Наследник Рубежа

Гиперпереход закончился не салютом, а сухим щелчком где-то у основания черепа. «Кассиопея» вывалилась в обычное пространство, как пробка из бутылки: коротко, глухо, с внутренним ударом, который отдался не в ушах, а в костях. Дмитрий сглотнул — во рту стоял привкус меди, обычное дело после прыжка.

Дмитрий моргнул, потёр переносицу широкой ладонью — пытаясь дать глазам время догнать реальность. В тусклом свете кабины светлые волосы казались почти серыми. Юноша потряс головой — светлая чёлка упала на лоб.

Молодой человек возвращался не домой. А занять кресло отца. Добродушная улыбка, которая обычно жила на его лице, сейчас спряталась куда-то глубоко — и выходить не собиралась.

Через два часа — командный шпиль, протоколы, подписи, взгляды, которые будут измерять. Парень машинально одёрнул китель офицерской формы. «Наследник». Слово, которое сидит на тебе, как форма нужного размера, но с воротником, застёгнутым до упора. Дышать — уже привилегия.

За бронированным иллюминатором висел «Фронтир». Дмитрий подался вперёд, упёрся широкими ладонями в холодный металл обшивки.

Силуэт знакомый: восемь доковых лучей, центральный шпиль, ребристые кольца, грубая, безжалостная геометрия эпохи, когда строили на совесть, а жить — как повезёт. Только теперь на трёх лучах горели новые синие знаки — логотипы Тарникс Комбайна. Это была не подсветка для красоты. Клейма. Метки собственности. Холодные, ровные — как штрихкод на запястье заключённого.

Дмитрий откинулся в кресле. Руки, которые только что упирались в обшивку, упали на колени. По спине прошёл холод: станция стала чужой.

На нижнем кольце в Доксайде мигали аварийные огни. Даже отсюда было видно, что там стреляли, а не ремонтировали. Обугленные секции, свежая сварка, заплаты из чего попало, прикрученные болтами наспех. Эстетика умерла там, где началось выживание.

Станция выглядела так, будто ей больно. Глупая мысль — металл не чувствует. Наверное. Но Дмитрий видел достаточно, чтобы знать: после удара форма уже никогда не бывает прежней.

Коммуникатор на запястье ожил мягкой вибрацией — будто кто-то терпеливо постучал изнутри.

Голос знакомый. Тёплым не назовёшь, но ирония там прописалась давно. ИИ умел делать вид, что у него есть язык — и способен кусаться.

— Шаттл «Кассиопея», — отчиталась SOPHIE, — шаттл опознан. Добро пожаловать домой, Дмитрий.

Пауза — выверенная до секунды.

— Обновление статуса станции с момента вашего последнего визита: инфраструктурные повреждения — семь процентов. Корпоративное присутствие — плюс триста сорок процентов. Впечатляет. Уровень напряжения в Доксайде: значительный. Рекомендую крепкий чай и бронежилет. Это была шутка. Скорее всего.

Слово «возможно» прозвучало почти ласково — как ноготь, который ведут по металлу и останавливают за миг до искры.

Шаттл пошёл на посадку. Свет станции придвинулся, проявил детали. Неон, рабочие лампы, прожектора — освещение, которое не пытается нравиться, а подсвечивает опасности космоса.

Перед стыковкой — короткий, глухой удар. Финальный толчок. Тот самый, который каждый раз выбивает из момента, как щелчок по больному зубу.

И ровно в эту секунду, на границе между шаттлом и станцией, Дмитрий увидел отца.

Воспоминание — вспышка. Командный мостик, прямая спина, спокойные руки на поручне. Отец — сухой, жилистый, с лицом, вырубленным из камня. Ничего общего с мягкими чертами сына. Лицо уверенное, жёсткое — словно держать станцию на себе — так же, естественно, как дышать.

Контраст с тем, что он видел сейчас за иллюминатором, был таким резким, что виски заломило. Дмитрий стиснул подлокотники — костяшки побелели под загорелой кожей.

Щёлк.

