Наследник Света: Пробуждение силы

Холодный предрассветный воздух, пропитанный запахом влажной земли и скошенной накануне травы, обволакивал ферму, цепляясь за открытые участки кожи мелкими иголочками. Хиро стоял в своем привычном уединенном уголке за покосившимся амбаром, где доски пахли старым деревом, пылью и сеном. Восемнадцать лет жизни здесь, на отшибе у подножия поросших лесом холмов, научили его не просто терпеть дискомфорт, а растворяться в нем, превращать его в часть фонового шума существования. Его тело, закаленное годами нелегкого фермерского труда – бесконечной вспашкой каменистых полей под палящим солнцем, уходом за капризными козами и упрямыми волами, переноской тяжелых мешков с зерном и тюков сена – было монолитом выносливости и скрытой мощи. Рельеф мышц, напрягавшихся под грубой льняной рубахой с закатанными рукавами, выдавал не только повседневную работу. Он говорил о часах, настойчиво выкраденных у короткого деревенского сна, о тайне, которую юноша хранил ревниво.

В его руках, привыкших к лопате и вилам, сейчас лежал отцовский старый тренировочный меч. Не оружие воина, а тяжелая, тупая полоса железа с грубо обмотанной кожей рукоятью, за которую отец когда-то, давным-давно, платил медяками проезжему торговцу. Но для Хиро это был ключ к иному миру. Свист клинка, рассекающего упругий утренний воздух, был единственным звуком, нарушавшим предрассветную тишину, когда даже петухи еще дремали. Он двигался с сосредоточенной грацией, отрабатывая комбинации: резкий выпад вперед, мгновенный отскок, блок воображаемого удара, серия быстрых рубящих движений – вбок, по диагонали, сверху вниз. Каждое движение было выверено, отточено до автоматизма бесчисленными повторениями. Он не мог вспомнить точный момент, когда клинок впервые позвал его – то ли в завораживающих историях странствующих бардов, звучавших на деревенских праздниках, то ли в смутных, но ярких снах, где он парил над полями сражений, ощущая сталь как продолжение руки. Но эта тяга, это жжение в груди стали его тайным вызовом унылой рутине, его личным святилищем силы. Соседи считали его тихим, немного задумчивым парнем, но никто не смел назвать хлюпиком – слишком уж уверенно он держался, слишком тверд был его взгляд. Он верил в себя, в скрытую мощь своего тела, в способность достичь любой цели, если направить на нее всю силу воли. И ежедневные схватки с этим куском железа в тишине за амбаром стали такой целью – стать быстрее, точнее, неудержимее.

Но сегодня... сегодня утро было иным. Воздух вокруг него словно гудел от скрытого напряжения, наполняясь едва уловимыми искрами. С каждым взмахом меча Хиро ощущал не привычную накапливающуюся усталость в бицепсах и плечах, а странный, нарастающий прилив ясности. Как будто пелена спадала не только с глаз, но и с самого сознания. Он видел траекторию движения клинка не просто зрением, а всем существом, предвосхищая малейшее сопротивление воздуха, ощущая вибрацию металла в ладони как живой пульс. Он чувствовал микроскопический дисбаланс в стойке – чуть больший вес на левой ноге, легкий перекос бедер – и тело мгновенно, без участия разума, корректировало положение. Мысли текли с кристальной чистотой и невероятной скоростью, анализируя каждое движение: "Удар слева был на сантиметр короче... Пятка правой ноги оторвалась от земли на отскоке... Дыхание сбилось на третьем повторе..." Он не думал об этом – он просто знал. Остановившись, упершись ладонью в холодное железо клинка, Хиро перевел дух. Дыхание было ровным, глубоким, несмотря на интенсивную работу. Но в груди, под ребрами, теплилось нечто новое, незнакомое – не физическая мощь, а безграничный потенциал. Ощущение огромной, тяжелой двери, скрипнувшей и приоткрывшейся в неведомый коридор силы. Сегодня ему исполнилось восемнадцать. Совершеннолетие. И вместе с рассветом пришло это... пробуждение. Он не знал, как его назвать. Не было слов. Но инстинкт, глубже любого знания, кричал: Это – твое. Это – начало.

— Хиро-о! — донесся сквозь утреннюю тишину знакомый, чуть хрипловатый голос из-за стены дома. — Солнышко-то встало давно! Коровам реветь охота, а не до твоих там... фокусов! Заводись!

Хиро вздрогнул, словно очнувшись. Уголки его губ дрогнули в легкой улыбке.
— Сейчас, отец! — крикнул он в ответ, голос слегка дрожал от адреналина и нового ощущения.

