

Черный «Лимузин» мягко затормозил у подножия стеклянного небоскреба «Инэй Групп». Лондонский дождь еще не успел высохнуть на полах моего кашемирового пальто, а токийская духота уже начала просачиваться сквозь фильтры кондиционеров, едва я открыл дверь.

Я вышел из машины, и охрана у входа синхронно поклонилась, застыв в глубоком почтении. Мои длинные черные волосы, перехваченные тонкой шелковой лентой, рассыпались по плечам, контрастируя с воротником пальто. Я привык к взглядам изумленным, завистливым, а иногда и откровенно враждебным. Моя кожа, белая, словно античный мрамор, и фиолетовые глаза создавали образ человека, чей разум всегда находится где-то за пределами этой мирской суеты.

На сороковом этаже, в главном зале совещаний, воздух был пропитан запахом дорогого парфюма, свежесваренного кофе и едва скрываемой, пульсирующей жадности. Здесь собралась вся верхушка семьи Инэй более двадцати человек, каждый из которых считал себя достойным куска империи.

— О, глядите-ка… «Британский принц» соизволил спуститься к смертным — процедил Кенджи. Он сидел, по-хозяйски закинув ногу на ногу, и поправлял узел галстука с такой энергией, будто душил невидимого врага — Надеешься, Рен, что дед отписал тебе долю за красивые глаза и оксфордское произношение? Ты здесь никто.

Я прошел мимо, не удостоив его даже движением ресниц. Мое молчание всегда действовало на Кенджи как кислота, выжигало остатки его самообладания.

Возле Акеми я замедлил шаг. Она коротко кивнула. В девятнадцать лет она уже обладала хваткой, которой обделили её отца. В её холодном взгляде я читал не враждебность, а усталое узнавание. Мы были двумя выжившими в одном гадюшнике.

— Прошу внимания, — голос господина Сато, старого адвоката семьи, прозвучал сухим шелестом. Его лицо, исчерченное морщинами, напоминало потрескавшийся пергамент. Он водрузил на стол массивную папку с золотым тиснением герба Инэй. — Господин Акихиро Инэй составил это завещание в полном здравии. Оно окончательно. Любая попытка оспорить его в суде — и вы свободны от любых выплат. Навсегда.

В зале воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Сато открыл первую страницу и начал монотонно читать, превращая судьбы людей в сухие юридические термины.

—Раздел первый: Основные доли управления. Господину Масао Инэй, как старшему сыну, отходит пятьдесят процентов акций логистического крыла «Инэй Групп», пост временного председателя правления и право пользования главной резиденцией в Токио.

Дядя Масао шумно, со свистом выдохнул. Его лицо покраснело от прилива крови, он уже видел себя новым королем империи.

—Госпоже Юми, младшей дочери — Сато перевернул страницу — отходит сеть отелей «Инэй-Плаза» в Осаке и Киото, а также право на пятьдесят пять процентов прибыли от зарубежных инвестиционных фондов в Юго-Восточной Азии. Плюс, вся коллекция антиквариата из главного поместья, за исключением библиотеки.

Тетя победно вскинула подбородок, бросив торжествующий, почти хищный взгляд на жену дяди Масао. Война за семейные бриллианты и вазы эпохи Эдо была выиграна.

—Раздел второй: Младшие ветви и внуки. Господину Такеши и господину Хироши — по пять процентов акций производственного сектора и управление промышленными складами в Иокогаме.

Двое моих дальних дядей разочарованно переглянулись. Это были «кости», брошенные со стола, но спорить никто не рискнул.

—Кенджи Инэй получает триста миллионов иен в доверительное управление, десять процентов акций дочерней компании по производству бытовой электроники и спортивный автомобиль из частного гаража Акихиро-сана.

Кенджи довольно ухмыльнулся, поглядывая на меня свысока. Для него это было признанием статуса.

—Акеми Инэй — голос адвоката стал чуть более уважительным. — Вам дед завещал контрольный пакет акций текстильного подразделения, две жилые башни в районе Синдзюку и что более важно — право решающего голоса в совете директоров по вопросам стратегического развития благотворительного фонда Инэй.

Акеми лишь слегка сжала пальцы, лежащие на полированном дереве стола. Она получила реальную власть, а не просто фантики.

