Наследник рун

Долги не умирают вместе с должниками. Они, как подвальная плесень, прорастают сквозь поколения, отравляя все на своем пути. Моим наследством стал не сундук с реликвиями, а гильдейская метка на левом запястье — тускло-зеленая татуировка в виде сплетенных змей. Она мерцала слабым, ядовитым светом ровно один раз в сутки, напоминая: ты принадлежишь не себе. Ты — собственность «Объединенной синдикатской гильдии». Твои родители, два тихих аптекаря с громкими и безумными мечтами, потратили не свои деньги на поиски мифа. «Философский миазм», артефакт, способный очистить Зараженные земли. Они нашли в прогнивших руинах Старого Города только смерть. Мне достался их счет.

Поэтому я здесь. В Низинах.

Это не место. Это — диагноз. Спрессованный, многослойный струп на теле того, что когда-то называлось городом. Воздух здесь — густая, липкая субстанция. В ней смешались запахи гари от вечно горящих свалок, сладковатой гнили Заброшенных туннелей и едкого, статичного озона — побочного продукта сбежавшей, одичавшей магии. Солнца я не видел уже недели, с момента спуска по шаткому лифту Шахты. Его заменяло марево, подсвеченное снизу грязно-рыжим заревом фабричных труб и синевой патогенных грибниц, ползущих по стенам.

Мое жилище — комната в «Улье». Так здесь называют бывшее административное здание, ныне похожее на гигантский, бетонный сот, прогнивший насквозь. Стены пропускают все звуки: чей-то хронический, надрывный кашель за перегородкой; ссоры; плач детей; скрежет и вой из вентиляционных шахт, где плодилось нечто, чему лучше не давать имени. Воздух в комнате пах сыростью, мочой и отчаянием. Последним — больше всего.

Я устроился грузчиком к мистеру Когтю. Название «мистер» звучало здесь как насмешка. Коготь был барыгой, мелким шишкой, контролирувшим пару складов у Восточного шлюза. Его кожа, от постоянных контактов с нестабильными артефактами-однодневками, напоминала старую, потрескавшуюся кору, покрытую бледными, восковыми шрамами. Он говорил мало, смотрел много, а платил ровно столько, чтобы работник не сдох до конца недели. Этого хватало на пайку липкой, серой питательной массы и на едкий, самогонный дистиллят, который он же и продавал.

Казалось, это — конец линии. Дно, из которого не выбраться. Но у меня была одна вещь. Не ценная, нет. Бесполезная, как считали родители. Позорная семейная реликвия. Альбом деда.

Он лежал на единственной табуретке, которая служила мне и столом, и стулом. Тетрадь в потрепанном кожаном переплете, шершавом на ощупь. Бумага внутри была странной, желтоватой, не поддававшейся ни сырости, ни случайной искре от самодельной горелки. На ней — не картины, а знаки. Руны.

Не те величественные, огненные символы Великой Магии, о которой твердили в пропагандистских радиопередачах с Верхнего города. Нет. Это были тихие, почти стыдливые узоры. Четкие черточки, изящные спирали, острые углы. Под каждым — подпись на забытом языке, который я, странным образом, понимал: «Руна малой стойкости». «Руна тихого тепла». «Руна притяжения пыли». Выглядели они не как магия, а как… чертежи. Схемы. Инструкции по сборке чего-то очень маленького и очень точного.

Я листал альбом каждую ночь, при свете жалкой электролампочки, питавшейся от общественного аккумулятора на два часа в сутки. Не из надежды. Скорее, из отчаяния. Эти линии были логичны. Они подчинялись внутренней гармонии. В мире, где все кричало, скрежетало и разваливалось, они были тихим местом. Моим убежищем.

Это случилось на восьмой день. Вернее, ночью. В Низинах понятие «ночь» было условным — вечный смог окрашивал все в грязные сумерки, — но фабричные гудки умолкали, и наступала пора иных звуков.

Я спал тревожно, свернувшись на жесткой нарке, когда услышал шорох. Не крысиный — более влажный, более целенаправленный. Из угла, где стена отсырела и покрылась черным, склизким налетом, выползало оно.

Мглистый шнырь. Я слышал о них. Мелкие твари, порождения Мглы, поднимающейся по ночам из нижних ярусов. Размером с крупную кошку, тело — сгусток полупрозрачной, мерцающей слизи, внутри которой плавали темные, как угольки, глаза. Питались теплом и страхом. Их прикосновение оставляло на коже долго не заживающие, зудящие волдыри.

Сердце заколотилось, сжимаясь в ледяной ком. Адреналин ударил в виски. Я отполз к стене, нащупывая вокруг себя хоть что-то. Рука наткнулась на обломок трубы, валявшийся на полу с моего заселения. Холодный, шершавый, тяжелый.

Тварь издала булькающий, мокрый звук и поползла ближе. От нее пахло затхлым погребом и озоном. Я замахнулся. Дрожащая рука. Шнырь рванулся не в сторону, а вверх, цепляясь за тряпку, служившую мне одеялом. Холодок, просочившийся сквозь ткань, обжег ногу.

Инстинкт и паника слились воедино. Я не помню, как в голове всплыл узор. Самый простой, самый первый в альбоме. «Руна резкого толчка». Простое сочетание трех линий и угла.

У меня не было чернил. Не было времени. Был только обломок трубы в одной руке и перочинный нож в кармане штанов. Нож я вытащил, чуть не порезавшись. И в отчаянии, с силой, рожденной чистым ужасом, процарапал ножом на ржавой поверхности трубы эти линии. Не стараясь быть аккуратным. Просто желая отогнать. Оттолкнуть.

Ничего не произошло. Ни вспышки, ни гула. Только свежая царапина на металле.

Шнырь собрался для нового прыжка. Я, рыча от бессилия и страха, швырнул в него обломком трубы. Не целясь. Протобылся.

Труба ударила тварь не с глухим стуком, а с резким, сухим хлопком, как будто лопнул маленький мешок с воздухом. Шныря отбросило к противоположной стене со скоростью, которой не мог придать броску моя истощенная рука. Он вмялся в сырую штукатурку, зашипел, его слизистое тело на миг потеряло форму, а затем, с визгом, больше похожим на скрежет стекла, выскользнуло в щель под дверью и исчезло.

В комнате воцарилась тишина, звенящая в ушах. Я сидел на полу, обнимая колени, дрожа всем телом. Потом посмотрел на трубу. Она валялась посередине комнаты. Свежая царапина, которую я оставил, слабо светилась. Не ярко. Как тлеющий уголек в пепле. Тусклый, красноватый отсвет. Я наблюдал, затаив дыхание. Свечение пульсировало и через несколько секунд угасло, оставив после себя лишь матовую царапину.

Я дополз до трубы, взял ее в руки. Металл был чуть теплее, чем должен был быть. И в моей голове, поверх стука сердца, начало прорастать тихое, невозможное понимание.

Это сработало.

Не магия в том виде, в каком ее описывали — дикая, рвущаяся наружу сила. Это было… иначе. Как будто я не призвал энергию, а сконструировал эффект. Одноразовый, примитивный, но эффект.

Я просидел так до самого утра, сжимая в руках обломок трубы и глядя на потрепанную обложку дедова альбома. В груди, рядом с вечным холодом страха и долга, забрезжил крошечный, дрожащий огонек. Не надежды. Пока еще нет.

Любопытства.