Наследница Золотого Гнева

— Лина, стой! Ты опять забыла самое важное.

Голос Марка прозвучал не сзади, а будто прямо над ухом, хотя между ними было добрых пять метров пустого университетского коридора. Лина замерла. Холод, пробежавший по спине, не имел отношения к сквознякам старого корпуса.

Марк стоял в тени колонны, медленно вращая в пальцах маленькую подвеску на черной нити — грубо обточенный кусок кости с вырезанным на нем глазом.

— Это не моё, — отрезала Лина, стараясь не смотреть ему в лицо. — У меня нет таких вещей.

— Теперь есть, — Марк сделал шаг вперед, и свет лампы упал на него. Изможденный, скуластый, с глазами, в которых горел лихорадочный, почти желтый блеск. — Это оберег от тех, кто ходит по пятам. Ты ведь тоже их слышишь? Этот шепот в вентиляции, топот босых ног по чердаку?

Лина покрепче перехватила лямки рюкзака.

— Перестань, Марк. Это просто старое здание. Тебе нужно выспаться.

— Сон — это открытая дверь, Лина, — он вдруг замолчал и принюхался, дернув ноздрями, как зверь. — Беги домой. Но помни: если на пороге увидишь рассыпанную крупу — не вздумай её подметать. Считай её.

Лина не стала слушать дальше. Она выскочила на улицу, где город уже захлебывался в рыжих сумерках. Дорога к общежитию пролегала через парк, который студенты называли «Капищем». В этом году воздух здесь пах не бензином, а горькой полынью и сырым мясом. Ей казалось, что за каждым углом мелькает его высокая, неестественно худая фигура в сером худи.

Влетев в свою комнату, она заперла дверь на все замки и прижалась к ней спиной. Тишина. Только сердце колотилось в горле. Лина подошла к умывальнику, чтобы смыть с лица липкий страх. Плеснула водой, подняла глаза к зеркалу и закричала.

На стекле, поверх её отражения, багровой глиной был начертан символ: перечеркнутый круг с тремя корнями, уходящими вниз. Знак Неделимого. Она видела его в пожелтевших хрониках, которые её дед-лесник прятал в сундуке. Там говорилось о Княжьих Ловчих — тех, кто веками вырезал нечисть в пограничных землях.

А на подушке лежала стопка её собственных волос, срезанных под корень, перевязанная той самой черной нитью с костяным глазом.

Телефон в кармане взвыл от СМС. Марк:
«Я же говорил, не оставляй дверь открытой. Я уже внутри твоего круга».

Лина почувствовала, как страх сменяется яростным, жгучим жаром. В ушах раздался гулкий ритм, будто сотни коней ударили копытами о мерзлую землю.

— Мой круг — не для тебя, — прошептала она. Голос стал низким, скрежещущим, как сталь о камень.

Она не стала стирать глину. Напротив, Лина прижала ладонь к центру знака.

— Чур меня, не по совести взявшего, — слова сами сорвались с губ, тяжелые, пахнущие железом. — Встань, дед, за моим плечом. Встань, прадед, перед моими очами.

Символ на стекле вспыхнул багровым. Зеркало треснуло под её рукой, расходясь паутиной прямо по зрачку начертанного глаза. В коридоре общежития раздался приглушенный вскрик, а затем — тяжелый звук падения тела.

Лина резко обернулась к двери. В руке у неё был обычный кухонный нож, но в свете дешевой лампы его лезвие вдруг блеснуло чистым, ослепительным серебром. Кровь охотников, спавшая веками под асфальтом мегаполиса, наконец проснулась.

Лина не спешила к двери. Она знала: в их деле поспешность — это подпись под смертным приговором.

Дрожащими пальцами она схватила пачку соли, стоявшую на полке. Рассыпала её тонкой полосой вдоль порога, шепча обрывки старой заговоренной клятвы, которую слышала в детстве от деда. Воздух в комнате загустел, стал плотным, как кисель. Серебряный блеск на кухонном ноже стал еще ярче. Лина чувствовала себя крепостью. Она запечатала пространство. Теперь ни одно существо, в чьих жилах течет черная кровь, не должно было даже коснуться ручки двери.

— Ну же, — выдохнула она, сжимая нож так, что побелели костяшки. — Попробуй войти.

Она резко сорвала замок и распахнула дверь.

Марк лежал на полу коридора, но он не был повержен. Он полулежал, прислонившись спиной к противоположной стене, и… небрежно выковыривал из ладони осколок зеркала, который только что материализовался в его плоти после её «удара».

Лина ждала, что соль вспыхнет, а он отлетит в сторону. Но Марк просто посмотрел на белую полосу у своих ног, а затем перевел взгляд на Лину. В его глазах не было боли — только бесконечная, пыльная усталость веков.

— Соль? Серьезно, Аля? — он усмехнулся, и в его голосе послышался гул сотен голосов. — Я ел эту соль с хлебом еще тогда, когда твои предки не умели ковать железо.

Он спокойно протянул руку и… перешагнул черту.

Соль под его ботинком даже не почернела. Ритуал Ловчих, который должен был испепелить любого духа, просто рассыпался пылью. Марк подошел вплотную, игнорируя направленное на него «серебряное» острие.

— Твоя кровь проснулась, это хорошо, — прошептал он, и Лина почувствовала, как нож в её руке начинает нагреваться, становясь невыносимо тяжелым. — Но ты пытаешься воевать с океаном, имея в руках лишь детское ведро. Я здесь не для того, чтобы пугать тебя, маленькая охотница. Я здесь, потому что те, кто идет за мной, гораздо голоднее. И они не будут разговаривать.