Список продолжался долго. Троюродные братья, племянники, вдовы. Сато зачитывал доли в малых предприятиях, загородные дома, счета в банках Швейцарии. Гул в зале рос. Родственники уже начали вполголоса обсуждать, как они распорядятся наследством. Кто-то спорил о процентах, кто-то уже звонил риелторам.

Наконец, господин Сато сделал долгую паузу. Он выпил глоток воды и посмотрел на последнюю страницу, где оставалось всего одно имя. Зал мгновенно притих. Все глаза обратились на меня.

—И последнее, господин Рен Инэй. Самый младший в роду.

Кенджи прыснул со смеху, не скрывая злорадства. Все понимали что основные миллиарды, акции и престижная недвижимость уже распределены. Остались лишь «хвосты».

—Вам, Рен, дед оставил старинный особняк в черте города Куо. Это родовое поместье, которое было выведено из активов корпорации и юридически не имеет к ней отношения.

—Особняк в Куо? — Кенджи не выдержал и расхохотался, ударив ладонью по столу. — Дедуля реально отправил своего любимчика в ссылку! Рен, это же та дыра в пригороде, где из достопримечательностей только ржавые заборы и старые легенды. Дед просто подарил тебе старый сарай, чтобы ты не мешался под ногами у серьезных людей!

—Кенджи, можешь замолчать? — Акеми резко оборвала брата. Её голос прозвучал как удар хлыста. Она посмотрела на меня, и в её фиолетовых глазах, так похожих на мои, мелькнула тревога.

— Я еще не закончил — Адвокат смерил Кенджи ледяным взглядом — Кроме того, Рену переходят все личные накопления Акихиро-сана, хранящиеся на закрытом сберегательном счету в Центральном Банке Токио.

Смех Кенджи оборвался на середине. В зале стало так тихо, что было слышно, как гудят лампы. Все знали, что Акихиро Инэй был старым скрягой, когда дело касалось личных трат, и десятилетиями копил личный капитал отдельно от корпоративных счетов.

—Позвольте… — дядя Масао подался вперед, его глаза сузились. — Личные сбережения отца? Какова сумма?

—Согласно воле покойного — Сато даже не моргнул, — сумма фонда является банковской тайной и доступна только наследнику. Однако я могу подтвердить, что она покрывает любые расходы на содержание особняка, любое обучение в мире и… — он сделал эффектную паузу, — обеспечит господину Рену статус одного из самых состоятельных частных лиц Токио, вне зависимости от его положения в «Инэй Групп».

По залу пронесся яростный шепот. Я почувствовал, как десятки взглядов впились в меня, словно раскаленные иглы. Теперь я не был «бедным родственником».

Когда Сато закрыл папку, в зале начался хаос. Родственники бросились подписывать документы, переругиваясь и толкаясь. Мы с Акеми оказались в стороне, у огромного панорамного окна, за которым расстилался Токио.

—Куо — странное место, Рен, — негромко сказала она, глядя на то тонущий в сумерках город. — Дедушка никогда никого туда не возил. Он говорил, что этот дом «ждет своего часа». Ты уверен, что хочешь поехать туда один? С такими деньгами ты мог бы купить пентхаус в центре Токио и никогда не вспоминать про этот склеп.

—Я это прекрасно понимаю, Акеми. Но смотреть на эти лица мне тошно — я коснулся холодного стекла. — Особняк в пригороде идеальный вариант. А деньги… они просто сделают мое одиночество комфортным.

—Спокойное место… — Акеми грустно улыбнулась и вдруг поправила мой воротник. — Дед всегда выделял тебя. Он считал, что твой ум это то, чего не хватает всем остальным Инэй. Будь осторожен. Если почувствуешь, что стены начинают давить… звони мне. В любую секунду.

—Благодарю, Акеми, я справлюсь — ответил я, хотя в глубине души почувствовал странный холодок.

Я развернулся и вышел из зала, не оглядываясь на шумную толпу родственников. В кармане лежал тяжелый, кованый ключ из темного металла, который казался неестественно холодным даже сквозь ткань.

Вышел из главного офиса «Инэй Групп». Лондонский кашемир моментально намок под плотным токийским дождем. Щелчок, и надо мной раскрылся черный купол зонта. Я уже собирался сделать шаг к ждущему у тротуара лимузину, как почувствовал тяжелую, сухую ладонь на своем плече.

Я обернулся. Это был Сато. Старик выглядел измотанным, его плечи под серым пиджаком немного осунулись, а в руках он сжимал тот самый портфель с гербом.

