Наследник огня. столкновение двух королевств

Величественные залы королевского дворца Торборга, бывшие свидетелями вековых интриг и решений, меняющих судьбы народов, в тот вечер были пустынны и безмолвны. Лишь эхо далеких шагов стражи нарушало тишину, пока не смолкло и оно. В самом сердце империи, в тронном зале, решалась судьба одного человека, чья жизнь стала разменной монетой в игре королевств.

Агний стоял на коленях, его руки были скованы магически усиленными наручами, подавляющими не только силу, но и саму суть его дара — пламя, некогда бывшее частью его души. Цепи холодным железом впивались в запястья, являясь физическим воплощением предательства.

— Королева, — его голос, хриплый от невысказанной боли и ярости, разорвал тягостное молчание. — Зачем? Разве я не положил всё, чтобы закончить эту войну? Я жертвовал собой, сражался на ваших границах, терял товарищей… Один умер у меня на руках, вглядываясь в небо пустыми глазами. И это — моя благодарность? Это — ваша справедливость?

Королева Литиция, четвёртая, сидела на алом троне, но её поза была лишена обычного величия. Она смотрела не на пленника, а в сторону высокого витражного окна, где последние лучи заката окрашивали камень в кровавые тона. Её пальцы, сжатые в белых перчатках, были бледны.

— Прости, Агний, — её слова прозвучали тихо, почти шёпотом, но в тишине зала они были яснее любого крика. — Видишь ли ты иную дорогу? Если я не предам тебя, пламя войны поглотит не тени на картах, а миллионы моих подданных. Женщин, детей, стариков… Их крики будут вечным проклятием моего правления. У меня… у меня нет выбора.

В её голосе слышалась неподдельная мука, борьба долга правителя и остатков человечности. Агний видел, как дрогнул её подбородок, но слёз не было. Она давно выплакала их все.

Из тени у колонны вышел человек. Его тёмные, будто лишённые отражения, доспехи, казалось, впитывали скудный свет зала. Это был Георг, эмиссар королевства Гримбай. На его лице застыла холодная, деловая уверенность.

— Здравое решение, ваше величество. Хотя наши народы и враждуют, действия этого человека нарушили древние договорённости и поставили под угрозу хрупкое равновесие. Он будет судим по законам Гримбая. — Его взгляд скользнул по Агнию без тени ненависти или злорадства — лишь с холодным любопытством ученого, рассматривающего редкий экспонат. — Теневая телепортация.

Воздух вокруг Георга и Агния сгустился, заколебался, будто вода. Очертания их тел поплыли, растворились в сгущающихся сумерках зала. Последнее, что увидел Агний, — это профиль королевы, резко отвернувшейся к окну, и сжатую в кулак её руку.

— Прости… — еле слышно долетело до него, прежде чем мир поглотила абсолютная, беззвучная тьма.

Семь месяцев назад. Мир, которого больше нет.

Меня зовут Дмитрий. Я родился и вырос в Ольшане — тихом, забытом богом селе Ленинградской области. Шестнадцать лет жизни, похожей на выцветшую фотографию: серые тона, размытые контуры, никакой яркости. Умом я был не обделён, школьные науки давались легко, но судьба жестоко посмеялась, обделив физическим здоровьем. Моё тело было тщедушным, хрупким, вечным посмешищем для местных «силачей» вроде Никиты. Поэтому каждый день начинался и заканчивался тренировками. Это была моя отчаянная попытка выковать из себя хоть что-то, способное дать отпор.

— Димон, ты чего сегодня такой отстранённый? — Иван, мой единственный друг, присел на ступеньки рядом, хрустнув снегом под подошвами. Школа позади, день клонился к вечеру.

— Да так, ничего особенного, — отозвался я, вставая и отряхивая снег с колен. — Пошли уже домой.

— Опять Никита костерил? — Иван шёл рядом, его дыхание вырывалось клубами пара. — Почему ты никогда не даёшь сдачи? Ты же сильнее его, я видел, как ты эти свои брёвна таскаешь.

— Не люблю я драться, Вань. В этом нет смысла. Только проблемы.

— Смысл в том, чтобы однажды дать так, чтоб отстал навсегда! — Иван разгорячился. — Ты не слабый, ты… Слишком добрый для этого дерьма.

— Может быть, — вздохнул я, желая сменить тему. — Ладно, не будем об этом. Куда поступать думаешь?

Иван махнул рукой.
— Рано ещё. Ладно, мой поворот, увидимся в кафе.

Мы разошлись. Дом… Это слово не вызывало в душе ни тепла, ни тоски. Лишь холодную, тягучую тяжесть. Я никогда не задерживался там надолго. Причина была проста и ужасна в своей обыденности.

