Наследие Тиннер-Хилла

К 130-летию со дня рождения Г.Ф. Лавкрафта

На своей бостонской квартире Арон Ховард разбирал корреспонденцию. Сидевший за столом был темноглазым, худощавым и довольно рослым молодым человеком, журналистом по образованию, хотя круг его интересов был гораздо шире. В жилах Ховарда текла голландская кровь, однако между ним и его предками пролегал внушительный пласт времени. Среди множества прочих писем Арон обнаружил письмо от своего дяди Эллиота Пека, проживающего в старом доме на Тиннер-Хилл, что вблизи Атлантического океана. Текст письма оказался довольно краток — скорее это было не письмо, а записка.

Отложив конверт, молодой человек принялся читать написанное дядюшкой:

«Здравствуй, мой дорогой Рони. Я преисполнен надежды, что в свой грядущий летний отпуск ты навестишь своего одинокого дядюшку Эллиота. Признаюсь тебе, я не очень хорошо себя чувствую. Более того, мне кажется — мой конец близок. Потому я и пишу тебе эти строки. Мне есть, что тебе предложить. Надеюсь, ты останешься доволен. Дай знать о приезде. Буду ждать тебя. Твой дядюшка».

Арон поднял глаза от строчек и посмотрел в раскрытое окно, на оживлённую улицу. Что ж, особых планов в ближайшее время не предвиделось. Мэгги на несколько дней отправится гостить к сестре, а он сможет выбраться к дядюшке. Впрочем, подумал Арон, можно пригласить и Мэгги, вот только едва ли она согласится с ним ехать. Супруга недолюбливала его дядю. Да, старик всегда, и особенно в последнее время, вёл себя несколько странно, бормотал что-то под нос, подолгу глазел на океан. В детстве Арон даже побаивался дядю, однако на самом деле он очень любил его. В первую очередь с ним было интересно. Дядюшка Эллиот слыл превосходным рассказчиком, а ему было, о чём рассказывать: ведь давным-давно он работал смотрителем маяка, был опытным моряком и путешественником. Правда, на склоне лет частенько стал прикладываться к бутылке — это и была одна из веских причин, из-за которой Мэгги испытывала к старику неприязнь. Ховард помнил, как ещё совсем мальчишкой, а затем и впечатлительным подростком, с открытым ртом жадно слушал занятные истории дяди, которые граничили подчас с чем-то невероятным, почти фантастическим.

И вот теперь старик хотел, чтобы племянник навестил его — последний раз они виделись лет пять назад. У Ховарда был довольно напряжённый график журналистской работы. Ко всему прочему, недавно он получил должность редактора одной бостонской новостной газеты. В свободное время писал пейзажи и изрядно преуспел в этом занятии. Именно на почве увлечения живописью он впоследствии сошёлся со своей будущей женой Мэгги Пикфорд — тонкой, хрупкой, голубоглазой красавицей, к тому же очень умной и образованной девушкой. Оба сразу же приглянулись друг другу, завязались отношения и переписка, а спустя пару месяцев после знакомства молодые люди сочетались узами брака.

Первым делом Арон решил позвонить жене в Провиденс, чтобы сообщить о своей поездке в Тиннер-Хилл, а заодно предложить ей поехать с ним.

— Алло. Здравствуй, Мэгги. Как твои родители?

— Здравствуй, Арон. Мама приболела, у неё жар. Так что, думаю, мне придётся у них задержаться ещё на какое-то время. Ты что-то совсем пропал. Как ты?

— Работы полно. Но в целом — неплохо. К тому же, приближается отпуск.

— Да, отпуск тебе не помешает. Из работы не вылезаешь.

— Знаешь, мне тут дядя Эллиот написал. Хочет, чтобы я приехал к нему в гости в мой отпуск.

Несколько мгновений в трубке было тихо, а затем Мэгги произнесла:

— Конечно, отправляйся. Я знаю, как ты его любишь. И на сколько дней ты поедешь?

— Думаю, на несколько дней. Может, чуть больше.

— Хорошо, Арон, — голос жены показался Ховарду каким-то растерянным. Он решил подбодрить супругу:

— Не волнуйся. После моей поездки мы с тобой…

На этом их разговор неожиданно прекратился — связь прервалась. Досадно. Придётся вызывать телефонистов и всё налаживать.

В конечном счёте Арон отказался от затеи поехать к дяде вместе с Мэгги. Её ответ наверняка прозвучал бы отрицательно. Состоявшийся с супругой разговор оставил в душе неприятный осадок, а в последних словах Мэгги улавливались нотки страха. Но ему это могло и показаться — начавшаяся прерываться связь способна была попросту исказить голос.

В конце концов Арон Ховард отмахнулся от этих несущественных мыслей и с головой погрузился в работу, твёрдо решив навестить своего одинокого дядюшку Эллиота Пека.

***

В тот день — 1 августа 1933 года — погода стояла превосходная. Весь Бостон ещё дремал, когда Арон Ховард позавтракал, оделся, взял свой нехитрый багаж, сел в подержанный «Форд» и отправился в поездку к побережью.

Спустя некоторое время автомобиль покинул город, дорога запетляла. По пути встречались небольшие городки и деревеньки Новой Англии, чьи старинные дома, островерхие крыши и часовни не могли не привлечь внимание путников своим особенным старомодным обликом. Порой аккуратные домики ютились на холмах, точно норовя взобраться на самую вершину, а порой поселения скрывались в просторных зелёных долинах, то исчезая, то вновь появляясь из-за густой листвы могучих вековых деревьев.

Солнце высоко стояло в почти безоблачном небе, когда машина Ховарда выехала на шоссе, идущее вдоль Атлантического побережья. В душный салон дохнуло морской свежестью, явственно ощущался чуть солоноватый запах океана.