—Рен-кун, подожди — негромко произнес он. — Нам нужно поговорить без лишних ушей. Твои родственники сейчас заняты дележкой стульев, но это ненадолго.

—Вы о сбережениях деда? — я кивнул на машину. — Садитесь, господин Сато. Дождь здесь не щадит никого.

Мы устроились на заднем сиденье. Запах дорогой кожи автомобиля смешался с сыростью. Перегородка с водителем была поднята. Сато достал из папки запечатанный конверт с печатью Центрального Банка Токио.

—Твой дед был параноиком — Сато устало потер переносицу. — Он не доверял своим детям. Считал, что Масао разбазарит всё на пустые амбиции, а Юми на коллекционный фарфор. Поэтому он годами выводил личную прибыль на этот счет.

—И какова цена его «доверия» мне? — я смотрел в окно, где мимо проплывали серые кварталы.

—Огромная, Рен. Сумма такова, что если ты решишь завтра выкупить долю Масао в логистике, у тебя еще останется на пару-тройку островов. Но есть условие. Ты не сможешь снять всё сразу. Только через личное подтверждение в банке и только под контролем одного из опекунов, пока тебе не исполнится восемнадцать. Так как… у вас нет опекунов, то роль могут исполнять ваши родсвенники, но только в вашем присутствии.

—Но распоряжаться ими я могу?

—В рамках разумного — да. Но дед хотел, чтобы ты сначала обосновался в Куо. Это было его главное требование “Пусть парень сначала почувствует землю под ногами” так он говорил

Я усмехнулся. Типично для деда. Дать человеку ядерный чемоданчик, но спрятать кнопку в старом подвале на окраине города.

—Едем в банк — бросил я водителю через интерком.

Мы прибыли в токийский банк. Он был огромен. Массивные колонны из серого гранита подпирали своды, которые, казалось, уходили в бесконечность, а тишина внутри была такой плотной, что шаги нашей процессии отдавались гулким эхом.

Господина Сато встретил мужчина в строгом темном костюме с едва заметным значком на лацкане. Они обменялись короткими фразами, после чего распорядитель поклонился и едва заметно кивнул в мою сторону. Под многими заинтересованными и подозрительными взглядами клерков и охраны мы направились к лифту, скрытому за бронированными панелями.

Лифт шел бесшумно. Мы спустились на два этажа вниз, в святая святых — хранилище высшей категории безопасности. Когда тяжелые герметичные двери разошлись, я увидел стальные ячейки и столы для осмотра ценностей.

—Господин Рен, ваш дед распорядился, чтобы вы увидели это в полной конфиденциальности. Пожалуйста, приложите палец к сенсору.

Тихий писк. Экран моргнул, и на нем потянулась бесконечная строка цифр. Я видел много нулей в отчетах «Инэй Групп», но это… это было другое. Это были живые деньги. Личные сбережения человека, который пятьдесят лет не тратил на себя ни одной лишней иены, высасывая соки из целой империи.

Сумма была ошеломляющей.

—Акихиро-сан верил, что только абсолютная независимость дает истинную свободу — заметил Сато, наблюдая за моей реакцией. — Сумма на этом накопительном счету составляет 150 миллиардов иен — сухо произнес адвокат, глядя на меня поверх очков. — Ваш дед не просто копил, Рен-кун. Он играл на опережение рынка последние тридцать лет.

Я смотрел на цифры, отражавшиеся в моих глазах. Сто пятьдесят миллиардов. Сумма, способная обрушить небольшую компанию или возвести город. Но в этот момент я думал не о яхтах или акциях. Я думал о том, почему дед привязал это богатство к Богом забытому особняку в Куо.

—Это не просто деньги — Сато понизил голос, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на сочувствие. — Это щит, и одновременно мишень. Ваши родственники еще не осознали масштаб, но как только цифры просочатся из архивов, Токио станет для вас очень тесным местом.

Я едва заметно кивнул, принимая тяжесть его слов.

—Я понимаю, Сато-сан — мой голос прозвучал спокойно, эхом отразившись от стальных стен хранилища.

Сато залез во внутренний карман своего безупречного пиджака и извлек узкий футляр из черной матовой кожи. Когда он открыл его, мягкий свет ламп хранилища отразился от холодного блеска металла. Внутри лежала платиновая карта с гравировкой «Centurion» и едва заметным тиснением герба семьи Инэй в углу.

