Наследник

Дождь равнодушно барабанил по жестяному подоконнику.

Александр лежал на кровати, уставившись в потолок.

За годы наблюдений трещина над головой превратилась в целую карту. Порой ему казалось, что она растёт вместе с ним. Ещё немного — и потолок рухнет.

— Коршунов!

Голос воспитательницы пронзил утреннюю тишину. Александр даже не шевельнулся.

— Коршунов, к директору!

Восемь кроватей в ряд, восемь пар глаз.

Кто-то смотрел равнодушно, а кто-то настороженно.

Все знали, что к директору просто так не вызывают.

— Коршун, — прохрипел Витёк, — ты чё натворил?

Александр сел на кровати. Ноги коснулись ледяной поверхности пола.

— Ничего.

— Конечно, рассказывай. К Сычу за просто так не таскают.

Он промолчал. Надел застиранную футболку, джинсы с протёртыми коленями. Вся его одежда помещалась в одну тумбочку.

Парень шёл по коридору. Стены, когда-то выкрашенные в ярко - зелёную краску, давно облупились. На них висели устаревшие плакаты с правилами поведения. Александр чувствовал резкий запах хлорки и недоваренной капусты.

«Ладога». Детский дом № 3. Он пробыл тут практически всю жизнь и привык называть его своим домом. Хотя считал, что дом — это нечто большее.

В конце коридора находился кабинет директора. Он был спрятан за массивной деревянной дверью, которая была единственной в здании, которая не скрипела.

Александр постучал.

— Входите.

За столом, заваленным бумагами, сидел Геннадий Павлович Сычёв. Детдомовцы называли его СЫЧ.

Грузный мужчина, быстро лысеющий, с красным лицом и тёмными мешками под глазами. От него пахло дешёвым одеколоном, который не мог перебить стойкий запах перегара.

Сегодня было что-то не так. Александру показалось, что директор выглядел иначе. Куда делась его привычная уверенность, с которой он вызывал своих воспитанников?

Сыч странно на него смотрел.

— Коршунов, присаживайся.

Он опустился на неудобный стул, поставленный сюда специально, чтобы посетители долго не засиживались.

— Геннадий Павлович, что случилось?

Сыч молча взял конверт и бросил его на край стола.

— Пришло сегодня утром.

Александр внимательно посмотрел на конверт. Покрутил его в руках. Очень плотная бумага. Логотип — в виде герба с какой-то птицей. Выглядело очень пафосно.

Он посмотрел на адрес отправителя:

«Академия «Крестовский», город Санкт-Петербург».

— Это что?

— Открой и посмотри.

Александр вскрыл конверт и увидел внутри несколько листов. Он развернул самый первый.

«Уважаемый Александр Дмитриевич!

С величайшей радостью сообщаем, что Вы удостоены чести получить полный грант на обучение в Академии «Крестовский.» Решение принято на основании Ваших невероятно выдающихся способностей и рекомендации нашего Уважаемого Попечительского Совета…»

Александр дважды перечитал первый абзац.

— Это что — шутка?

— Посмотри внимательно, Саша. Разве это похоже на шутку? — Сыч кивнул на конверт. — Там ещё билеты на поезд. Всё официально.

Пересмотрел все листы:

справка о стипендии, правила приёма в Академию, список вещей, билет на поезд — послезавтра, купе.

Он никогда в жизни не ездил в купе. Вернее никогда не ездил на поезде.

— «Крестовский» — это частная, элитная школа, — сказал Сыч, — Там учатся дети… очень богатых и влиятельных родителей.

— Я в курсе, что такое «Крестовский».

Все знали про Академию на Крестовском острове. Про неё ходили легенды. Самая закрытая школа для детей тех, кто правит или будет править страной. Политики, олигархи, министры, медиа-магнаты. Попасть туда с улицы — всё равно что полететь на Луну.

— Они хотят меня видеть?