Он быстро, с привычной ловкостью, протер пот со лба рукавом, оставив темную полосу на серой ткани. Тяжелый меч был бережно спрятан в укромный тайник под навесом, прикрыт старым мешком. Затем он схватил остро отточенный серп с гладкой деревянной рукоятью и плетеную корзину, пахнущую прошлогодним сеном. Сегодня его путь лежал дальше обычного – к дальним лугам у самой границы Темнолесья. Там, на солнечных склонах у ручья, росли лучшие корни валерианы и листья мяты-холодянки для целебных настоек старой Мэри, деревенской знахарки.

Путь через знакомые поля занял добрый час. Солнце, поднявшись над холмами, уже щедро лило тепло на землю, заставляя капли росы на травинках сверкать алмазами. Воздух звенел от пения жаворонков и жужжания проснувшихся насекомых. Когда Хиро наконец шагнул под сень первых величественных сосен и многовековых дубов Темнолесья, его охватило знакомое чувство умиротворения и легкой настороженности. Лес жил своей древней, неспешной жизнью: где-то высоко в кроне трещала сорока, под ногами шуршали сухие листья и ветки, пахло хвоей, влажной землей и грибной прелью. Он шел по узкой, едва заметной звериной тропе, глаза внимательно выискивали знакомые очертания целебных растений. Его новое состояние не исчезло; напротив, здесь, в объятиях первозданной природы, оно расцвело с новой силой. Он замечал все: малейший треск сучка в кустах справа – вероятно, пробежала мышь; необычный оттенок зелени на молодом папоротнике, говорящий о его силе; четкий, свежий отпечаток копыта кабана на мягкой земле у ручья. Мир вливался в него потоком информации, которая не перегружала, а легко укладывалась в сознании, как пазл.

Внезапно, как нож, разрезая ткань лесной гармонии, прозвучал душераздирающий рев. Не просто звериный рык, а вопль нечеловеческой ярости и боли, от которого по спине побежали мурашки. И почти сразу за ним – чистый, высокий, пронзительный от ужаса женский крик, вырывающийся из самой глубины легких:
— Помогите! Кто-нибудь! Ради света, ПОМОГИТЕ!

Еще один рев, низкий, гулкий, полный обещания смерти, прокатился по лесу, заставляя смолкнуть птиц. Хиро замер как вкопанный, сердце бешено заколотилось, ударяя в ребра молотом. Кровь отхлынула от лица. Инстинкт самосохранения, древний и неумолимый, кричал одно: Беги! Прочь отсюда! Но другой голос, голос того, кто годами готовил себя к чему-то большему, чем пахота и стойла, голос пробудившейся силы, заставил его ноги нестись навстречу кошмару.

Он рванул вперед, не разбирая дороги, ломая ветки кустов, спотыкаясь о корни. Колючки цеплялись за штаны, острые ветки хлестали по лицу, оставляя царапины. Запах – густой, медный, тошнотворный запах свежей крови смешивался с тяжелым, звериным смрадом ярости, становился все сильнее, заполняя ноздри. Он вырвался из чащи на небольшую, залитую пятнами солнечного света поляну – и картина, открывшаяся перед ним, навсегда врезалась в память, как раскаленный клинок.

У подножия огромного, седого дуба, чьи корни вздымались из земли как каменные щупальца, спиной к мощному стволу, отбивалась фигура. Это была эльфийка. Ее волосы, цвета спелой пшеницы, перехваченные у шеи простым кожаным шнурком, теперь растрепались, рассыпавшись по плечам и лицу в хаотичных прядях. Одежда, когда-то, должно быть, дорогая и изящная – тонкий камзол и легкие штаны из ткани, отливавшей серебром даже в пятнах грязи – была изорвана в клочья. Лоскуты материи висели, обнажая бледную кожу, испещренную глубокими царапинами и ужасающими рваными ранами на плече и бедре, из которых сочилась алая кровь, окрашивая ткань и капая на лесную подстилку. Но даже сквозь боль, грязь и смертельную опасность ее красота была ослепительной, неземной. Тонкие, изящные черты лица с высокими скулами, большие миндалевидные глаза, широко распахнутые от ужаса, но полные неистовой решимости – цвета весенней листвы, пронизанной солнцем. Ее фигура, угадываемая под лохмотьями, была одновременно хрупкой и сильной – гибкая, как лоза, но с явной мощью в каждом движении. В дрожащих, но крепко сжимающих руках она держала небольшой, круглый, прочный на вид щит с выбитым символом солнца и короткий эльфийский клинок, сверкающий в пятнах света. Но что вызывало ледяной ужас – так это ее противники.