—Это ключ к вашему фонду — Сато протянул мне карту, и я почувствовал её неожиданный вес. Она была тяжелее обычного пластика, холодная и острая по краям.

Я взял карту двумя пальцами. Она скользнула в мой бумажник, словно клинок в ножны.

Адвокат медленно закрыл кожаную папку. Щелчок позолоченного замка прозвучал как финальная точка в моей прошлой жизни. Мы вышли из бронированного отсека и направились к лифту. Охрана и клерки провожали нас взглядами, в которых профессиональная беспристрастность боролась с животным любопытством.

Когда мы снова оказались в вестибюле, у массивных гранитных колонн, Сато остановился. Он повернулся ко мне, и на его пергаментном лице проступило выражение, которое я редко видел у людей его профессии, искренняя человеческая тревога.

—Моя миссия здесь окончена, Рен-кун — произнес он, слегка поклонившись. — Официальные документы будут доставлены в Куо курьером завтра к полудню. Но позвольте дать вам совет не как юрист, а как человек, видевший три поколения вашей семьи…

Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза.

—Не задерживайтесь в Токио. Ночной город красив, но он полон глаз, которые теперь не сомкнутся, пока не узнают ваш следующий шаг. Езжайте в особняк, и возможно, там вы найдете ответ на вопрос, почему ваш дед так дорожил этим «старым сараем».

—Благодарю за службу, Сато-сан — я ответил коротким, но почтительным поклоном. — И за совет, я ценю вашу преданность памяти деда.

—Удачи вам, Рен-кун. Она вам понадобится больше, чем эти миллиарды — тихо добавил он.

Мы попрощались. Сато медленно пошел к выходу, его одинокая фигура в сером пальто быстро затерялась среди строгих линий банковского холла.

Я вышел на улицу. Дождь сменился мелкой изморосью, окутавшей небоскребы призрачным флером. Мой водитель, заметив меня, тут же открыл дверцу лимузина.

—В Куо? — коротко спросил он, когда я сел в салон.

—В Куо — подтвердил я, откидываясь на мягкое сиденье. — И не гони. Я хочу посмотреть, как этот город останется позади

Дорога до Куо заняла чуть более двух часов. Вопреки моим ожиданиям и ядовитым комментариям Кенджи, Куо оказался не «дырой с ржавыми заборами», а вполне самодостаточным, хотя и застывшим во времени городом. Ровные асфальтированные дороги вели мимо аккуратных невысоких зданий, а современное освещение мягко разрезало вечерний туман. Здесь не было суеты Токио, но чувствовался порядок и скрытый достаток.

Лимузин плавно затормозил перед массивными воротами из темного кедра. За ними, в окружении вековых сосен и тщательно подстриженных кустов азалии, раскинулось родовое поместье.

Это был классический японский особняк — великолепный образец архитектуры, где дерево, камень и пустота сливались в единую гармонию. Тяжелые черепичные крыши с загнутыми краями казались крыльями огромной птицы, присевшей отдохнуть среди сада камней.

—На этом всё, твоя работа окончена, можешь возвращаться — произнес я, выходя из машины.

Водитель коротко поклонился и, не задавая лишних вопросов, уехал. Звук мотора быстро растаял в тишине улицы, оставив меня один на один с этим безмолвным исполином.

Я подошел к главному входу. Тяжелый кованый ключ вошел в замок бесшумно, словно механизм был смазан только сегодня утром. Стоило мне толкнуть массивную створку, как я приготовился увидеть вековую пыль и почувствовать запах запустения.

Но особняк встретил меня иначе.

Я переступил порог и замер. Внутри было безупречно чисто. Полированное дерево пола в коридорах блестело так, будто по нему только что прошлись воском. Воздух был свежим, с едва уловимым ароматом сандала и свежей соломы татами. Никакой пыли на резных панелях, ни одной паутины в углах высоких потолков.

—Есть кто-нибудь? — мой голос прозвучал неожиданно громко в этой звенящей пустоте.

Ответа не последовало. Я прошел вглубь дома, заглядывая в комнаты. Раздвижные двери сёдзи были целыми, рисовая бумага на них белела первозданной чистотой. На низких столиках не было ни соринки. Всё выглядело так, будто хозяева просто вышли на минуту в сад и вот-вот вернутся.

Но в доме не было ни души. Ни слуг, ни охраны, ни звука шагов. Только мерное тиканье старых напольных часов в конце коридора подчеркивало эту странную, почти стерильную тишину.