Минув несколько групп одиноких холмов с чахлыми рощицами, автомобиль выехал на пустынную песчаную равнину, где были беспорядочно рассыпаны остатки поселения колонистов: сохранились в основном потрескавшиеся, но основательные фундаменты и фрагменты разрушенных стен. В душу Арона закрались ностальгические воспоминания: они с дядей прогуливаются вдоль побережья и доходят до покинутого, полуразвалившегося поселения, в чьих пустых домах, где пахло рыбой и водорослями, обитали очень злые и кусачие крабы.

Асфальт шоссе сменился колеями пыльной сельской дороги. И вот тогда впереди возникли очертания одинокого старинного дома, словно маяк былых времён примостившегося возле самого берега. Много лет назад, после последнего длительного плавания, старый Эллиот Пек переселился с окраины Бостона сюда, к самому океану, предпочтя на склоне лет слушать крик чаек и плеск волн, а не шум и гвалт большого города. После того плавания дядя сделался ещё более замкнутым и необщительным. Он жил почти затворником в своём большом доме, отстроенном на его последние сбережения.

«Мне лучше здесь, нежели среди городской суеты. Мне нравится океан», — говорил дядюшка.

С того места, где возвышался дом, открывался восхитительный, потрясающий зрение и воображение, впечатляющий вид на Атлантический океан. Однажды здесь побывав, Арон просто влюбился в это место и всерьёз задумался о перспективах жить на побережье. Молодой журналист поделился своими мыслями с супругой, однако она не восприняла их с должным оптимизмом. Ховард понимал её: ещё девочкой она едва не утонула в океане. И он старался более не говорить с Мэгги на эту тему. Но самого его влекло в эти места снова и снова — как в первый раз. И вот он здесь, и ничто не удерживало более взгляд, блуждавший по бесконечным и манящим океанским далям.

Дом всё приближался, а песчаная пыль клубилась позади машины. Исчезли холмы и мёртвые деревья, океан раскинулся насколько хватало глаз. В лучах яркого полуденного солнца искрились волны, несколько чаек изящно и беззвучно парили в вышине, выискивая рыбёшку. Почти идиллический пейзаж, который вызывал в душе покой и умиротворение, ощущение тихой радости. Нет более никакой суеты — лишь океан и это огромное небо, лишь чайки и ласкающие взгляд волны, мерно накатывающие одна за другой на пустынный песчаный берег, который, казалось, совсем не был побеспокоен человеком. Складывалось впечатление, что здесь вообще никогда не обитали люди. Ховард дал себе слово, что обязательно напишет картину этого места — потому и прихватил с собой холст, кисточки и краски.

«Форд» подкатил к дому, Арон заглушил мотор. Наступила тишина, только чуть слышно поскрипывал флюгер-птица, указывая северное направление ветра. Сам дом представлял собой типичный образчик голландской колониальной архитектуры, характерной для этих мест: довольно высокая постройка с балконами, высокими окнами, широкими карнизами и крутой крышей с крошащейся черепицей. Довершала образ вытянутая, потемневшая от времени и непогоды, труба старинной кладки. Основанием кирпичным стенам служил прочный, без единой значительной трещины, фундамент. Ниже уровня земли располагался обширный, отсыревший подвал, чьи влажные прохладные стены обильно сочились влагой. Этот дом знавал времена, когда Бостон ещё не был столь густонаселённым и крупным городом — в те далёкие дни по его улицам ходили мужчины в париках и камзолах, а по мощёным булыжником дорогам катили запряжённые лошадьми кареты, коляски и повозки.

Арон дважды посигналил и посмотрел на окна первого этажа. Дом выглядел абсолютно необитаемым, но вот приоткрылась массивная входная дверь, и на старинное крыльцо вышел дряхлый старик.

— Здравствуй, дядя Эллиот! — выйдя из машины, молодой человек распростёр руки, чтобы заключить дядю в объятия.

— Племянник Рони! Рад тебя видеть, очень рад! — проскрипел старик.

Дядя и племянник тепло и крепко обнялись. В этот момент журналист ощутил едва уловимый запах рыбы, исходивший от хозяина дома. Старик был растроган — его воспалённые красные глаза под густыми бровями наполнились слезами.

Когда Ховард видел своего дядю в прошлый раз, тому уже перевалило за девяносто, и теперь, спустя все эти годы, дядя оставался всё тем же: лысеющая голова с тёмными пятнами на макушке, отдающая желтизной клочковатая борода, шамкающий беззубый рот, перечеркнувшие всё лицо глубокие морщины. Сутулый, с полусогнутыми, слегка трясущимися ногами, но, однако, с большими руками и загорелыми широкими ладонями бывалого моряка. Много лет назад именно эти руки баюкали маленького Арона, и тогда огрубевшая обветренная кожа соприкасалась с нежной кожей ребёнка.

Арон известил о своём приезде коротким письмом, поскольку его дядя не держал в доме телефона — с тех самых пор, как умерла его супруга, тётя Элеонора, чей прах покоился здесь же, на побережье. Не было проведено и электричество: дядя пользовался керосиновыми лампами старинного образца, а также свечами.

Едва только входишь под сумрачные своды этого памятника старины, наследника времён двухсотлетней давности, как сразу же напрочь забываешь о действительности, обо всём привычном и насущном. Комнаты были обставлены добротной мебелью тёмного дерева; просторную и уютную гостиную украшали картины с изображением великих путешественников и мореплавателей, морских пейзажей, а также экзотических земель; во время холодов в большом камине трещал огонь; огромные прямоугольные окна прикрывали тяжёлые тёмно-красные занавески; под украшенным замысловатой лепниной потолком висели массивные хрустальные люстры. Парча́ и балдахин, серебро и золото, скульптуры на морскую тематику и чучела диковинных заморских существ. Местами всю эту роскошь покрывал внушительный слой пыли: у старика уже недоставало сил убираться, а никакой прислуги он при себе не имел. Драгоценности тускнели, краска блекла, в тёмных укромных углах хозяйничали пауки. Таково было жилище старого отшельника.