Не мысль и не эмоция. Пробуждение.

Внутри заговорил голос — холодный и чужой. Не SOPHIE и не Дмитрий.

— Корпоративные флаги на твоей станции. Слабость. Твой отец позволил им это. Запомни: слабость — это кровь в воде. Она приманивает хищников.

Голос оборвался резко, как и возник, оставив металлический привкус во рту — будто лизнул контакты батарейки. Кисло и противно. Но убедительно. В висках толкнулась тупая боль. Дмитрий прикрыл голубые глаза на секунду — будто это могло помочь.

Пальцы вцепились в подлокотник сами, до побелевших костяшек. Парень даже не заметил, когда напрягся: тело реагировало быстрее разума.

Ненавидел.

Ненавидел второго пассажира — неизвестное существо, что появилось во время рейса домой. При одной мысли о нём плечи непроизвольно напрягались, будто тело готовилось к удару изнутри.

Шаттл вошёл в муфту с глухим ударом. Вибрация прошла по корпусу, поднялась по креслу, взобралась по позвоночнику и вытряхнула из оцепенения. Видение отца рассыпалось. Осталась реальность: «Фронтир», шлюз и воздух, который через секунду ударит в лицо.

Шлюз зашипел.

Пора.

Дмитрий отстегнул ремни, поднялся — в тесной кабине его рост ощущался особенно остро. Одёрнул китель. Выдохнул.

Воздух доков ударил в лицо — густой и знакомый. Неуютный. Форма флотского офицера — чистая, отглаженная — смотрелась здесь как белый костюм в угольной шахте. Коктейль из озона от силовых полей, машинного масла и горечи свежей сварки. Пол под ногами чуть вибрировал: где-то в ремонтных отсеках били по корпусу, и станция отвечала дрожью — не сильнее пульса, но тело всё равно ставило галочку в списке угроз. Над головой жаловались вентиляторы, гоняя дым от какой-то мелкой аварии в соседнем секторе. .

Док 7 считался чистым. Ровные панели, холодный синий свет, чистые линии будто администрация пыталась натянуть на старый, больной металл новую, чистую кожу. Но даже здесь трещины проступали сквозь грим. В углу висел охранный дрон — лениво сканировал прибывших. Двое рабочих в комбинезонах Тарникс тащили ящики и поспешно отвели глаза, словно их застали за чем то не приличным.

Чистота здесь означала лишь одно: грязь просто хорошо прятали.

Дрон повернулся, пискнул — и, как назло, решил продемонстрировать служебное рвение громче, чем нужно:— Идентификация: Траск, Дмитрий. Рост — метр восемьдесят пять. Статус: наследник администрации. Уровень доступа: ограниченный. Добро пожаловать на «Фронтир».

Несколько голов в толпе повернулось. Медленно без суеты. Просто отметили. Дмитрий поймал пару взглядов — и привычно улыбнулся. Рефлекс. Один рабочий отвернулся быстрее, будто улыбка обожгла.

«Наследник». Слово, которое рисует мишень у тебя на спине раньше, чем успеешь поздороваться.

Молодого человека встретили почти сразу.

Рядом с Минди Шон — высокой даже для Ваэри, под два метра, в строгом сером костюме — Дмитрий не чувствовал себя громоздким. Редкость. В одной руке — дата-пад, в другой — чашка чая. Практичные туфли на низком каблуке, но с намёком на блеск: «я работаю в аду, но это не повод выглядеть как чёрт».

Лазурная кожа с фиолетовым отливом под лампами переливалась, как перламутр. На манжете — крошечное пятно чернил, рукава закатаны в спешке, как у человека, который час назад тушил один пожар за другим.

Она улыбнулась — быстро, слишком правильно — и тут же выронила стилус.

Подняла.

Сделала вид, что так и планировала.

— Дмитрий! Ой. Господин Траск. То есть… — она сбилась и выдохнула, как человек, который час назад кричал в переговорке, а теперь должен быть вежливым, — добро пожаловать. Ваш отец ждёт вас в командном шпиле через два часа. У меня есть семнадцать документов, требующих вашей подписи, и три кризиса, о которых вам лучше узнать до встречи с ним. Чай?

