Наследница двух лун 2

Тишина в Мраморных Шпилях после свадьбы стала иной. Она больше не была напряженной, она стала скорее какой-то густой, как застывший мед. Идиллия, витавшая в воздухе слаще Лунного торта, медленно осела, обнажив веками отлаженный ритм этого древнего замка, который я чувствовала кожей — всем своим существом, которое теперь принадлежало не только мне. В нем поселился кто-то маленький, невидимый, требовательный и бесконечно дорогой моему сердцу.

Валерий, мой свет, моя каменная стена, все больше погружался в дела. Границы стабилизировались, но требовали его неусыпного внимания. Днем, пока я ворочалась в нашей огромной кровати, пытаясь поймать ускользающий сон, он вел переговоры с посланниками теней в западном крыле. Ночью, когда я бродила по залам, томясь странной, необъяснимой тоской, он склонялся над картами в своем кабинете. Ледяные блики от магических кристаллов ложились на его сосредоточенное лицо, и я понимала, что отступаю. Что становлюсь чем-то вроде фона.

Не понаслышке знакомое по прошлой жизни одиночество накрыло меня с головой. Казалось бы, у меня было все — меня окружали Агнесса с ее вкусными чаями, заботливые Казимир с Лидией, целое море котов, милый Серхио всегда охранял мой сон… Это одиночество было каким-то глубинным, экзистенциальным, наверное. Я — хозяйка, центр этого мира по статусу, а чувствую себя гостьей, которая задержалась слишком надолго и не знает, куда приткнуться, чтобы не мешать.

А еще меня мучил этот внутренний ураган, который не значился ни в одном вампирском фолианте. Что это? Гормоны? Какие-то древние, дремавшие во мне инстинкты, которые теперь, под сердцем ребенка, очнулись и бьются в панике, как птицы в стеклянной клетке? Вампирский эквивалент этого буйства? Я не знала, и никто не знал. Моя магия молчала, затихшая и сбитая с толку, а вот эмоции… Эмоции вздымались волнами, не подчиняясь ни разуму, ни воле.

Одна волна — и я тонула в слепой, всепоглощающей нежности при виде Валерия, спящего рядом. Хотелось прикоснуться к его виску, вдохнуть его холодный, знакомый запах звездной пыли и старого пергамента и плакать от переполнявшего счастья. А через час — накатывала другая. Острая, паническая ярость из-за разлитой на кухне оленьей крови — ее металлический, теплый запах, который раньше был ароматом силы, теперь вдруг казался отвратительным, трупным, вызывая спазм в горле. Я могла заплакать оттого, что Агнесса неправильно повесила занавеску, и в то же время ощущала ледяное, безразличное спокойствие, когда Казимир докладывал о проблемах на границе.

И все это меркло перед страхом. Не перед родами, их я совершенно не боялась — перед тем, что будет после. Он подползал по ночам, этот липкий, холодный ком под ребрами, и коварно шептал: «Ты не справишься. Ты ведь не знаешь, как любить правильно. Как ты подаришь жизнь? Как будешь воспитывать ребенка? Кто из него вырастет?». Он рисовал мне ужасные картины: я роняю хрупкое существо, забываю покормить, не слышу его плача сквозь толщу вампирского сна… или, что страшнее, слышу, но чувствую лишь досадную помеху.

Спросить было нечего и не у кого. Василиса, добрая, солнечная Василиса, говорила о трепете, о чуде, о первой улыбке. О материнских радостях, сотканных из тепла, молока и дневного света. Ее слова были красивыми, но чужими, как описание тропического острова для человека, выросшего в вечной мерзлоте. Мое материнство должно было родиться из тьмы, из тишины, из магии лунного камня и теней. А как оно выглядит? Никто и никогда не писал об этом руководств.

А Валерий смотрел на мой округлившийся живот не просто с любовью, а с благоговением, с той самой древней, мифической надеждой, с которой, наверное, смотрят на восход после тысячелетней ночи. В его взгляде читалась целая история их рода, всех его потерь и чаяний, которые теперь — по его вере — воплощались во мне. Я была сосудом для чуда, который он, наконец, обрел.

Как можно было осквернить эту веру своими мелкими, грязными, человеческими страхами? Шепнуть: «А вдруг я не почувствую связи? А вдруг это чудо окажется для меня просто обязанностью? А если я, с моей темной природой, сделаю что-то не так?». Это казалось не просто слабостью. Это было похоже на самое настоящее кощунство, предательство не только его, но и того будущего, ради которого он, мы, столько боролись.

Поэтому я глотала слова. Запирала этот ураган внутри, стараясь казаться спокойной, умиротворенной, достойной той надежды, что горела в его глазах. И от этого тихого насилия над самой собой внутренний вихрь только крепчал, готовый вырваться по любому, самому ничтожному поводу.

Именно в таком состоянии — когда весь мир виделся сквозь мутное стекло раздражения — случилась эта дурацкая история с вазой.

Хрустальная безделушка, подарок какого-то горного клана, стояла в Галерее Шепота, где я тщетно пыталась вникнуть в древний фолиант о магии лунного света. Энтони, мой черный, мудрый и обычно безупречный спаситель, в тот день гонялся за солнечным зайчиком. И вот он неловко прыгнул…

Звон был оглушительным. Казалось, разбилась не просто ваза, а та хрупкая иллюзия порядка, которую я так отчаянно пыталась сохранить в себе.

— Энтони! — мой собственный голос прозвучал для меня чужим, резким, как удар хлыста. — Смотри, что ты наделал! Ну ты и дурак!

Кот замер. Его золотые глаза расширились не от страха, а от чистого шока. Он выпрямился, и шерсть на загривке слегка встала дыбом. Он никогда раньше не слышал от меня такого.