Взгляд Ховарда случайно упал на изящную мраморную статую девушки-русалки: она глядела вполоборота, призывно и коварно. Юношей Арон влюбился в эту русалку.

— Проходи, проходи, мой дорогой Арон, — пригласил дядя Эллиот. — Этот дом всегда рад тебе.

И они пошли вглубь, а тяжёлая резная дверь захлопнулась за ними с глухим стуком.

***

После недолгих разговоров и довольно скромной трапезы мужчины поднялись на второй этаж. Раньше библиотека располагалась на первом этаже, однако позднее дядюшка Эллиот постепенно и целиком перенёс её наверх, где находились просторная комната, спальня, кладовая, а также рабочий кабинет с химической лабораторией — всё здесь было уставлено колбами, пробирками и иными склянками всевозможных размеров и форм. В лаборатории царил полнейший разгром, паутина висла серыми гирляндами между реагентами и приборами, которыми давно уже не пользовались.

В самой же библиотеке, как успел в этом убедиться Арон, дело обстояло несколько лучше. Как показалось племяннику, количество книг увеличилось: различные по размерам и объёму тома теснились на полках и стеллажах, редкие издания до отказа занимали целый ряд шкафов и несколько вместительных секретеров начала нынешнего века. Некоторые же книги и рукописи внушительными стопками возвышались тут же, на устланном коврами, запылённом полу. Некоторые стопки были крест-накрест перевязаны верёвками, другие книги и рукописи башнями громоздились на прочном сдвоенном столе.

Очевидно было, что столь солидную библиотеку, включающую тома по самым различным областям науки, дядя собирал на протяжении многих лет. Ему пришлось побывать в различных уголках мира, вдоль и поперёк объездить Европу, а некоторые редкие старинные издания и рукописи дались ему даже с риском для жизни. Конечно, и скорее всего, дядя собрал большее количество книг в то время, когда он ещё не сделался добровольным затворником в собственном доме, остальные же книги он заказывал посредством почты. Да, немного найдётся людей во всей Новой Англии, способных похвастаться столь обширной библиотекой.

Когда Ховард разбирал книги, он с удивлением отметил про себя одну особенность дядюшкиной библиотеки: наравне с изданиями по зоологии, физиологии, антропологии, астрономии и философии тесно соседствовали тома по эзотерике, магии и мистике, причём, со значительным перевесом в пользу последних. Раньше он не видел здесь подобных книг, возможно, по той причине, что дядя хранил их в каком-то другом месте. Поражаясь всё больше, Арон открывал для себя множество новых имён, названий и областей наук, до сей поры ему не ведомых.

Разбор книг и наведение порядка в библиотеке заняло изрядное количество времени: дневной свет за окнами уже потускнел. Пришло время отдыха. Оставив библиотеку, Арон вышел на свежий воздух. Похожие на перья облака, причудливо окрашенные закатными лучами, нависали над тихой гладью океана. Чайки исчезли, и стало гораздо прохладнее. Застегнув на пиджаке пуговицу и спрятав в карманы руки, Арон праздной, несколько рассеянной походкой, направился к береговой линии.

Атлантический океан искрился россыпями золотых блёсток, бесконечные волны плавно накатывали на песок и отступали назад. Вечернее небо приобретало глубину и насыщенность, океан темнел и что-то неустанно шептал на своём извечном неведомом языке. На несколько мгновений Арон смежил веки: «как же тут хорошо. Вот бы остаться здесь навсегда…»

Он открыл глаза и обернулся: в окнах старого дома пылало ярко-оранжевое солнце. А дальше, вдалеке за домом, раскинулись бесконечные пустынные пространства, перемежаемые разве что грядами невысоких холмов, да редкими и невзрачными рощицами. На крыльце дома была различима маленькая, скрюченная фигурка старика, глядевшего в сторону океана подслеповатыми, слезящимися глазами. Весь окружающий пейзаж способствовал ощущению, что находишься в какой-то фантастической сказке, достойной пера Эдгара По, что всё вокруг — выдумка и иллюзия, однако чрезвычайно привлекательная и очаровывающая всякого, кто когда-либо приезжал в эти края. Магия океана завораживала.

Некоторые книги подогрели в Ховарде живой интерес, так что вполне возможно, он задержится в Тиннер-Хилле, где доживал свой век его почтенный дядюшка.

Пройдя чуть дальше вдоль берега, Арон набрёл на одинокую могилу тёти Элеоноры: продолговатая насыпь просела за прошедшие годы, в изголовье прочно покоился тяжёлый, выбеленный солнцем, камень. Ни креста, ни плиты. При виде могилы Арона с новой силой захлестнули ностальгические мысли, а душу наполнила печаль. Дядя Эллиот исчез с крыльца, оранжевое зарево в окнах постепенно угасало. Внезапно Арон ощутил себя потерянным и бесконечно одиноким, будто вовсе не было ни дядюшки, ни Мэгги, ни работы. Вообще ничего не было. Он, маленький человечек, стоял один на один с громадой неба и Атлантическим океаном, в таинственном перешёптывании волн которого теперь ощущалось даже нечто зловещее. Что-то плеснулось впереди в волнах, и тягостное наваждение рассеялось. Теперь уже быстро темнело. К тому же на свежем воздухе разыгрался нешуточный аппетит.