Я прошел в ближайшую комнату, небольшую гостиную в западном стиле, которая выглядела так, будто её обставили лет двадцать назад, но бережно законсервировали. Мягкий кожаный диван, низкий столик из мореного дуба, хрустальная пепельница, которая по виду стоила больше, чем средняя зарплата в этом городе.

Я сбросил промокшее пальто прямо на пол. Швырнул зонт в угол. Потом рухнул на диван, закинул ноги на столик.

— Блять — выдохнул я так громко, что где-то в недрах особняка, кажется, жалобно звякнула подвеска на старинной люстре.

Ну все, хватит с меня.

Следующие три минуты я просто сидел и матерился. Не то чтобы я испытывал недостаток словарного запаса, Оксфорд научил меня изъясняться так, что даже королевские лекторы одобрительно кивали. Но сейчас мне нужен был именно тот лексикон, которому меня в своё время обучил двоюродный брат Дайсукэ, когда мы тайком курили за гаражами.

— Сука, как же заебался — я откинул голову на спинку дивана и уставился в потолок. — Эти поклоны, эти взгляды, как же надоело играть роль «Благородного принца» двадцать четыре на семь.

Я представил себя со стороны. Длинные черные волосы,(ладно, волосы у меня реально длинные, это не прикид) мраморная кожа (генетика, ничего не поделать) фиолетовые глаза (да, спасибо бабушке по отцовской линии, которая, по слухам, была наполовину европейкой с очень редким цветом радужки). Со стороны это действительно выглядело пафосно. Но внутри-то я просто Рен, который любит слушать фонки, ненавидит утренние собрания и втайне считает, что суши с авокадо это гастрономическое преступление.

— Боже, я же даже чай сам себе налить не мог прилюдно — простонал я, закрыв лицо руками. — Потому что «это ниже достоинства наследника Инэй». Ага, а то, что я чуть не сдох от жажды на том приёме в Осаке, потому что лакей куда-то провалился сквозь землю это ничего?

Я резво вскочил с дивана и, не церемонясь, протопал в поисках кухни. Нашёл быстро, просторное помещение с деревянными столешницами, огромным холодильником и старой, но ухоженной газовой плитой.

Я открыл холодильник, он был пуст.

Ни банки чая, ни бутылки воды, ни даже забытого кем-то огрызка сыра. Только холодный свет лампочки и гул мотора, который словно насмехался надо мной.

— Ну спасибо — выдохнул я, глядя на это стерильное великолепие. — Особняк протерли до блеска, а жрать положить забыли.

Я постоял с открытым холодильником еще секунд тридцать, открывал его и закрывал, словно надеясь, что внутри материализуется хотя бы пачка пельменей. Но чуда не произошло. На что я надеялся? сам не знаю.

Я захлопнул дверцу и обвел взглядом кухню. Красиво, дорого, со вкусом но пусто, и жрать охота.

В Токио мне бы сейчас принесли ужин в постель. Серебряные крышечки, салфетки, вышколенный персонал с лицами, лишенными эмоций. Но в также были и родственники, которые ненавидят меня, адвокаты, которые меня боятся, и жизнь, в которой я не мог даже чихнуть без оглядки на чужое мнение.

А здесь оставался только я, мой голодный желудок и пустой холодильник.

— Ладно— сказал я себе — выбора особо нет. Пора осваивать науку выживания.

Я натянул пальто, валявшееся на полу в прихожей, сунул ноги в туфли и вышел за дверь. Зонт брать не стал, дождь почти закончился, а возиться с мокрым зонтом в магазине не хотелось.

Я вышел за ворота и огляделся. Недалеко виднелись огни, значит, цивилизация существует. Я зашагал в ту сторону, наслаждаясь тишиной.

Идти пешком оказалось было приятно. Воздух после дождя свежий, на дорогах ни души, только где-то лает собака да шуршат под ногами мокрые листья. Я поймал себя на мысли, что не помню, когда в последний раз вот так просто гулял. Без цели, без маршрута и без охраны.

Минут через семь я вышел к небольшому круглосуточному магазину. Обычный семейный комбини, каких полно по всей Японии. Вывеска с яркими иероглифами, холодильники с напитками у входа, кошки, трущиеся о крыльцо.

Я толкнул дверь, и надо мной звякнул колокольчик.

Внутри пахло онигири и жареной курицей. Играло радио, а за прилавком скучала пожилая женщина, листая какой-то журнал. При моем появлении она подняла голову, равнодушно скользнула взглядом и снова уткнулась в чтение.