Чашка в её руке чуть дрожала. Этот сорт в администрации давно прозвали «чаем Минди». Правило было простое: если она пьёт третью кружку — ситуация на грани.

Чуть в стороне стояла Тара Бейли — в форме Службы безопасности. Руки за спиной. Стойка человека, который привык быть мишенью и не собирается моргать первым. Рядом с широкоплечим Дмитрием она казалась почти хрупкой, но он-то знал, что это обманчиво.

Дмитрий оглядел её.

Форма сидела как на солдате. На поясе — карабин, шокер, наручники. Всё не новое, но идеально чистое и смазанное: это был инструмент, а не украшение. На брови — старый шрам. Лицо — резкие скулы, нос когда-то ломали, срастили аккуратно, но лёгкая асимметрия всё равно осталась — как напоминание.

— Малыш Траск. — Она сделала паузу, давая прозвищу осесть в воздухе. Усмешка в уголках губ была не тёплой, но узнающей. — Так кто ты теперь? Начальник или всё тот пацан, который лазил в запретные ангары?

Дмитрий расправил широкие плечи и коротко улыбнулся — ровно настолько, чтобы не выглядеть мертвецом, но и не расслабиться.

Дмитрий изобразил на лице преувеличенную серьёзность — с его мягкими чертами это выглядело почти комично.

— Судя по всему, сейчас я в должности «стажёр». Так что запретные ангары для меня… — он сделал паузу, выдержал серьёзность, а потом позволил улыбке расшириться, уже честно, — …ещё не успели придумать.

Тара держала взгляд. Губы едва заметно дёрнулись. Дмитрий расшифровал это как: «юмор засчитан, но поблажек не жди».

— Стажёр, значит? Хм. Хорошо, что помнишь уроки. Только запретные ангары — это для детей. Теперь игра серьёзнее, Траск. Если решишь поиграть в героя без подготовки, моим людям придётся выносить тела тех, кто не переживёт твои геройства. Пошли. Покажу, что здесь изменилось.

Она кивнула в сторону коридоров. Тон как у старого инструктора, проверяющего, вырос курсант или просто вытянулся.

Дмитрий посмотрел на Минди.

— Я только что прилетел — и сразу документы. Изумительно. А что за кризисы?

Дмитрий потёр переносицу.

Аметистовые глаза Шон — у Ваэри не было зрачков — вспыхнули и погасли. Нервозность? Расчёт? У Минди эти два понятия давно жили в одной ячейке.

— Давайте по порядку. Пока идём к лифту.

Они двинулись по коридору. Минди говорила быстро, но чётко, словно зачитывала сводку самой себе, чтобы не утонуть в цифрах. Дмитрий слушал, и под его глазами — обычно ясными, проступали тени. Перелёт давал о себе знать.

— Первый: Тарникс Комбайн. Они продавили новые привилегии в доках — теперь тридцать процентов наших доходов от грузопотока уходит им «на обслуживание инфраструктуры». Ваш отец согласился, чтобы не обострять, но баланс не сходится. Минус к профит-фактору за квартал.

Тара рядом коротко фыркнула. Неосознананя реакция тела на слово «Тарникс».

— Второй: Доксайд. Рейд «Золотого Клыка» против Сынов Шепарда. Кровавая ничья. Погибшие среди гражданских. Ремонт стоит как хороший корвет. Рабочие шепчутся о забастовке. И да… — Минди бросила быстрый взгляд на Тару, — её люди держали ситуацию. Чем смогли.

Тара не произнесла ни «да», ни «нет». Просто сжала челюсть так, что он услышал скрип зубов — звук громче любой реплики.

— Третий: мелочь уровня «мы ещё живы», — продолжила Минди. — Эклиптикс пытались монополизировать бары на Променаде. Мы поймали их на грязных договорах. Штрафы уплачены, но репутация станции пострадала. В очередной раз.