После плотного и вкусного ужина, чьё приготовление не обошлось без деятельного участия Арона, престарелый дядя захрапел в кресле возле камина, а его гость поднялся на второй этаж и снова занялся разбором книг в библиотеке. Жёлтый свет керосиновой лампы вскоре стал нагонять дремоту, и Ховард ощутил, что веки у него слипаются. Отложив своё занятие, Арон заботливо помог своему дяде улечься в постель, а затем и сам направился к себе в комнату и вскоре отдался во власть здорового, глубокого сна.

Когда же он проснулся, солнце поднялось уже достаточно высоко. С самого утра Арон чувствовал небывалый прилив сил и бодрости, тогда как его дядя, напротив, ощущал всё большую слабость, что не могло не вызвать тревогу у племянника. Было что-то странное в просьбе старика прикрывать ставни и занавешивать шторы, чтобы приглушить проникавший внутрь солнечный свет. Рассказывая племяннику о своих былых приключениях, старый моряк зачастую повторялся, сбивался, а иногда и вовсе забывал отдельные эпизоды. Арон поражался тому, как быстро его дядя сдал — тот уставал даже от непродолжительной беседы и слабел буквально на глазах. К тому же Арон, ненароком прикоснувшись к грубой старой коже, заметил её необычную холодность.

Наконец, отправив дядю на дневной сон, его гость, желая как-то развеять тягостные мысли, отправился на прогулку. Глядя на волны, он шёл вдоль побережья, бродил среди развалин старого поселения, где за столько лет почти ничего не изменилось. Опасаясь, как бы дяде не сделалось хуже, Ховард через некоторое время вернулся назад.

Тревоги подтвердились. Похоже, дядюшка Эллиот уже не мог подняться с постели — он перестал чувствовать ноги. Паралич продолжал неумолимо распространяться, и скоро жизнь едва-едва теплилась в этом старом человеке, на плечи которого, казалось, вдруг стали давить все прожитые им долгие годы. Ховард хотел было ехать за доктором, но старик остановил племянника и, еле ворочая непослушным языком, проговорил, а точнее, натужно прохрипел:

— Нет… Не нужно, племянник… Сделай всё так, как я просил тебя…

— Хорошо, дядя, — отозвался Арон и крепче сжал ледяную ладонь Пека. — Не волнуйся.

Лежавший беспокойно заворочался и вдруг затих, устремив неподвижный взгляд в потолок.

— Дядя!? — позвал Ховард, но всё уже было кончено.

Хозяин дома скончался в два часа пополудни.

Долгое время Арон пребывал в печали, а затем собрался и выполнил всё в точности так, как просил его дядюшка. Тело было собственноручно захоронено Ароном: старик пожелал покоиться рядом со своей супругой. Погребение далось тяжко, работа была непривычной, и усталость быстро овладела телом. На исходе дня на побережье появилась вторая, свежая могила, и, также как это было и на первой, в её изголовье лёг массивный камень.

Ховард чувствовал себя неуютно, ведь только что он сам предал земле своего любимого дядю. Ему почему-то хотелось поскорее сполоснуть руки, и он пошёл к воде. Едва коснувшись накатившей волны, вздрогнул — вода оказалась холодной. Такой же холодной, как и руки его покойного дядюшки Эллиота.

***

Стоя над могилами Арон Ховард не мог сдержать слёз. Чувствовал он себя совершенно разбитым, утрата тяжким грузом легла на сердце. Его вновь кольнуло ощущение полного одиночества. Так и было — ведь он действительно остался один в этом пустынном и безлюдном месте. С уходом пожилого хозяина Тиннер-Хилл осиротел. Но теперь он, Арон, стал хозяином. Молодой человек был этому одновременно и рад, и не рад. Сейчас ему больше не прельщало переезжать на побережье и селиться здесь, у океана.

Он огляделся. Солнце ложилось в тучи. Потемневший океан волновался сильнее, и чувствовалось в этих плесканиях что-то нехорошее, даже отталкивающее. Да и высившийся на пологом холме старинный дом как будто недобро насупился, словно не желая пускать под свой кров нового хозяина. Ховарду вдруг остро захотелось домой, в Бостон, поскорее увидеть любимую Мэгги, коллег по работе, да и вообще других людей. Но кругом не было ни души, к тому же темнело, и Арону не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в притихший дом.

Ощущение некой враждебности всего окружающего не ушло, а наоборот, усилилось, когда Арон, поднявшись на второй этаж, затушил в комнате свет и улёгся в постель. Ему мерещилось, что чучела зверей и диковинных существ исподволь пялятся на него, как и люди на портретах. Даже безмолвные скульптуры будто бы следили за ним. Воздух пришёл в движение. В помещениях почему-то сделалось гораздо прохладнее, несмотря на вполне тёплую погоду. К тому же откуда-то сквозило. Арону пришлось подняться, взять свечу и обойти сверху-донизу весь дом, чтобы отыскать источник сквозняка. Однако выяснить это так и не удалось.

Вконец измотанный и подавленный, Ховард вернулся в комнату и попытался уснуть, но сон не шёл. Это было какое-то болезненное, нездоровое состояние — полудрёма-полубодрствование. Когда всё же удавалось забыться, снилось что-то странное, несуразное. А потом уже и вовсе трудно было отличить сон от действительности. Где-то стонали доски, что-то поскрипывало, смутно был различим плеск воды. Весь дом будто жил сам по себе.

Так хозяин и промучился вплоть до раннего утра и когда встал, ощущал себя, конечно, совсем скверно. Ему даже показалось, что он простыл, и недомогание вызвано простудой, но вскоре состояние улучшилось, и он в одиночестве позавтракал.

Сидя за завтраком, Ховард вспомнил об умершем дядюшке, и его охватило тягостное чувство. После себя дядя оставил немало вопросов и загадок. И Арон колебался: стоит ли ему их разгадывать? Или же оставить всё как есть и больше никогда не возвращаться в Тиннер-Хилл? Сейчас он более всего склонялся к последнему варианту.