— Это была древняя работа мастеров Хрустальных Пещер, — процедила я, сама пугаясь яда в своем тоне, но не в силах остановиться. Меня трясло изнутри. — Ты что, не видишь, где бегаешь? Или тебе все позволено? А ну, отвечай хоть что-нибудь!

Энтони не стал оправдываться. Он медленно, с убийственным достоинством, повернулся и ушел, лишь кончик хвоста нервно дергался. Это молчаливое презрение обожгло меня сильнее любого шипения. Потом я некоторое время плакала в подушку, не в силах простить себя за это.

А через несколько дней я и вовсе упала в своих глазах. Маленький рыжий котенок вцепился в подол моего нового платья. И снова во мне вспыхнул гнев, который я не смогла проконтролировать. Я шлепнула несчастного котика по пушистому заду. Легко, будто отмахивалась от назойливой мухи, которая летала вокруг слишком долго.

Котенок пискнул и быстро убежал, скрывшись в кустах. Я тут же сжала ладонь, ощущая на кончиках пальцев жгучий стыд. Я ударила его! Должно быть, ему больно... Наверное, он побежал жаловаться старшим… И… я знала, что Энтони это видел, точно видел.

Вечером мой Валерий пришел раньше обычного. Его выражение лица было каким-то замкнутым, как в дни сложных переговоров.

— Ника, нам нужно серьезно поговорить.

Сердце нырнуло куда-то в пятки, холод пробежал по спине. Он даже не подошел поцеловать меня!

— Энтони выразил озабоченность. Сказал, что ты стала резка с фамильярами. Что применяешь силу.

Слова впились в кожу, будто осколки той вазы.

— Я не применяла силу! — голос задрожал от обиды, горечи, несправедливости. — Я лишь оттолкнула котенка! А Энтони разбил ценный артефакт!

— Артефакт, — повторил он, и в его голосе впервые прозвучала холодная, отстраненная насмешка, будто он говорил не со мной, а с чужим человеком. — Это всего лишь пыль и стекло, занятная безделушка, и всего лишь. А Энтони — дух этого замка, хранитель. Его достоинство неприкосновенно.

— А мое достоинство? — вырвалось у меня. — Мое состояние? Я здесь одна, Валера! Целыми днями! Мне страшно, мне тошно, а ты... ты только и делаешь, что ведешь свои вечные переговоры! И теперь ты принимаешь сторону котов?

Он повернулся, и в его глазах я увидела лишь усталое раздражение.

— Я не принимаю ничью сторону. Я поддерживаю гармонию в своем доме. Ты — его хозяйка. От тебя ждут мудрости, а не истерик.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Истерик. Оно стирало всю мою боль, все страхи, сводя их к глупому женскому капризу.

— Я вижу, — прошептала я, отступая. На глазах предательски выступили слезы. — Прости, что своим «невампирским» состоянием нарушила твою драгоценную гармонию.

Я быстро выбежала. Он не стал меня останавливать.

А ночью мне приснился кошмар.

Я стояла на солнечной поляне, где когда-то гуляла с Василисой. Воздух был слишком густым, сладким и тяжелым, им невозможно было дышать. Солнце жгло, но не больно. Я чувствовала себя восковой куклой.

И тогда из леса вышли Валерий и Василиса, держась за руки. Они выглядели естественно, будто так и было всегда. Он смотрел на нее тем самым взглядом, который когда-то принадлежал мне у озера. Но теперь в нем совсем-совсем не было нежности. Только жажда к живому, теплому.

Он обнял ее, склонился к ее шее... а потом они оба повернулись ко мне. И в их глазах не было злобы. Лишь спокойная, снисходительная жалость, как к потерявшейся вещи, которая наконец-то нашла свое настоящее место.

«Уходи, — прозвучал у меня в голове его голос, ледяной и четкий. — Ты была всего лишь иллюзией. Красивой, но чужеродной, холодной и неуютной. Моя гармония может быть только с тем, кто рожден от солнца. Посмотри на себя.»

Я послушно посмотрела. Мои руки вдруг стали полупрозрачными, как лед. На груди сияла лишь одна, его, бледная луна, а моя бесследно исчезла.

«Ты выбрала ночь. Но ночь пуста, она для одиночества. Ты всегда будешь здесь чужестранкой, Вероника. Жалким призраком, который тоскует по какому-то непонятному борщу.»

Он взял Тетрадь Бабочек. Имя «Вероника» на пергаменте рассыпалось золотой пылью. А с плеча Василисы вспорхнула новая бабочка — алая и золотая, как закат.

Потом Василиса положила руку на свой живот. Ласково, уверенно. Вот он, настоящий наследник, — говорил этот жест.

Я попыталась закричать, что ношу его ребенка! Но из горла вырвался лишь тихий выдох, словно у меня кто-то украл голос.

Неужели я снова невидимка, призрак, который никому не нужен?!

Я схватилась за кольцо с лисьей лапкой — но металл рассыпался инеем у меня под пальцами.

Они ушли в лес, к своей жизни. Моя тень — наша общая тень — таяла под солнцем, пока от нее не осталась лишь маленькая лужица, которая мгновенно высохла.

Я проснулась с криком, зажатым в горле. Его половина кровати была пуста, прибрана. Похоже, он уже ушел. Я осторожно и тихо подошла к окну. Внизу, в саду, молодое Древо Единства покачивалось на ветру. И мне показалось — или это еще отголосок сна? — что один листок на самой верхушке был не зеленым, а желто-бледным, будто тронутым ранним морозцем. Я обхватила себя руками, пытаясь согреть внезапно продрогшую насквозь душу. В замке было тихо. Слишком тихо. И леденяще холодно.