— А документы? — тихо спросил Дмитрий.

— Формальности. Но без них SOPHIE не откроет вам полные логи. И вы не представляете, сколько людей за это время попытались «случайно» подписать себя на должность наследника.

…щёлк.

Чужая тень поднялась в голове, как хищник, поднимающийся на лапы.

— Они оценивают тебя как актив. Тара — хищник, ищущий повод. Минди — паук, плетущий паутину из цифр. Покажи слабость — проглотят по протоколу. Не улыбайся. Командуй.

Дмитрий замер на полшага, будто споткнулся. А после посмотрел прямо на Тару.

— Жарко было? — спросил парень и в голосе не осталось улыбки.

Правая рука Бейли едва заметно дёрнулась к кобуре. Женщина отреагировала мгновенно: взгляд скользнул вниз, к оружию, и поднялся к лицу. В её глазах что-то изменилось. Не теплота. Скорее, профессиональное признание: «понимает, о чём спрашивает».

— Жарко? — переспросила она.

Усмешка вышла без веселья. Она отдёрнула воротник формы. На ключице — свежий ожог от плазмы, ещё розовый, с чёткими краями.

— «Золотой Клык» привёл двадцать стволов. «Сыны Шепарда» — пятнадцать. У меня было восемь бойцов. Потому что остальные по приказу твоего отца охраняли грёбаные ящики Тарникса в их доках.

Последние слова она сказала ровно, но зубы заскрипели опять — так, будто внутри ломали рёбра конструкции, а не фразы.

— Четыре часа перестрелки. Семь гражданских в морге. Двое моих — в медблоке. И хочешь знать самое смешное? Обе стороны заявили, что победили. А я потом подписывала бумаги на похороны.

Бейли замолчала.

Слова легли молодому человеку под грудину тяжёлым грузом. Дмитрий сжал кулаки — костяшки побелели, широкие ладони привыкли к другой работе. К штурвалу, не к политике. Он тихо выдохнул и повернулся к Минди.

Траск потёр подбородок — жест, который всегда выдавал, что молодой человек принимает решение.

— Мой шаттл ещё не пристыковался, — сказал он. — Официально. Хочу увидеть Доксайд. Своими глазами. А по дороге — расскажешь мне про Тарникс подробнее.

Минди моргнула так быстро, что её глаза на миг превратились в сплошной свет.

— Притвориться, что шаттл… Это нарушение протокола прибытия, пункт 7.3.2, подпункт…

Она осеклась, посмотрела на Тару, Дмитрия — и, словно сама собой недовольная, выдохнула: — …а знаете что? К чёрту пункт 7.3.2. Он может подождать. SOPHIE?

Ответ пришёл из ближайшего динамика, как будто голос стоял у самого уха.

— Шаттл «Кассиопея» испытывает незначительные задержки стыковки. Ориентировочное время прибытия — два часа. Это ложь. Но с точки зрения протокола — безупречная ложь.

Тара издала звук, похожий на смешок. Кажется, ей понравилась эта маленькая диверсия.

— Ладно, малыш Траск. Кажется, ты и правда немного подрос.

Она развернулась к служебному лифту.

— За мной. И держи руку ближе к кобуре — туда, куда идём, паранойя — это не диагноз, а обязательная страховка.

Лифт встретил их запахом машинного масла, пота и старой изоляции. Дмитрий едва поместился — пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть потолок. Узкая металлическая коробка. Стены исцарапаны. На одной — полустёртое граффити: «ТАРНИКС ПЬЁТ НАШУ КРОВЬ». Кто-то пытался закрасить, но краска облупилась. Получилось ещё честнее: как слово, которое пытались задушить, но оно всё равно проросло.

Кабина дёрнулась и пошла вниз.

Минди развернула над дата-падом голографический экран. Свет голограммы упал на китель Дмитрия, высветил золотые нашивки. Здесь, в этом обшарпанном лифте, они выглядели почти оскорбительно. В этот момент от прежней неуклюжести Шон не осталось ничего: движения стали точными.