Одиночество и мрачные мысли угнетали, и потому Арон вышел на улицу. Океан поможет ему развеять тягостное, гложущее изнутри чувство. Океан всегда помогал ему, бодрил, воскрешал в душе мечты о прекрасном, дарил надежды на будущее. Океан, знал Арон, поможет и теперь. Подумав, он решил сначала перегрузить часть книг в свой автомобиль, а потом уже отправиться на прогулку по побережью блистающей на солнце Атлантики.

Глядя на пенистые океанские волны, хотелось забыться. Песок на пляже был тёплым и приятным на ощупь — тонкими струйками он просачивался между пальцев. От раскиданных тут и там развалин веяло воспоминаниями. Эти присыпанные песком, источенные непогодой каменные трупы, являлись последними свидетельствами давно минувших, славных времён. Когда-то, ещё до Революции 1765 года, в этих местах велась размеренная жизнь: кряжистые моряки с обветренными, суровыми лицами, забрасывали в волны свои сети, а игравшие на пляже дети собирали бесчисленные ракушки, выброшенные приливом на белый песок.

В небе над головой кружила небольшая стая чаек, которых явно что-то привлекало внизу. Несколько крабов бочком ковыляли по песку куда-то в сторону. Проследив за направлением их движения, Арон увидел что-то на пляже и пошёл к этому месту. Неожиданность мерзостной находки вкупе со смрадом гниения вызвали внезапный приступ дурноты и головокружения. Ховард застыл, не в силах пошевелиться.

Голова бородатого мужчины словно бы вросла в песок. В пустой глазнице, сжимая и разжимая клешни, деловито копошился маленький краб, а из разинутого рта вылезал зелёный червяк склизкой водоросли. Опомнившись спустя несколько мгновений, Арон бросился прочь, а голова мертвеца беззвучно кричала ему вслед.

Отъезд из Тиннер-Хилла скорее напоминал бегство, и в этой бешеной гонке по петляющей между пустынными холмами дороге «Форд» Арона несколько раз терял управление.

Однако уже следующим летом, после бесконечных раздумий и колебаний, Ховард всё-таки решил вернуться. Океан, как и сам дом с хранящимися там истёртыми временем фолиантами, снова стал манить к себе — к большому неудовольствию любящей жены, которая первая заметила это стремление, даже одержимость мужа морской стихией.

Дом и океан часто являлись Арону во снах, выплывали навстречу из призрачной дымки — иллюзорные и почти нереальные.

***

Существенные перемены в жизни Арона Ховарда начались с письма дяди, случайно обнаруженного молодым человеком во внутреннем кармане собственного пиджака вскоре после смерти Эллиота Пека.

Ховард взял письмо, сел за свой рабочий стол и стал читать убористые строки:

«Дорогой мой племянник, я пишу тебе это письмо с целью уведомить о некоторых серьёзных вещах. Кому как не тебе я могу предоставить то, над чем я усердно работал в последние годы жизни. Когда-то я, признаюсь, был крайне потрясён и поражён тому, что открылось мне однажды, ибо было то почти невероятным. Догадываюсь, что потрясён будешь и ты, твоё восприятие мира и действительности в корне изменится. Видишь ли, я неспроста искал, собирал и пополнял все эти древние книги, рукописи и манускрипты — теперь же всё это в твоём полном распоряжении, включая и мою химическую лабораторию. Я оставил для тебя наиподробнейшие инструкции — найдёшь их в моих записях, хранящихся в столе рабочего кабинета. Ключ от ящика отыщешь в маленькой индийской шкатулке. Но хочу предостеречь тебя кое о чём. Постарайся не попадаться на глаза обитающим в воде Существам — они признают лишь себе подобных».

Закончив читать, Арон некоторое время сидел, неподвижно уставившись в пространство. Дядино письмо было таинственным и туманным, его прямо-таки насквозь пронизывала некая загадка. И ключ к этой загадке уже был в руках. Подозрения и странные вопросы роились в голове. Когда дядя положил письмо в карман пиджака? Что за «подробнейшие инструкции?» Над чем же таким, что способно было потрясти, работал дядя Эллиот в последние годы? Самое же необычное было в последних строках письма, где говорилось о каких-то обитающих в воде существах. Дядя Эллиот на склоне лет окончательно впал в маразм и стал нести всякую околесицу? Может так, но что-то говорило и в пользу дядиных слов — это ощущалось скорее на глубинном, подсознательном уровне, нежели осознавалось. В конечном счёте Арон согласился с тем, на что ему намекало подсознание. А оно говорило ему отправляться в Тиннер-Хилл и всё выяснить самому. Арон ощущал, что в доме на побережье Атлантики его поджидает нечто совершенно невероятное.

Долго не раздумывая, Арон Ховард решил ехать в Тиннер-Хилл. На вопросы жены он отвечал кратко: «есть кое-какие дела». Арон понимал беспокойство супруги, но его решение было окончательным: он отправится на побережье сегодня после полудня. С этой целью он даже раньше отпросился с работы. Он был рад выбраться из Бостона, чтобы снова увидеть океан.

При взгляде на старинный дядюшкин дом в душе возникало смутное ощущение скрытой тайны. Именно это ощущение, а также загадочные намёки в письме дяди, влекли Ховарда в эти края. Он чувствовал, что постепенно приближается к разгадке, к чему-то важному и значительному.

Ржавая флюгерная птица застыла на месте, за высокими окнами затаился мрак. Ничто не нарушало тишины, кроме возгласов далёких чаек и ласкающего слух шума океанских волн. Солнце ослепительно отражалось в воде, словно отдавало океану часть своего света. Стоял прекрасный летний день.