— Получается так.

— Зачем?

Сыч пожал плечами.

— Откуда я знаю? Может, у них новая программа благотворительности.

Александр смотрел на письмо и буквы расплывались.

Александр Дмитриевич.

Оказывается, у него есть отчество. В документах детдома — стоял прочерк. Отец неизвестен. Мать неизвестна. Просто информация, мол Александр Коршунов, оставлен в возрасте одного годика, и никакой информации о родителях.

Вдруг — Дмитриевич. Это смахивало на розыгрыш. Где спрятана камера?

— Откуда у них моё отчество?

Сыч отвёл глаза.

— Если честно, понятия не имею. В базах каких-то нашли.

Он врал. Александр видел это, также чётко, как трещину на потолке. Сыч всегда врал — раньше, но делал это нагло и уверенно. Сейчас наоборот сильно нервничал.

— Геннадий Павлович.

— Что?

— Вы скрываете что-то.

— Я знаю, что послезавтра ты уезжаешь. — Сыч, демонстрировал всем своим видом, что разговор окончен. — Иди — собирай вещи.

Александр не двинулся с места.

— Пятнадцать лет, — сказал он тихо. — Именно столько я здесь. За это время ни одного посетителя. Жалкого письма. Вдруг — элитная школа?

— Тебе повезло.

— Да бросьте. Не бывает так.

Сыч посмотрел ему в глаза.

— Бывает, Коршунов. Езжай, с Богом. Не задавай лишних вопросов.

Он открыл дверь.

— Свободен.

Александр с конвертом в руках вышел из кабинета.

Прислонился к стене. Сердце билось о грудную клетку, стараясь выпрыгнуть.

Академия «Крестовский».

Грант.

Уважаемый,

Александр Дмитриевич!

Он провел всю жизнь в этих стенах.

Вдруг на горизонте показался выход, но Александр, с детства не верил в чудеса.

Время тянулось слишком медленно.

Вечером он поднялся на чердак — в тайное место. Во всем здании оно было единственным, где можно было побыть одному.

В углу стояло сломанное, расстроенное пианино — забытое всеми. Несколько клавиш ещё работали и Александр иногда нажимал на них, чтобы услышать фальшивые звуки.

У него была огромная тяга их касаться, искать мелодию.

Сейчас он держал в руках старинный медальон, сделанный из серебра с гравировкой, которую он, как не пытался, всё ещё не мог разобрать.

Единственная вещь из прошлого, которая говорила, что до детдома, у него была другая жизнь.

Он не знал откуда взялся медальон. Было только ощущение — тёплых рук и женского голоса:

«Храни его, Сашенька».

Может это был лишь сон.

Александр крепко сжал медальон.

Кто-то заплатил за учёбу в самой дорогой школе страны. Хотел, чтобы он там оказался.

Зачем?

Перед отбоем спустился вниз. Зинаида Фёдоровна ждала его в коридоре. Она была единственным человеком, проявлявшим к нему доброту.

Худая, измождённая женщина, с вечно усталыми глазами.

Её когда-то давно сломала система, но она ещё могла проявлять человеческие качества.

— Саша. — Она всегда обращалась к нему по имени.

— Зинаида Фёдоровна.

— Ты правда завтра уезжаешь?

— Получается, что так.

Она смотрела на него с грустью.

— Это хорошо, — сказала тихо. — Уезжай.

Не оглядывайся назад.

— Вы знаете что-то?

Она вздрогнула.

— Что?

Долгая пауза.

Зинаида Фёдоровна встревоженно оглянулась — убедилась, что коридор пуст.

— Саша, слушай внимательно. — Её голос упал до шёпота. — Есть вещи, о которых лучше не знать. Вопросы, которые не стоит задавать и люди, с такими лучше не связываться.

— О чём это вы?

— Уезжай отсюда. Учись. — Она схватила его за руку. — Только не задавай вопросов. Просто живи.