Он протянул руку и коснулся её лба холодным, как лед, пальцем.

— Посмотри на мир моими глазами. Хотя бы секунду.

Стоило холодному пальцу Марка коснуться её лба, как реальность с хрустом лопнула. Стены общежития, запах дешевого мыла и гул холодильника исчезли. Лина провалилась в бездну, которая пахла озоном и тысячелетней пылью.

Она стояла на вершине холма, а под ней расстилался Аркона-град — колыбель её рода, о которой не осталось записей в учебниках. Это был город-исполин: белокаменные стены, инкрустированные небесным железом, золотые купола капищ, пронзающие облака. Но город горел.
Небо над ним разверзлось, превратившись в гноящуюся рану. Из этой раны, словно саранча, падали «иные» — существа из чистой тьмы, которые не имели формы, но имели голод. Лина видела, как её предки, Ловчие, стояли в полный рост на стенах, их серебряные доспехи сияли в пламени. Они бились не на жизнь, а на вечность, но мечи ломались, а магия таяла. Она услышала предсмертный хрип целой цивилизации: треск вековых дубов, стон оседающих камней и крик, в котором слились тысячи голосов. Город уходил под землю, поглощенный самой почвой, которая не пожелала отдавать его врагу.

Затем видение сфокусировалось на одной фигуре, стоявшей посреди пепелища. Это не был студент Марк.
Перед Линой возвышался Вечный Страж. Его рост пугал — он был выше крепостных башен. Тело состояло не из плоти, а из переплетенных корней Мирового Древа, между которыми пульсировала живая магма — кровь земли. Вместо кожи его покрывала чешуя из обсидиана, на которой проступали светящиеся руны древнеславянского письма, обжигающие глаза своей правдой.

Вместо лица — массивная костяная маска, вырезанная из черепа существа, вымершего до появления человека. Из маски росло ветвистое дерево рогов, на которых висели не листья, а черепа тех, кто пытался перейти черту. Его глаза были двумя бездонными колодцами, в которых Лина увидела рождение и смерть галактик. Его плащ — живой ковер из перьев черных воронов — хлопал с такой силой, что каждый взмах вырывал куски из ткани реальности.

Это было существо из эпохи, когда боги еще ходили по земле босыми. Он был тем самым «Неделимым», чью метку она видела на стекле — существом, чей долг был хранить границу между мирами, даже если сам мир уже давно забыл его имя.

— Смотри, охотница, — прогрохотало в её мозгу так, что зубы заныли. — Это то, что мы потеряли. И это то, что идет за тобой сегодня.

Видение схлопнулось. Лина рухнула на колени прямо в рассыпанную соль, обдирая кожу. В ушах всё еще стоял гул падающих башен Арконы. Она посмотрела на Марка — он снова был просто парнем в поношенном худи, но теперь она видела, как под его кожей перекатываются тени тех самых древних корней.

— Уходи... — прохрипела она, пятясь вглубь комнаты. — Ты монстр. Ты такое же чудовище, как они!

— Лина, нет времени на истерики, — Марк шагнул к ней, и от этого движения в коридоре с треском лопнула последняя лампа. Тьма за его спиной стала осязаемой, густой, как деготь. — Они уже в здании. Слышишь?

Лина замерла. Из-за двери донесся звук, от которого кровь застыла в жилах: методичный, влажный скрежет когтей по линолеуму и тяжелое, хриплое дыхание, какое бывает у зверя, захлебывающегося собственной яростью.

Это не был Марк. Это было то, что пришло на её запах.

Ужас, чистый и первобытный, ударил в голову. Лина не стала спорить. Она схватила рюкзак, швырнула в него дедов нож и, не глядя на Марка, бросилась к окну. Третий этаж. Внизу — козырек пристройки, заваленный старой листвой.

— Прыгай! — скомандовал Марк.

Она прыгнула. Холодный ночной воздух ударил в лицо, вышибая дух. Приземление на козырек отозвалось резкой болью в лодыжках, но она не остановилась. Спрыгнув на землю, Лина припустила к воротам общежития.

Город изменился. Улицы, по которым она ходила каждый день, стали чужими. Тени от фонарей удлинялись, сплетаясь в узлы, похожие на капканы. Витрины магазинов отражали не манекены, а искаженные лица с зашитыми ртами. Лина бежала, не разбирая дороги, чувствуя, что асфальт под ногами становится мягким, как болотная гать.

— Налево, в арку! — Марк возник рядом из ниоткуда, его бег был бесшумным, словно он не касался земли.

— Отвяжись от меня! — закричала она, но повернула.

За спиной раздался грохот — это старые железные ворота общежития вывернуло с мясом, будто их ударил таран. Из темноты вырвалось нечто многоногое, напоминающее сплетение костей и рваной плоти. Оно издало звук, похожий на крик младенца, переходящий в ультразвук.

Лина бежала так, что легкие горели огнем. Городское фэнтези закончилось — началась охота. Она не знала, куда ведет её Марк, и не знала, доживет ли до рассвета. Она знала только одно: древний хоррор, спавший в её крови, проснулся, и теперь весь мир превратился в одну большую Аркону, готовую пасть снова.

Впереди маячил темный провал заброшенного метро, пахнущий сыростью и старыми обрядами.

— Вниз, быстро! — рявкнул Марк, хватая её за руку. — В Навьи норы!

Лина шагнула в темноту, и город за её спиной окончательно растворился в тумане, которого не должно было быть в это время года.