Я взял корзину и двинулся вдоль полок.

И тут выяснилась забавная штука. Выбирать продукты самостоятельно это целое искусство. Раньше за меня это делали другие. Повара составляли меню, помощники закупали продукты, я только ел готовое. А сейчас я стоял перед стеллажом с рисом и тупо не понимал, какой из этих двадцати пакетов брать.

— Ну допустим, этот — пробормотал я, хватая первое, что попалось под руку — А вот с лапшой проще.

В корзину полетели пачки рамёна, за ними — яйца, овощи, соевый соус, какая-то зелень, которая выглядела более-менее свежей, и, конечно, пельмени. Без пельменей в такой ситуации никак, а еще глянул на холодильник с мороженым,

Я уже собрался идти на кассу, как вдруг взгляд упал на морозильник в углу. Обычный такой морозильник, с прозрачной крышкой, за которой виднелись разноцветные коробки.

И там, на самом верху, лежало оно.

Мороженое

Большая упаковка шоколадного мороженого с кусочками печенья. Я смотрел на него, а оно, кажется, смотрело на меня. Прямо сквозь стекло. И говорило

" Возьми меня, съешь. Ты же этого хочешь... Уставший, продрогший под дождем. Ты это заслужил "

— Твою ж дивизию — выдохнул я.

Я оглянулся на бабушку за кассой она по-прежнему читала журнал. Потом снова посмотрел на мороженое. Оно лежало, поблескивая фольгой, и молчало. Но я точно знал это оно ко мне обращалось. Не могло не обращаться.

— Ладно черт с тобой — сказал я мороженому. — Уговорило.

Я открыл морозильник, схватил упаковку и кинул в корзину, сверху на пельмени. Корзина стала тяжелой, но душа была рада. Ну серьезно, какой нормальный человек устоит перед мороженым в такое время?

Когда я подошел к кассе, бабушка глянула на мои покупки, потом на мороженое, потом снова на меня.

— Рис плохой взял — сказала она буднично. — Этот только на корм собакам годится. В следующий раз вон тот бери, с желтой наклейкой. А мороженое хорошее, правильное.

— Спасибо, учту....

Она пробила товар, я расплатился своей картой, той, на которую капают карманные деньги, а не той, от которой у банковских клерков глаза на лоб лезут.

— Четыре двести,— сказала бабушка. — Пакет нужен?

Я кивнул, сложил покупки и вышел на улицу. На душе было спокойно и как-то по-дурацки радостно.

Я купил продукты сам. Просто зашел в магазин и купил. Без советников, без охраны, без всей этой свиты. Может со стороны это покажется чем то очень глупым, но даже такие мелочи радуют.

Зашагал обратно к особняку, и впервые за долгое время мне не хотелось никуда спешить.

—————

Я вернулся в особняк, прижимая к груди пакет с продуктами, как военную добычу.

Сгрузил всё на кухонный стол и уставился на это богатство.

— Что ж — сказал я вслух — Пора готовить самому, как в старые добрые времена.

Налил воду в кастрюлю, поставил на плиту, включил газ. Пока вода закипала, я разобрал пакет с пельменями. Обычные, замороженные.

Вода закипела. Я посолил, кинул пельмени, аккуратно перемешал, чтобы не слиплись. Убавил огонь.

Когда-то, задолго до всей этой свиты и костюмов на заказ, я умел готовить. Мать учила, пока была жива. Потом, когда её не стало, дед приставил ко мне поваров, и как-то само собой готовка перестала быть необходимостью. Но базовые вещи я помнил.

Минут через семь пельмени всплыли. Я подождал ещё пару минут, выключил газ, выловил шумовкой в тарелку. Кинул сверху кусочек масла, посыпал зеленью, которая всё-таки пригодилась.

Выглядело и пахло просто шикарно.

Я сел за стол, ткнул пельмень палочками, макнул в соевый соус, отправил в рот. И выдохнул. Вкусно, просто, по-домашнему.

Чувствовал себя почти счастливым. Почти, потому что в животе уже начало разливаться приятное тепло, а в голове лёгкая тупость, которая всегда наступает после нормальной еды, когда можно тупить в стену и ничего не делать.

Я отставил тарелку, допил остатки бульона прямо из миски и откинулся на стул.