Дом встретил молодого человека холодными сквозняками и лёгким ароматом несвежей рыбы. Решив, что так дальше не пойдёт, Ховард принялся искать причину зловонного сквозняка. На чердаке, первом и втором этажах всё оказалось в порядке: окна целы, не было ни трещин, ни щелей, откуда бы внутрь могли проникать потоки воздуха. Арон заметил, что сквозняки ощутимее на первом этаже. Ко всему прочему во всей атмосфере дома чувствовалась странная сырость, чего в прошлый визит совершенно точно не было. Чем могла быть вызвана такая перемена?

Осталось проверить подвал. Вот он — источник! Ведущая в подвал дверь оказалась чуть приоткрытой, хотя насколько Арон знал, эта дверь всегда была плотно заперта. Сквозь образовавшуюся щель со слабым свистом вырывался сквозняк.

Прихватив ручной фонарь, новый хозяин дома стал медленно спускаться по узкой лестнице, ведущей в темноту и холодную сырость подвала. Запах значительно усилился, и журналисту пришлось прикрыть ладонью нижнюю часть лица. Пока спускался, Ховард не переставая думал: об открытых дверях, о сквозняке, о том, мог ли кто-нибудь проникнуть в дом в его отсутствие и, наконец, о том, что ждало его в этом древнем подвале.

Луч фонаря зашарил по полу и стенам, выхватывая из постоянного мрака бесформенные груды сваленного здесь хлама, напоминавшего дикие джунгли, созданные человеческими руками. Покрытый толстым слоем пыли пол был измазан чем-то скольким и липким. Странный мокрый след криво тянулся меж нагромождений сваленных как попало предметов и упирался прямо в стену. Однако хорошо приглядевшись, Арон различил в стене низкую добротную дверь. За все годы, когда он ещё ребёнком приезжал в гости к дяде Эллиоту и тёте Элеоноре, он ни разу не побывал в подвале, который притягивал его и пугал одновременно. Он помнил, как останавливался у подвальной двери и, не смея пошевелиться, подолгу стоял возле неё, напряжённо вслушиваясь в тишину по ту сторону. Зачем в подвале ещё одна дверь? И куда она может вести? Это ему и предстояло выяснить.

Старинная, походившая на средневековую дверь с липкой ручкой-кольцом, была деревянной, но укреплённой прочным железом. Арон с усилием потянул на себя: тяжёлая дверь оказалась незапертой. Путь вновь был открыт! Дальше Арон увидел сделанный прямо в камне проход и выщербленные ступени, под небольшим уклоном уводящие на неизвестную, теряющуюся во мраке, глубину.

Арон был взволнован этим необыкновенным открытием, но отступать не собирался. Ступень за ступенью молодой человек принялся осторожно спускаться вниз. С неровного потолка и стен стекала вода, подошвы скользили по слизи. Вонь и холод по мере спуска становились всё ощутимее, а мрак узкого прохода постепенно рассеивался. Справа и слева не имелось каких-либо ниш или углублений, только грубый, сочащийся водой, зеленовато-серый холодный камень, о который запросто можно было порезать кожу.

Наконец Арон замер на месте, отказываясь поверить в увиденное. Перед ним незаметно открылась необычная, поразительная картина, и в памяти живо всплыли образы из рассказанных дядюшкой Эллиотом фантастических сказок и историй.

Проход в скале вёл прямо в небольшой грот, а далее виднелся океан. Бесшумные воды грота бросали на камень волшебные, голубовато-зелёные отсветы. Здесь царил полумрак, рассеиваемый в основном неровным и низким проходом в океанские воды. Поражённый, Арон зачарованно осматривался по сторонам. Тут стоял вездесущий запах рыбы и ещё чего-то, напоминавшего протухшее мясо. Миазмы призрачно проплывали в пространстве и словно бы заключали в свои удушливые объятия. Просто невероятно! Зачем прежним хозяевам дома всё это понадобилось?

Вдруг блуждавший по сторонам луч фонаря застыл на чёрной дыре, открывшейся в стене слева, словно пасть неведомого обитателя подземелий. Аккуратно ступая по скользким камням, чтобы не упасть в воду и не раскроить череп, Арон приблизился к небольшой пещере. Природная любознательность и стремление доводить начатое до конца способствовали дальнейшим изысканиям Ховарда.

Не боясь запачкаться и испортить костюм, Арон, скрючившись, полез в пещеру. Свет фонаря освещал ему путь, гораздо более тёмный и понемногу полого забирающий вверх и немного влево. Смрад стоял такой густой, что невольно слезились глаза, и першило в горле. По пути попадались обрубки перегнивших водорослей и беспорядочно разбросанные рыбьи тушки.

Узкий проход выводил в небольшое тёмное пространство. Журналист получше посветил фонарём и ужаснулся своему открытию: искусственный свет фонаря выхватил из темноты засыпанный небольшими камнями, песком и водорослями, продолговатый деревянный ящик — им, несомненно, был гроб. Но только один гроб и к тому же со сдвинутой вбок потемневшей крышкой.

Дрожа от вызванного холодом и страхом озноба, коленями попирая остатки морских обитателей, Арон прополз к гробу и сбросил крышку вниз: гроб оказался пуст.

***

Нехорошее предчувствие заставило затрепетать сердце. Одуряющие запахи подземелья вскружили голову, вызвали тошноту. Свет фонаря бил в гнилое чрево пустого гроба, где пребывающие во мраке черви потревоженно извивались и корчились. От этого зрелища сводило спазмами и выкручивало желудок. Червяки, которым не досталось большого лакомого куска, лениво пировали рыбой.