— Отродье, уже вернулся? — голос матери, хриплый от постоянного курения и чего-то покрепче, встретил меня на пороге. В её глазах, мутных и не фокусирующихся, читалась привычная, выцветшая злоба. — Глаза б мои тебя не видели.

— Прости, — пробормотал я, не глядя на неё, и проскользнул в свою комнату, вернее, в каморку за занавеской. — Я уже ухожу…

Они не были мне родными. Взяли из приюта для пособия. Не работали, пили, и я был вечным живым укором, напоминанием о их никчёмности и жалости, на которую они согласились ради медяков. Ненависть к этому дому, к этому селу, к этой жизни была моим топливом. Я бежал от неё в кафе, где мы с Ваней делали уроки, а потом к нему домой, где пахло пирогами и теплом. Возвращался поздно, когда все уже спали пьяным сном, и уходил на рассвете — на свою изматывающую, бессмысленную пробежку по замкнутому кругу. Я ждал только одного: окончания школы и билета в один конец. Назад — никогда.

Роковое утро было ледяным. Январь выстудил землю, снег хрустел под ногами как битое стекло. Я уже делал второй круг, когда на пути возник Никита с приятелями. Шли в школу, громко смеясь.

— Смотрите-ка, наш качок-недоносок тренируется! — фыркнул он.

Я попытался обойти, но он намеренно шагнул в сторону, резко толкнув меня плечом в грудь. От неожиданности я потерял равновесие, поскользнулся на обледеневшей колее и упал прямо на проезжую часть дороги.

В ушах зазвенело. Я попытался встать, но мир завертелся. И тогда я услышал рёв мотора. Из-за поворота, игнорируя знак, на бешеной скорости несся внедорожник. Водитель, заметив меня, ударил по тормозам, но тяжёлая машина на льду превратилась в неуправляемый снаряд.

Время замедлилось. Я видел, как перекошенное от ужаса лицо за лобовым стеклом, как Никита с друзьями в панике метнулись в сторону. Видел тёмные шины, скользящие прямо на меня. Мысли не было. Было лишь животное, всепоглощающее понимание конца.

Боль, когда машина наехала, была чудовищной, всесокрушающей. Хруст, чуждый и внутренний. Тепло, растекающееся по ледяному асфальту. Ноги перестали слушаться, а в глазах все потемнело.

И тогда, в последние секунды сознания, подо мной вспыхнул свет. Не от фар — изнутри самой земли. Призрачное, багровое сияние вырисовало на асфальте сложную пентаграмму, линии которой горели, не плавя снег. Свет обнял меня, и боль отступила, сменилась странной невесомостью. Последнее, что я успел подумать с горькой иронией: «Водителю, выходит, сойдёт с рук». А потом тьма поглотила всё.

Я очнулся в Белом пространстве.
Не в комнате, не в больнице — в Белом. Бесконечном, безграничном, лишённом каких-либо ориентиров пространстве, где не было ни пола, ни потолка, ни стен. Лишь ослепительная, нематериальная белизна. И в центре этого Ничто — трон. Не золотой, не серебряный, а словно выкованный из живого, медленно пульсирующего пламени. На нём восседал… Существо. Человеческое лишь в общих чертах. Его облик был облачён в струящиеся, огненно-красные одеяния, а лицо, одновременно древнее и юное, источало спокойную, вселенскую мощь. В его присутствии я не чувствовал ни страха, ни боли. Ничего. Будто все эмоции были выжжены дотла, оставив лишь пустую, наблюдающую оболочку.

— Я — Сварог, — раздался Голос. Он звучал не в ушах, а прямо в сознании, тихо и в то же время не допуская возражений. — Хранитель первозданного огня, один из тех, кто высекал искры в мирах. Решением моим тебе даруется иной путь. Слишком мал срок был отмерян тебе там, в мире без магии и чуда. Вернуть назад нельзя — нить порвана. Но отправить вперёд — в иное бытие — могу.

Я попытался что-то сказать, спросить, но воли не было. Лишь смутное понимание речи.

— Твоя задача — стать щитом, — продолжал Сварог. Его взгляд, полный знаний о бесчисленных судьбах, был тяжек. — Через четыре года по меркам твоего старого мира на мир новый обрушится Нашествие. Тёмные боги, давно забытые, пробудятся ото сна. Им нужна не победа, не рабы — им нужна погибель всего сущего. Ты должен этому воспрепятствовать.

«Почему я?» — пронеслась наконец мысль.

Сварог усмехнулся, и в этой усмешке было что-то древнее и печальное.
— Потому что тот мир был к тебе неблагосклонен. Одиночество, боль, несправедливость… Ты нёс свой крест, не согнувшись. Такая душа — редкий материал. И потому же ты — идеальный сосуд. Или думал, я скажу что-то иное? — Его взгляд на мгновение стал высокомерным, снисходительным, будто он смотрел на букашку, осмелившуюся задавать вопросы. — Ты не первый и не последний, кого я направляю. Но у каждого — своя роль.