— Ладно... наследство осваивать надо. А то дед там с того света смотрит и пальцем грозит наверное.

Я встал, вытер рот тыльной стороной ладони и побрёл вглубь особняка.

В конце одного из коридоров, там, куда, кажется, даже свет не добивал до конца, я наткнулся на дверь. Не такую массивную, как та, с ключом, но всё же отличающуюся от остальных. Чуть темнее, чуть старше, с медной ручкой, которая позеленела от времени.

Я толкнул дверь. Она открылась легко, без скрипа видимо, слуги или те, кто следил за домом, не забывали и про эту комнату.

Внутри было темно. Я нашарил выключатель. Щёлк, и под потолком зажглась люстра. Не та, что в гостиной, попроще, но всё равно старинная, с хрустальными подвесками, которые слабо звякнули.

Я огляделся.

Это была небольшая комната, похожая на кабинет или гостиную для узкого круга. Тёмные деревянные панели на стенах, тяжёлые шторы, которые, судя по виду, не раздвигали лет двадцать, и три портрета на стене.

Они висели в ряд. Одинаковые рамы массивные, чёрные, с позолотой по краям. Как в музее, где выставляют особо важных персон.

Я подошёл ближе.

Первый портрет — дед.

Акихиро Инэй смотрел на меня с полотна так, как смотрел при жизни. Чуть прищурившись, с хитрой усмешкой в уголках губ. Художник попал в точку, даже нарисованный, он выглядел так, будто знает что-то, чего не знаешь ты, и ждёт, когда ты сам догадаешься.

Под портретом маленькая табличка. Иероглифы, даты. Я всматриваться не стал, я и так знал, кто это.

Второй портрет — отец.

Я замер, редко видел его лицо. Отец умер, когда мне было пять. Фотографии в доме деда не висели то ли традиция такая, то ли дед не хотел бередить раны. Остались только смутные детские воспоминания, тёплые руки, запах табака и одеколона, смех.

А здесь он был как живой.

Молодой, чуть старше меня сейчас, в строгом костюме, с такими же, как у меня, длинными волосами — только убраны они были аккуратно, по-деловому. Глаза... у него были мои глаза.

Я смотрел на портрет и чувствовал, как в груди что-то сжимается.

— Отец...— сказал я тихо. — Прости, что редко вспоминаю.

Я перевёл взгляд на третий портрет.

По видимому это был отец моего деда. То есть мой прадед. Я никогда не видел его даже на фото.

Суровое лицо, короткие волосы, военная выправка даже в гражданском костюме чувствовалась порода. Глаза тёмные, почти чёрные, без той хитринки, что была у деда. Взгляд тяжёлый, как будто он сейчас спросит

"А ты, парень, вообще кто такой и что здесь делаешь?"

Под портретом табличка с именем и датами. Я прочитал и присвистнул.

— Ни хрена себе — выдохнул я. — Дед, а твой отец был жёстким типом.

Я стоял посреди комнаты и рассматривал три поколения. Три лица. Три характера. Три судьбы.

Прадед, тот, кто поднял империю с нуля, если верить семейным легендам.

Дед, тот, кто удержал её и приумножил.

Отец... тот кто должен был продолжить, но не успел.

И я, тот кто стоит и ничего не понимает

Я вдруг остро осознал, что стою здесь один, в этом огромном пустом доме, и на меня смотрят три поколения предков. И каждый, кажется, ждёт чего-то.

— Ну и чего вы на меня уставились? — спросил я у портретов. — Я только приехал. Дайте хоть пельмени переварить.

Тишина.

Я вздохнул, поклонился,коротко, но уважительно, как учил дед.

— Я понял — сказал я уже серьёзно. — Я разберусь. Во всём разберусь. И с домом, и с наследством, и со всем остальным. Просто дайте мне время.

Портреты молчали. Но мне показалось, что дед на миг улыбнулся чуть шире.

Я вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь и побрёл дальше.

В конце одного из коридоров я заметил лестницу. Узкую, почти незаметную, прикрытую старой ширмой. Если бы не случайно задел эту ширму плечом, прошёл бы мимо и не заметил.

— Опачки, а это что за секретный ход?

Лестница вела наверх, крутая и скрипучая. Перила покрыты пылью, ступени поскрипывают под ногами. Я поднялся и упёрся в низкую дверцу.

Чердак.

Настоящий, классический чердак старого японского дома. Пыльный, тёмный, пахнущий деревом и временем. Я нашарил выключатель, старая лампочка под потолком зажглась тусклым жёлтым светом, едва разгоняя темноту по углам.