Два медведя. Но не обычные бурые гиганты леса. Эти были крупнее, массивнее. Их шкура, некогда бурая, была покрыта грязно-серыми, гнилостными пятнами, словно проказой. Маленькие глазки, обычно тупые у зверя, горели желтым, разумным и невероятно жестоким огнем. Людоеды. Лесная чума, о которой ходили шепотом страшные легенды по деревням. Один из них, с глубокой, дымящейся раной на боку – явно от эльфийского клинка – яростно, с глухим стуком бил могучими лапами, вооруженными кинжаловидными когтями, по щиту эльфийки. Каждый удар заставлял ее сгибаться, отступать на шаг, скользить по мокрой от крови и слюны зверя земле. Второй медведь, чуть поодаль, низко пригнув голову, тяжело дыша, готовился к смертельному прыжку. На земле, между корнями дуба, уже виднелись широкие алые брызги и клочья серебристой ткани. Эльфийка была измотана, ранена, силы ее таяли на глазах. Следующий удар, следующий прыжок – и все будет кончено.

Ее взгляд – взгляд Люси, как он узнает позже – метнулся к ближайшему зверю. В нем не было уже паники, только леденящая, смертельная усталость и горькое принятие. Глаза встретились с Хиро на долю секунды. В них мелькнул немой вопрос, мольба, отчаяние. Этот взгляд пронзил его сильнее любого клинка.

Мысли Хиро пронеслись со скоростью вихря. Страх был – огромный, сковывающий. Но его сжало, сломило, затоптало то странное состояние ясности, которое пришло с рассветом. Мир замедлился. Он видел – не глазами, а всем существом – как задние лапы раннего медведя сгруппировались для толчка, как сместился центр тяжести, как когтистая лапа занесена для сокрушительного удара. Он чувствовал слабое место в броске – чуть вывернутое плечо, избыточный импульс. Его тело, годами оттачивавшее движения с тупой железкой, уже рванулось вперед, прежде чем сознание успело отдать команду. Серп в его руке – жалкое подобие оружия – внезапно показался достаточным.

— Эй! Ублюдки! — крикнул он, и его голос, неожиданно громкий и твердый, прокатился по поляне, заставив обоих чудовищ вздрогнуть. Он выскочил из кустов, высоко замахиваясь серпом, как дубиной. — СЮДА! На меня!

Два массивных черепа, покрытых гниющей шкурой, разом повернулись к нему. Желтые, безумные глаза, полные неутолимого голода и жажды разрушения, уставились на новую, более доступную добычу. Раненый медведь, забыв на миг об эльфийке, с хриплым, полным ненависти рыком бросился на Хиро. Слюна брызгами летела из оскаленной пасти.

Время для Хиро истекло, превратившись в тягучее, густое месиво. Его тело сработало с поразительной, почти нечеловеческой ловкостью, рожденной годами тайных тренировок и подхлестнутой пробудившейся силой. Он не думал – он был движением. Мощная лапа, способная перебить дубовый сук, просвистела в сантиметре от его лица, он почувствовал ветер удара и звериное дыхание, горячее и зловонное. В тот же миг его собственное тело, как пружина, развернулось, серп свистнул в воздухе и вонзился неглубоко, но болезненно в мышечную ткань плеча зверя, там, где шкура была тоньше. Раздался оглушительный, яростный рев боли и бешенства. Хиро, используя инерцию удара, отпрыгнул назад, ловко приземлившись на согнутые ноги, и занял позицию, встав прочной стеной между разъяренными тварями и истекающей кровью эльфийкой.

— Держись! — бросил он через плечо, не отрывая горящего взгляда от раненого, но еще более опасного зверя. Его голос, удивительно спокойный и властный, резал воздух. — Второго держи! Не дай ему прыгнуть!

В груди у Хиро бушевал огонь – не только адреналин, но и яростное, первобытное желание защитить, отстоять эту жизнь, бросившую ему немой вызов. Его "ученичество" началось здесь, на этой кровавой поляне, первым уроком стали когти и ярость. А позади него, прижавшись спиной к шершавой коре древнего дуба, сжимая рукоять клинка побелевшими пальцами, смотрела на него первая загадка его новой, только что начавшейся жизни – прекрасная, смертельно раненая светлая эльфийка. Ее имя было Люси. И их судьбы, отмеченные кровью и сталью, сплелись в этот миг навсегда.