— Почему?

— Потому что те, кто задавал вопросы, — она осеклась, — больше не могут это делать.

Она отпустила его руку и пошла дальше, почти бегом.

Александр долго смотрел ей вслед.

Те, кто задает вопросы, больше их не задают.

Что это значит? Кто эти люди, от которых мне надо держаться в стороне. Почему все так боятся?

Наступила последняя ночь в детдоме.

Александр не мог заснуть. Он всё смотрел на трещину в потолке, а вокруг сопели его соседи по комнате, с которыми он провёл рядом многие годы, но не стал ближе ни к одному.

Враньё. Один друг всё-таки был.

Миша.

Рыжий, вечно улыбающийся Миша. Он был на два года младше. Мечтал стать художником. Он рисовал на обрывках бумаги.

Его больше нет.

Александр закрыл глаза и болезненное воспоминание пришло к нему само.

Это была зима. Миша хотел посмотреть на звёзды. Для этого надо было подняться на крышу детдома.

«Саша, пойдём сегодня наверх! Ты обещал показать созвездия!»

Но в этот день Александр не мог никуда пойти. Он был в карцере. Это было наказание за драку. В итоге, Миша пошёл один.

Утром его нашли на снегу. Изломанного и неподвижного.

«Несчастный случай», — сказал Сыч.

Александр обследовал крышу и видел другое. Следы нескольких пар ног и улыбку Костяна, на похоронах.

Александр сжал кулаки.

Он поклялся.

Я никогда не позволю случиться этому снова. Никогда.

Примерно через неделю после похорон Костян попал в больницу. У него была сломана челюсть, три ребра, отбитые почки.

Никто не видел, кто это сделал, но все знали.

Утро.

Александр стоял у ворот детдома. У него был рюкзак за плечами. В нём находилась смена белья и несколько книг. Под рубашкой скрыт медальон.

Больше ничего.

Впервые за всю жизнь он видел, как медленно открываются ворота.

За ними дорога, мокрая от вчерашнего дождя.

В двухстах метрах — автобусная остановка.

Затем поезд и он приедет в Петербург.

Что это другая жизнь или ловушка?

— Эй, Коршун! — На крыльце стоял Витёк, засунув руки в карманы.

— Что?

— Удачи там.

Александр кивнул.

— Спасибо.

— Только ты, не зазнавайся, — Витёк ухмыльнулся. — Богатые не примут тебя — они другие.

— Я это знаю.

— Но всё равно едешь?

Александр посмотрел на здание, с облупившимися жёлтыми стенами, на ржавые качели во дворе, решетки на окнах.

— Да, — сказал он. — Еду. — и пошёл к остановке.

Детдом продолжал стоять на холме, такой же серый и угрюмый, похожий на старую тюрьму.

Он провёл здесь пятнадцать лет — пять тысяч четыреста семьдесят пять дней.

Он привык считать. В первые годы, считал каждый день и ждал, что за ним придут.

Никто не пришёл.

Старый дребезжащий автобус появился из-за поворота. От него сильно пахло бензином.

Александр заплатил за билет.

Сел у окна.

Автобус тронулся.

Детдом становился всё меньше.

Потом стал маленькой точкой на горизонте.

Пока совсем не исчез.

Он дал себе клятву.

Я больше никогда сюда не вернусь.

Его карман согревало письмо, где было написано:

«Уважаемый Александр Дмитриевич…»

Он не знал своих родителей.

Не понимал, почему почти всю жизнь пробыл в детдоме.

Зачем теперь едет в элитную школу.

Одно он знал точно.

Все ответы — в Петербурге, а точнее в Академии «Крестовский».

Автобус ехал по серой дороге.

Александр закрыл глаза.

Он думал.

Всю жизнь задаю себе один и тот же вопрос:

Кто я?

Теперь я найду ответ.

Чего бы это мне ни стоило.