— Тарникс Комбайн, — сказала она. — Кратко: они нас душат медленно, чтобы мы привыкли к ощущению удавки на шее и перестали дёргаться.

На голограмме вспыхнули графики. Красные маркеры, синие зоны. Линия доходов ползла вниз так ровно, будто её рисовал не аналитик, а могильщик.

— Три года назад — стандартный договор аренды доков. Два года назад — «временные уступки» после аварии на энергоядре. Нужны были деньги на ремонт, они дали. Год назад — юридический рейд: их адвокаты нашли лазейки, и мы потеряли контроль над тремя доковыми лучами. Сейчас тридцать процентов доходов от грузопотока уходит им официально «за обслуживание». По факту — унизительная дань.

Тара мрачно добавила: — Следующий ход — частная безопасность. Их люди вместо моих в «их» доках. Потом «расширение зоны ответственности». А потом однажды станция проснётся, а она уже — филиал Комбайна. И единственное, что останется от вашей семьи, — фамилия на табличке у входа.

Минди кивнула — резко, как будто засекала время. Дмитрий поймал себя на том, что уголки губ снова ползут вверх — рефлекс. Одёрнул себя. Не сейчас.

— Их директор здесь — Ворраг Талл. Старая гвардия. Он не злодей из дешёвого сериала, который хохочет в темноте. Он гораздо хуже. Он система. Протокол. Квоты. Отчётность перед советом директоров. Он не «хочет». Он «исполняет».

…щёлк.

Чужая сущность в голове Дмитрия отметилась почти удовлетворённо: — Классическая удавка. Юридически чистая. Твой отец пустил их слишком глубоко. Теперь у тебя два варианта: перерезать верёвку или добровольно засунуть голову в петлю.

Виски заломило. Металлический привкус вернулся.

Лифт остановился с лязгом. Двери разошлись.

Переход от более или менее чистого воздуха дока 7 к спёртой атмосфере нижних уровней был неприятной неожиданностью.

Запах ударил в нос, как кулаком. Гарь, масло, пот. Что-то кислое — разлитый алкоголь или кровь, которую отмывали «как смогли». И поверх всего этого — запах страха. Не поэтического, а самого обыденного, рабочего: тяжёлый, как мокрая тряпка, которую бросили тебе на лицо.

Коридор был широким, но из-за труб и кабелей под потолком, из-за толпы казался тесным. Потоки тел шли навстречу: грузчики в засаленных комбинезонах, механики с инструментами, двое наёмников в броне без знаков. Плечи цеплялись друг за друга, кто-то ругался вполголоса, кто-то смеялся слишком громко — словно смехом можно законопатить дыру в борту.

Стены были исписаны и заклеены граффити, одно поверх другого:

«СЫНЫ НЕ ЗАБУДУТ»

«КЛЫК ПЛАТИТ ЛУЧШЕ»

«АДМИНИСТРАЦИЯ — ГДЕ ВЫ БЫЛИ?»

И совсем свежая надпись, ещё блестящая: «НОВЫЙ ТРАСК — ТО ЖЕ ДЕРЬМО?» Дмитрий прочитал. Лицо осталось спокойным. Челюсть — нет.

Кто-то уже знал о его прилёте. Или, что вероятнее, здесь просто умеют читать тренды: если наверху сменился флаг — внизу это чувствуют по ценам на воздух.

Они прошли мимо ремонтной секции. Стену недавно прожгли насквозь, дыру закрыли заплатой из обшивки грузового контейнера. Рядом, у стены, — импровизированный мемориал. Семь голографических портретов тускло мерцали над оплывшими свечами и горсткой увядших цветов. Лица — докеры, продавцы, техник в форменной куртке… и ребёнок лет десяти, с веснушками и щербатой улыбкой.

Тара остановилась на секунду. Челюсть напряглась, под кожей проступил желвак.

— Вот они, — тихо сказала Бейли. — Те, кто не успел убежать, когда две банды ублюдков решили помериться силой.