Здесь, в этой смердящей яме, над которой лежали прямоугольные каменные плиты — именно такую устанавливал над могилой дяди он сам — Арона Ховарда как внезапный недуг настигла страшная догадка. Эта таинственная дверь в подвале; выдолбленные в камне, уводящие вглубь ступени; грот с выходом в океан; узкий лаз, прямиком ведущий к могилам родственников; единственный пустой гроб. Сейчас он сидел прямо в могильной яме. Везде здесь были пути, ходы: из подвала в грот; из могильной ямы — туда же, а также в дом и — прямо в открытый океан. Воображение рисовало самые невероятные и непостижимые образы, все эти детали медленно сходились в голове. А начиналось всё со старинной, заставленной книгами и рукописями, библиотеки. Вопросов пока было куда больше, чем ответов, но Арон теперь со всей ясностью понял, что эти самые ответы следует искать в дядюшкиных книгах и записях. И всё равно он никак не мог в это поверить — рассудок противился увиденному.

«Ладно», — подумал Ховард. — «Впереди будет ещё достаточно времени для размышлений. А пока надо отсюда выбираться».

По-прежнему зажимая нос и рот, Арон пополз в обратном направлении. Вдруг впереди отчётливо послышался всплеск воды, и отсветы от её поверхности быстрее заскользили по каменным стенам грота. Арон успел заметить что-то буро-зелёное и лоснящееся — оно скользнуло под воду и исчезло. Затаив дыхание, журналист погасил фонарь и припал к скользкому холодному камню. Что-то подсказывало ему переждать и пока не выбираться из мрака тесного хода. Вспомнились вдруг слова дяди: «постарайся не попадаться на глаза обитающим в воде существам — они признают лишь себе подобных». Ховарду сделалось не по себе, холодок страха метнулся между лопаток. Ещё какое-то время он пребывал в этой вонючей дыре, а затем, осторожно, не включая фонаря, вылез наружу. Чем могло быть то, что мелькнуло в воде? Какая-то морская тварь? Для обычной рыбы слишком крупная…

Арон внимательно осмотрел грот, но так и не обнаружил никакого постороннего присутствия. Хотя неприятное, находящееся словно бы на периферии ощущение этого самого присутствия, не покидало Ховарда. Вода была почти безмолвной, звук падавших сверху капель причудливо искажался замкнутым пространством. Мужчина опустился на корточки перед водой и присмотрелся. Дно грота было усеяно какими-то белёсыми предметами. Ими были покоившиеся под водой кости. На это невозможно было смотреть без содрогания. Останки оказались человеческими: рёбра, позвоночники, залежи костей, черепа.

Арон стал ощупью пятиться в направлении ведущих вверх ступеней. Довольно. На сегодня с него хватит: впечатлений было предостаточно. Всё это казалось невероятным, ужасающим, и в то же время — странно притягательным. Ховард взбежал вверх по грубым каменным ступеням, закрыл за собой массивную дверь, предусмотрительно, главным образом, в целях безопасности, забаррикадировав её подручным хламьём. Также он запер на ключ подвальную дверь и заколотил её несколькими прочными досками.

Долго ещё Ховард не мог прийти в себя. При одной только мысли о том, что таилось глубоко под домом, его бросало в дрожь. Между тем, пока он находился под землёй, погожий день быстро сошёл на нет, и лишь светлая полоса на небе, да багрянец в застывших облаках указывали на то, что солнце опустилось недавно.

Он не поедет на ночь глядя. Он останется здесь. Но уже определённо не уснёт.

***

Арон Ховард возвратился в Тиннер-Хилл только месяц спустя, когда в воздухе уже ощущалась прохлада осени, и деревья покрылись пёстрым разноцветьем.

За этот месяц Ховард изменился, стал задумчивым, редко говорил. Его угрюмое настроение передавалось и жене — Мэгги была не на шутку встревожена произошедшими с мужем переменами. За Ароном также были замечены странные, обычно не свойственные ему привычки: он бродил по вечерним улицам допоздна, подолгу пропадал неизвестно где. Нерегулярно он приходил и на работу, а потом и вовсе взял отпуск. Мэгги догадывалась, что он снова собирался отправиться в этот треклятый домишко на побережье. Она пыталась отговорить мужа от поездки, но всё оказалось тщетно. Тогда Мэгги пригрозила Арону, что если он поедет, она уйдёт от него. Однако Арон никак не отреагировал и, сопровождаемый упрёками и угрозами жены, с холодной решительностью скользнул в свой «Форд», ударил по газам и был таков. Мэгги долго ещё стояла на пронизывающем ветру и смотрела вслед удаляющейся машине, а затем, едва сдерживая слёзы, ушла с улицы. Если бы женщина знала, что это был последний раз, когда она видит мужа, она, конечно же, ни за что не отпустила бы его.

Именно в те осенние дни Арон Ховард впервые по-настоящему открыл для себя библиотеку дядюшки Эллиота Пека — в особенности, её самую загадочную и тёмную часть. С каждым днём молодой человек отодвигал завесу таинственности со всего того, что оставил после себя его дядя. Продвигаясь всё дальше и глубже, Ховард постепенно вникал в то, что открывалось перед ним. В конце концов он покинул Бостон и окончательно поселился в Тиннер-Хилл, где его никто не мог потревожить.

Почти всё своё свободное время он посвящал книгам и записям, что оставил ему дядя перед смертью. Изучая дневник старика, многочисленные пометки, оставленные последним на полях страниц, Ховард раз за разом прозревал всю мощь, всю силу этих знаний. Старый моряк, почтенный его дядюшка, оказался прав: это действительно потрясало до глубины души и не шло ни в какое сравнение с мелочной и суетной жизнью, которую день ото дня проживает человек. За те несколько лет, проведённых в Тиннер-Хилле, Арон потерял Мэгги, родственников, коллег по работе и друзей — всё, чем когда-то располагал. Переживания супруги не прошли бесследно: серьёзно заболев, она вслед за матерью отправилась в лучший из миров, а её престарелый и больной отец остался в полном одиночестве.