«Как я, обычный… школьник… смогу остановить богов?»

— Решать это — твоя дорога. Моё благословение поможет в начинаниях. А от пагубных следов прошлого… я тебя избавлю.

Под ногами снова вспыхнула пентаграмма, на сей раз золотая и ослепительная. Белое пространство поплыло, смешалось. Моё сознание, и без того затуманенное, потонуло в глубоком, беспробудном сне, уносящем прочь от боли, от воспоминаний, от самого себя.

Первый звук, который я услышал, вернувшись к бытию, был шелест листвы. Пахло сырой землёй, прелой хвоей и чем-то незнакомым, пряным. Я лежал на спине, уставившись в полог зелёных крон, сквозь которые пробивалось неяркое, рассеянное солнце. В голове стоял густой туман. Кто я? Где я? Как оказался здесь? Память была чиста, как этот лесной воздух после грозы.

И тогда в самой глубине сознания, будто из другой комнаты, раздался безличный, механический голос:
[Активирован базовый пакет адаптации.]
[Навык «Распознание речи» присвоен. Уровень: пассивный.]
[Завершён анализ базовых параметров существа.]
[Сила: 11]
[Ловкость: 10]
[Интеллект: 20]
[Выносливость: 35]
[Запас маны: 100]
[Запас здоровья: 55]
[Базовые навыки:]
— Распознание речи (пассивный): Позволяет понимать языки разумных рас.
— Бросок (пассивный): Сила броска увеличена на 10%.

Информация всплывала перед внутренним взором, как текст на невидимом экране. «Ничего не понятно, но очень интересно», — мелькнула первая собственная, не навязанная мысль. Я сел, огляделся. Густой, первозданный лес. Тишина, нарушаемая лишь щебетом невидимых птиц.

Тишину разорвал низкий, хриплый стон. Из-за зарослей папоротника выползло… нечто. Гуманоидное, но явно не человеческое. Серо-зелёная кожа обвисала лохмотьями, в пустых глазницах тлел тусклый огонёк нежити. Чудовище, вскарабкавшись на ноги, с рычанием бросилось на меня.

Паника, холодная и цепкая, сжала горло. Но тело среагировало само. Я откатился в сторону, рука нащупала на земле увесистый, шершавый булыжник. Не думая, сжал его и швырнул в тварь со всей силой отчаяния.

Камень полетел с неестественной, свистящей скоростью. Раздался глухой, кошмарный хруск. Голова вурдалака отлетела прочь, а тело, сделав несколько неуклюжих шагов, рухнуло наземь, обездвиженное.

Я застыл, смотря на дрожащие руки. Откуда… такая сила?

— Что это было?! — резкий, женский голос заставил меня вздрогнуть.

Из-за дерева вышла девушка. Она была облачена в добротные, но потрёпанные латные доспехи, которые мелодично позвякивали при каждом движении. Её длинные волосы цвета запёкшейся крови были собраны в практичный хвост. Лицо, с правильными, даже красивыми чертами, выражало чистейшее изумление. В руке она сжимала меч, лезвие которого было зазубрено и покрыто тёмной слизью — явно после схватки с тем же монстром.

— Меч едва царапал его шкуру, а ты… ты взял булыжник и проломил череп! Как?

— Я… не знаю, — честно выдавил я из себя. Голос звучал непривычно. — Просто бросил.

Девушка приблизилась, изучая меня с неподдельным интересом. Её глаза, зелёные как лесная трава, сканировали мою простую, чужеродную одежду, пустые руки, растерянное лицо.
— Как тебя звать? Откуда ты здесь взялся? Таких глухих мест нормальные люди сторонятся.

— Я… не помню, — ответил я, и это была чистая правда. — Просто очнулся здесь. Не знаю ни своего имени, ни как сюда попал.

Девушка задумалась, затем махнула рукой.
— Проблема. Меня, кстати, Ванда зовут. Авантюристка, если что. Раз уж ты тут как пёс божий, пойдём со мной до ближайшей деревни. Может, тебя там кто узнает. Или хотя бы кров и еду найдешь.

Выбора, по сути, не было.
— Я не против.
— Отлично! Тогда за мной.

По дороге Ванда, оказавшаяся на удивление болтливой и доброжелательной, пыталась придумать мне имя.
— Гност? Нет, не звучит… Агний? Как тебе?
Имя отозвалось где-то на задворках пустой памяти. В нём было что-то… тёплое.
— Агний… Да, пусть будет Агний.
Так я обрёл имя. И первого друга в этом странном, новом мире, полном опасностей и тайн, первую искру в кромешной тьме неведения. Начало пути в этом странном месте было положено.