Мимо шла группа рабочих. Один — здоровенный, с татуировкой шестерёнки на шее — заметил Тару и демонстративно сплюнул на пол.

— О, начальница. Пришла посмотреть, как мы здесь живём?

Потом он увидел Дмитрия. Рабочий смерил взглядом офицерскую форму, широкие плечи, светлые волосы. Взгляд сузился.

— А это кто? Новый инспектор от Тарникс? Или ещё один сынок сверху, который думает, что знает наш Доксайд?

Толпа замедлилась. Остановилась. Смотрела. Ждала. Дмитрий почувствовал, как под кителем между лопаток поползла капля пота.

Это была не пауза перед дракой. А тишина, которая наступает за секунду до того, как кто-то нажмёт на спуск.

…щёлк.

Чужой голос в голове Дмитрия прозвучал почти довольным: — Он даёт тебе сцену. У тебя аудитория. Покажи слабость — и станешь анекдотом для SOPHIE. Покажи силу — и станешь фигурой на доске. Выбирай.

Широкие плечи сами пытались превратиться в броню — он развернулся к толпе всем корпусом, как учили на флоте. Сердце поднялось выше, ближе к горлу. Воротник кителя вдруг показался слишком тугим. Голос он удержал ровным. Улыбку — спрятал. Это было сложнее, чем казалось: мышцы лица так привыкли улыбаться, что приходилось их контролировать.

— Да, я тот самый сынок сверху, — сказал Дмитрий. Голос ровный, лицо спокойное. Стоило усилий не дать привычной улыбке вылезти наружу — здесь она выглядела бы издевательством. — И нет. Я понятия не имею, как вы здесь живёте.

Он кивнул вниз, на мемориал.

— Поэтому и спустился.

Слова были честные, прямые. Но толпа слышала ни слова. Она видела дорогой китель, слышала акцент верхних уровней и замечала, как спокойно рука лежит рядом с оружием. Всё это говорило ещё громче.

Рабочий с шестерёнкой сплюнул снова — на этот раз почти под ботинки парня.

— Спустился посмотреть? Как в зоопарк, да? Пришёл поглазеть на зверьё в клетке, пока вы там наверху делите бабки с Тарниксом?

Из толпы поднялся гул. Не крики — поддакивание. Жёсткое, тяжёлое.

— Где был твой папаша, когда Клык наших крошил? — бросил кто-то сзади.

Минди сделала крошечный шаг назад. Кожа заметно потускнела. Тара напряглась — рука скользнула ближе к шокеру, но не коснулась рукояти.

— Ситуация накаляется, — тихо сказала Бейли Дмитрию, не отводя взгляда от рабочего. — Решай быстро.

Дмитрий вдохнул глубже. Воздух обжёг горло.

— Мой отец пытался сделать так, чтобы эта станция вообще не развалилась, — сказал он, понизив голос. — Чтобы вы все не проснулись собственностью Тарникс. Да. Мы не успели сюда. Это провал. Наш провал.

Дмитрий не опустил глаза. Смотрел прямо. Голубые глаза — честные, открытые. Такие сложно подозревать во лжи.

Молодой человек перевёл взгляд на голографические лица. На мальчишку с игрушечным медведем внизу.

— И я не собираюсь объяснять вам как вам больно. Вы сами это знаете лучше меня.

Кивок — короткий, в сторону мемориала.

— Но я здесь. Я смотрю на это. И дальше отвечать буду я.

Тишина растянулась. Секунда. Две.

В глазах рабочего мелькнуло что-то ещё. Неуважение — рано. Но факт: он не ожидал, что «сынок сверху» вслух скажет «наш провал» и не полезет оправдываться.

Гул в толпе стих чуть-чуть. Кто-то буркнул сзади: — Надо же, хоть не врёт…

Рабочий сплюнул в третий раз — уже в сторону, не под ноги Дмитрию.

— Слова, — сказал он. — Посмотрим, что за ними будет.

Он развернулся и, не глядя, бросил: — Всё, ребята, шоу кончилось. Работать надо.