Можно было сказать, что несмотря на все лишения, давнее желание Ховарда поселиться у океана осуществилось. За это время Ховард, как однажды и его дядя, сделался настоящим отшельником, который оборвал все связи с внешним миром и полностью погрузился в странные, подчас пугающие, изыскания. Он окружил себя древними манускриптами, пожелтевшими рукописями и старинными толстыми фолиантами, чьи шелестящие страницы истёрлись от времени и прикосновений. Делал собственные записи и пометки, выводил на бумаге непонятные формулы и странные знаки.

С упоением, почти одержимостью, читал Арон давно почивших мистиков второй половины 17-го века, современников салемских ужасов и казней — Руфуса Хэли, Орса Эрнандеса, Амброза Лаймона и Юстаса Инглиша. С жадностью поглощал книги непревзойдённого знатока и исследователя древней индийской мифологии и всевозможной дьявольщины индуса Дхармана Махабхаратхи. Держал в руках внушительную книгу «Necronica» профессора, сэра Эрнеста де Мариньи́. Ознакомился с фрагментами «Граней» небезызвестного в узких кругах голландского чернокнижника и колдуна Петера де Борта. Не меньший интерес вызывали у него магические таблицы немецкого мистика Ханса Бёрге. А ещё были тяжеловесные труды швейцарского хирурга, доктора медицины и профессора из Берна Георга Ацмана; книги французского зоолога и ихтиолога Шарля Миньо; рукописи и дневники итальянского путешественника, антрополога, специалиста по мифологии и фольклору древних народов Антонио Сульи; работы чешского химика Миколы Бартоша.

Во время проведения опытов с различными веществами, из химической лаборатории исходили специфические, ни с чем не сравнимые запахи, которые пропитали собой всю атмосферу дома. И зачастую самого проводившего опыты не было видно за плотной завесой дымки, почти неподвижно висевшей в помещении.

Вся картина происходящего в Тиннер-Хилле прояснилась перед внутренним взором Арона. Его родственники — дядя Эллиот и тётя Элеонора не умерли в привычном понимании. Да, сначала дядя похоронил якобы бездыханную супругу в могиле на побережье. И вот недавно Эллиота Пека предал земле собственный племянник. Однако на протяжении последних лет Пек преисполнился почёрпнутыми из старых книг знаниями, таким образом наделив себя и свою супругу особыми качествами, необходимыми в «другой» жизни. Арон представлял себе, как его тётя и дядя покидали накрытые плитами могилы, как ползли они по зловонному узкому проходу, как плескались в гроте, как выбирались по выдолбленным в скале ступеням в подвал, а потом и в дом. А затем возвращались назад и уплывали из грота в просторы океана.

И вот теперь, благодаря великодушию дядюшки, «наследие» перешло в руки племянника. Такие мысли и намёки могли родиться разве что в болезненном, искажённом сознании сумасшедшего. Так или нет, молодой хозяин на себе испытал, каково это.

В итоге Арон Ховард начал претерпевать разительные, как внешние, так и внутренние, перемены. Но это, казалось, совсем его не беспокоило. Волосы у него на голове сначала частично поседели, а потом стали редеть, пока совсем не выпали. Кожа сделалась шершавой и шелушилась, отваливаясь хлопьями. Волосяной покров постепенно исчезал по всему телу: не стало волос на груди, под мышками, в паху и промежности. Пытаясь скрыться от докучавшего ему дневного света, Ховард закрыл окна ставнями, а вскоре и вовсе заколотил досками оконные рамы по всему дому. Когда же близился шторм, а между тёмным небом и бушующим океаном повисала туманная дымка, отшельник раздевался догола и бросался прямо в огромные пенистые волны, что со стороны выглядело совершеннейшим безрассудством. Подобная выходка грозила гибелью, однако с Ховардом ничего не случалось даже в самые яростные штормы.

И вот пришёл тот день, когда он был готов. Наступила ночь — тихая, словно осторожно прислушивающаяся к чему-то, словно чего-то ожидающая. В тёмной бесконечности мерцали недосягаемые звёзды, мерно дышал океан, на чьих спокойно колышущихся волнах зыбко отражалась дорожка лунного света, ведущая вперёд, навстречу иллюзорным и фантастическим пейзажам. За тёмным пятном дома раскинулась пустынная холмистая долина, посеребрённая холодным светом луны.

Дверь отворилась, и во мраке проёма появилось чудовище. Оно неловко проковыляло по ступеням крыльца и медленно двинулось к ночному пляжу. Мало общего с человеком имело это создание: мускулистый торс; мощные когтистые конечности с перепонками; длинные, змееобразные щупальца, торчащие из сутулой спины; чешуйчатая скользкая кожа; приплюснутая лысая голова с холодными акульими глазами и широким жабьим ртом.

Трансформация свершилась, время не прошло даром, и теперь оставался последний шаг — к океану. Вскоре странное прямоходящее существо скрылось в тёмных волнах.

***

В конце концов, после безуспешных розысков, молодого журналиста Арона Ховарда из Бостона поместили в списки пропавших без вести. Поговаривали, что он утонул в Атлантике во время шторма. И на этом следы Ховарда были утеряны его современниками.

Пустующий, окружённый аурой мрачного очарования дом в Тиннер-Хилле, можно увидеть и теперь. Внешне он почти не изменился, разве что отвалилась насквозь проржавевшая флюгерная птица, местами ещё больше осыпалась с крыши почерневшая от времени черепица, да исчезли последние остатки стёкол в оконных рамах. Всё здесь наводило на мысли о запустении.

И только Великий Океан, преисполненный мощи и торжественного великолепия, продолжал жить своей жизнью, изредка раскрывая перед человеком свои тайны, которые становятся для кого безумием или забвением, а для кого — путём к Бессмертию.