Вокруг громоздились старые вещи. Мебель, накрытая пыльными чехлами, стопки книг в углах, какие-то коробки, свёртки, старый граммофон с потрескавшейся трубой, вешалка с кимоно, которые, кажется, помнили ещё эпоху Мэйдзи.

Я прошёлся между этими сокровищами, трогая пыльные корешки книг, заглядывая в ящики старого комода (там лежали какие-то бумаги, пожелтевшие и рассыпающиеся), рассматривая фотографии в рамках, где люди в старомодной одежде смотрели в объектив серьёзно и немного испуганно.

— Ничего себе архив, — присвистнул я. — Тут на целый музей материала.

Я провёл на чердаке, наверное, с полчаса. Листал книги (больше по истории и философии, судя по корешкам), разглядывал старую швейную машинку, которая выглядела так, будто ею пользовались лет двести назад, и даже нашёл детские игрушки деревянных солдатиков, потрёпанного плюшевого мишку с одним глазом.

Чьи они были? Отца? Деда? А может, ещё старше?

Я спустился с чердака, прошёл по коридору и встал напротив кабинета, поняв что не до конца исследовал комнату, открыл дверь с медной ручкой.

Комната встретила меня той же тишиной и тремя парами глаз с портретов. Дед усмехался, отец смотрел спокойно, прадед буравил взглядом.

Я постоял пару секунд, снова разглядывая их, а потом начал осматривать комнату по-настоящему.

Книжные шкафы — забиты старыми томами в кожаных переплётах. Письменный стол пустой, только чернильница и перьевая ручка, которые не видели чернил, наверное, лет пятьдесят. Небольшой диванчик у стены. Напольная ваза в углу.

И комод.

Старый, тёмного дерева, с потускневшими бронзовыми ручками. Я подошёл к нему, потянул верхний ящик. Заедает. Дёрнул сильнее, ящик со скрипом подался.

Внутри какие-то бумаги, конверты, старые фотографии. Я аккуратно перебрал их, разглядывая лица на чёрно-белых снимках. Никого не узнал.

Второй ящик пустой, третий тоже.

Четвёртый, самый нижний, открылся тяжело, с таким звуком, будто его не трогали десятилетиями.

И там, на дне, в самом углу, лежала коробочка.

Небольшая, чёрная, матовая. Без надписей, без узоров. Простая деревянная коробочка, покрытая чёрным лаком, который местами потрескался от времени.

Я достал её, поднёс к свету. Тяжёлая. Не по размеру тяжёлая, затем открыл. Внутри, на тёмном бархате, лежало кольцо.

Чёрное, не крашеное, металлическое вроде Матовое, без блеска, с едва заметным узором по ободку. Простое, без камней, без вычурностей.

Я повертел его в пальцах. Холодное, тяжёлое. С виду ничем не примечательно. Мужики вон вообще обручальные носят, и ничего. А это даже скромнее выглядит.

— И чё это? — спросил я у портретов. — Семейная реликвия? Или просто дед коллекционировал бижутерию?

Дед с портрета молчал, но улыбался так, будто знал ответ.

Я пожал плечами.

— Ладно, была не была.

И надел кольцо на палец. На указательный правой руки так удобнее.

Кольцо было слегка великовато, но не болталось. Тёплое, хотя секунду назад казалось ледяным. Или мне показалось?

Я поднёс руку к свету, повертел. Смотрится... нормально смотрится. Не пафосно, не вычурно. Можно носить.

— Спасибо за подарок — сказал я деду. — Если это подарок, конечно.

Закрыл коробочку, положил обратно в ящик, задвинул его и в последний раз оглядел комнату.

Три поколения смотрели на меня с портретов.

— Я ещё вернусь — пообещал я. — Разберу бумаги, почитаю, что вы тут понаписали. Но не сегодня.

Я вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь и побрёл обратно в ту часть дома, где была спальня, я её нашёл, когда осматривал первый этаж. Огромная комната с низкой кроватью, шкафом и видом на сад.

Раздеваться не хотелось. Я просто скинул пальто на пол, рухнул на кровать и уставился в потолок.

Кольцо на пальце чуть заметно холодило кожу.

— Завтра — сказал я сам себе. — Во всём разберусь.

Я закрыл глаза.

И впервые за долгое время заснул почти мгновенно.