Толпа начала расходиться — медленно, с косыми взглядами. Дмитрий разжал кулаки — только сейчас заметил, что сжимал их. На ладонях остались красные полумесяцы от ногтей. Напряжение не ушло. Его просто отложили в сторону. Как неоплаченный счёт, который рано или поздно придётся закрывать.

Дмитрий впервые с момента выхода из лифта позволил себе выдохнуть как следует. Расслабил плечи. На секунду на лице мелькнула та самая добродушная улыбка — и тут же погасла. Не место. Плечи горели — он держал их поднятыми и не замечал.

Тара тоже выдохнула, коротко. Пальцы отлипли от шокера.

— Неплохо, Траск, — сказала она, когда толпа окончательно рассосалась. — Не гениально, но первый раунд ты выстоял. Они запомнят, что ты сюда спустился. Теперь вопрос — что ты потом сделаешь.

Минди пролистала что-то на дата-паде. Голос вернулся в привычный режим «деловая паника с примесью сарказма».

— Технически это был кризис номер четыре за неделю. Поздравляю с первым успешным прохождением. Идём дальше?

…щёлк.

Чужая личность отозвалась тихо, почти разочарованно: — Ты выжил. Но не победил. Никогда не путай эти два понятия.

Дмитрий сделал шаг к мемориалу сам, без подсказок.

Семь лиц мерцали над облупленными свечами и завядшими цветами. Под портретом мальчика лежала игрушка — потрёпанный плюшевый медведь в самодельном скафандре из фольги.

Он склонил светловолосую голову. Большой, широкоплечий парень в офицерской форме — перед семью маленькими голограммами. Молчание получилось неловким и честным одновременно.

— Ух… — вырвалось у него вполголоса, больше для себя, — я реально думал, сейчас придётся стрелять.

Тишина вокруг сразу стала тяжелее.

Он поморщился — выражение, которое плохо сочеталось с обычно мягким лицом.

Дмитрий провёл ладонью по лицу. — Извините. Нервная реакция, — добавил уже понятнее. — Я… просто хотел отдать дань.

Повернулся к Таре.

— И, Бейли… когда будешь готова — расскажешь мне про этот бой? Подробно.

Она обернулась. В глазах не было ярости. Там была стена — сложенная из того, что она видела, и того, что приходилось подписывать.

— Подробно? — переспросила она. Голос ровный, сухой. — Ты хочешь отчёт? Или хочешь знать, как пахнет горящая плоть в замкнутом коридоре? Или как орёт мать, когда вытаскивает сына из-под обломков? Может, посчитать, сколько секунд у меня было на выбор — вытаскивать раненого офицера или гражданских за углом?

Она сделала шаг ближе, заслоняя половину голограмм. Не угрожая — прикрываясь.

— Нет, Траск. — Её голос стал тихим, но твёрдым как сталь. — Не сейчас. Не здесь. И точно не перед ними.

Лёгкий кивок на портреты.

— Когда будешь готов это слушать — по-настоящему, а не ради отчёта, — придёшь в мой кабинет. Один. С бутылкой хорошего виски. И с готовностью слушать.

Она развернулась и пошла дальше по коридору. Прямая спина, чеканный шаг. Будто уходила не от него — от собственной памяти.

Дмитрий смотрел ей в спину, машинально теребя манжет кителя. Форма вдруг показалась слишком чистой. Слишком новой. Парень ждал, пока звук шагов не растворился в общем гуле.

К локтю осторожно коснулись.

Минди. Тихо. Аккуратно — настолько, насколько она вообще умела быть аккуратной.

— Для неё это… очень личное, — сказала она. — Тот мальчик… его звали Марко. Сын её лучшего сержанта. Она была в десяти метрах, когда…

Шон оборвала фразу, качнула головой.

— Простите. Не моя история. Но если хотите её доверие — не давите. Пока.

…щёлк.

Чужой голос в голове Дмитрия отозвался сухо, почти одобрительно: — Ты нащупал её рану. Грубо, как новичок. В следующий раз будь тоньше. Информация — оружие. Оружие выдают тем, кто его заслужил.

Дмитрий отвернулся от мемориала с усилием, как от магнита.

На периферии зрения мелькнула тень — движение слишком быстрое для обычного прохожего. Молодой человек резко повернул голову — ничего. Только вентиляционные решётки и далёкий лязг погрузчиков.

Минди подняла голографическую схему станции. Три доковых луча вспыхнули синим корпоративным цветом. Синие зоны дрогнули и потекли, расползаясь на соседние сектора — как легализованная плесень, пожирающая станцию изнутри.

— Вот что у нас было, — сказала она. — Вот что есть. И вот что будет, если продолжим «пережидать».

Поверх схемы всплыл сухой список, как диагноз:— Тридцать процентов доходов от грузопотока — им, под видом платы за обслуживание. Три доковых луча — под их прямым контролем. — Наши инспекторы не могут лезть в их грузы без сорока восьми часов уведомления. Следующий шаг: их частная безопасность на «их» территориях.

Шон подняла глаза.

— Если они протолкнут своих охранников в доках, — сказала она, — Тара, твой единственный реальный силовой актив здесь, потеряет контроль над третью станции. Потом они попросят «расширить зону ответственности». И ещё. И ещё. Пока «Фронтир» не перестанет существовать.

…щёлк.

Чужая личность скользнула по его нервам ледяным пальцем: — Они уже вцепились в горло. Вопрос только в том, будешь ли ты отрывать их пальцы или позволишь им доделать работу.

Дмитрий выдохнул медленно. Поймал себя на желании вытереть ладони о штаны будто те были в масле.

Парень выпрямился во весь рост.

— Если всё настолько весело, — сказал он тихо, — значит, роль стажёра отменяется. Пора поговорить с отцом. Пошли наверх.

Они двинулись к служебным коридорам и обратно к лифту.

— Минди, — добавил юноша, пока шли, — скинешь мне контракты по Тарникс? Посмотрю по дороге. В лифте.

Молодой человек не смотрел на ваэри — внимание было направлено внутрь, туда, где сидела тень.

Челюсть сжалась так, что заныли зубы. Голубые глаза потемнели. И мысленно он рявкнул в пустоту у себя в голове: —Заткнись. Просто заткнись.

Тишина.

Долгая, удивлённая.

А потом — тихий, сухой смешок. В нём не было юмора. Скорее, любопытство хирурга, который обнаружил у пациента неожиданный рефлекс.

— …Интересно, — произнёс внутри чужой голос. — Ладно.

Призрак отступил, оставив лёгкое покалывание в висках, будто кто-то шагнул в темноту, но дверь за собой не захлопнул. В носу защипало — то ли от спёртого воздуха, то ли от напряжения. Дмитрий незаметно вытер ладонь о штанину.

Покалывание разошлось. В этой новой тишине юноша отчётливо услышал Доксайд: гул вентиляции, далёкий лязг, собственные шаги.

Минди шла рядом быстрым шагом, дата-пад светился в полутьме.

— Контракты? В лифте? — переспросила она. — Это… не самый традиционный подход к юридическому анализу. Но почему бы и нет. SOPHIE, подготовь файлы по соглашениям с Тарникс. Уровень доступа — «наследник».

— Файлы готовы, — ответила SOPHIE. — Предупреждение: чтение юридических документов в движущемся лифте может вызвать тошноту. Впрочем, эти контракты вызывают тошноту и в неподвижном состоянии.

Двери лифта к командному шпилю раскрылись.

Дмитрий шагнул внутрь, и лифт сразу стал теснее. Широкие плечи почти касались стен. В отражении на металлической стене мелькнуло его лицо — светлые волосы, голубые глаза, мягкие черты. Лицо, которому хотелось доверять. Он не был уверен, что это преимущество.

Молодой человек прищурился — привычка с детства, когда читал слишком долго. Перед глазами вспыхнули голографические документы — строка за строкой, цифра за цифрой. Аккуратный нож, который медленно входит под рёбра станции, не оставляя крови на руках тех, кто его держит.