Наследник Великой Тартарии

Город Тюмень — столица, как говорят у нас, «столица деревень». Он стоит на пересечении дорог, где сибирская суровость сливается с уральской основательностью. Здесь зимы долгие, снег ложится толстым одеялом, а ветер гуляет по улицам, будто проверяя, кто крепко держится за жизнь, а кто уже сдался. Летом — краткая, но яркая передышка: зелень на клумбах, дети на качелях, аромат шашлыков за окнами. Но сейчас было начало осени. Небо опустилось почти до крыш, серое, как старый асфальт, и мелкий дождь, переходящий иногда в мокрый снег, цеплялся за воротники прохожих.

В одном из таких домов, в панельной девятиэтажке, что когда-то считалась новостройкой, но теперь уже облупилась и потемнела от времени, жила семья Михаила и Елены. Квартира — трёхкомнатная, с кухней, где на одной плите готовится ужин, а на другой варится компот, и с балконом, заставленным картонными коробками и старым велосипедом. Дом не новый, но ухоженный — в подъезде чисто, на лестничных клетках висят детские рисунки, приколотые магнитами к дверям. Здесь живут люди, и они знают друг друга.

Михаил вошёл в подъезд, тяжело ступая. Его ботинки оставили на коврике у двери мокрые следы. Рост — 190 сантиметров — делал его заметным в любом коллективе, но не внушительным, а скорее тихим великаном. Он не был ни качком, ни атлетом — обычное телосложение, как у большинства людей, которые работают руками. Широкие плечи, руки, привыкшие к инструментам, слегка сгорбленная спина после смены. Лицо — уставшее, с тенью щетины, серые глаза, в которых отражалась усталость, но не раздражение. Черные короткие волосы, чуть седина у висков — следы не столько возраста, сколько бессонных ночей и тревог за семью.

Он снял куртку, повесил на крючок, где уже висела детская курточка Леры, расшитая мишками. В прихожей пахло домом — теплом, детским шампунем, луком с кухни и чем-то ещё, чему нет названия, но что каждый узнаёт сразу: запах семьи.

— Миша? — раздался голос из кухни.

— Я, — ответил он, снимая ботинки.

Елена выглянула. Она была невысокой — 170 см, стройной, почти худощавой, но не болезненно — скорее, с грацией учительницы, привыкшей стоять перед классом. Русые волосы, собранные в небрежный пучок, несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Зелёные глаза, светлые, как весенняя вода в луже, смотрели с теплом, но и с тревогой. Она знала, что смена у мужа выдалась тяжёлой. Учительский опыт научил её читать эмоции по взгляду.

— Ты весь в мыслях, — сказала она, подходя ближе, касаясь его плеча. — Хочешь, посидишь, посмотрим что-нибудь?

Михаил улыбнулся — слабо, но искренне.

— Сначала детей уложим. А потом… может, и посидим.

Из комнаты раздался шум. Оксана, их старшая дочь, десяти лет, выскочила с тетрадью в руках.

— Мам, я не могу задачу решить! — воскликнула она, русые волосы развевались, синие глаза горели от напряжения.

— Сейчас помогу, — ответила Елена, но Михаил уже направился к дочери.

— Давай, покажи, — сказал он, присаживаясь на корточки, несмотря на усталость.

Оксана была похожа на мать — та же светлая кожа, те же черты лица, но глаза — синие, как небо над озером в июне. Умная, серьёзная, но с детской неловкостью в движениях. Она любила читать, рисовала комиксы про супергероинь и мечтала стать врачом.

Пока Михаил объяснял задачу, по квартире, как маленький ураган, носилась Лера. Два года — возраст, когда мир — это игрушка, которую можно бросать, кричать на неё и требовать, чтобы она слушалась. Она была крошечной, с пышными русыми кудряшками, которые никак не хотели лежать как надо, и теми же зелёными глазами, что у матери. Но характер — огонь.

— Папа! Папа! — закричала она, врезавшись в него, как таран. — Я тожь хоч зедеч!

— У тебя ещё не было школы, Лерочка, — рассмеялся Михаил, поднимая её на руки.

— Биля! — заявила она с важностью. — В седеке! Там… там… матема!

Он чмокнул её в щёчку, поставил на пол, и она тут же умчалась, волоча за собой плюшевого медведя без уха.

— Миша, — тихо сказала Елена, когда дети наконец ушли в свои дела. — Может, сегодня отдохнём? У тебя завтра выходной, немного расслабимся. Посмотрим какой-нибудь сериал, посидим с пивом?

Он кивнул.

— Сходи в магазин, пока он не закрылся, — ласково произнесла жена, уходя проверять, что делает маленькая оторва в другой комнате.

Михаил молча достал из шкафа пакет — старый, многоразовый, с логотипом магазина «Магнита». Проверил бумажник: карточки на месте, немного наличных. Посмотрел на себя в зеркало. Устал. Но не сломлен.

Он уже повернулся к двери, когда раздался пронзительный крик:

— И мне кидел, кипи!

Это Лера, широко раскрыв глаза, смотрела на него, как на самого важного человека в мире.

Михаил рассмеялся.

— Конечно, моя Лерочка, обязательно куплю.

— Я скоро, — сказал он.

— Только не задерживайся, — попросила Елена. — Детям скоро укладываться спать, не хочу, чтобы ты их разбудил, когда пришёл.

— Обещаю.

Он вышел на лестничную площадку, закрыл дверь. Подъезд был тихим, только где-то капала вода. Спустился по лестнице, вышел на улицу.

Холод обнял его, как старый знакомый. Ветер срывал с деревьев последние листья. Фонари горели тускло, один мигал — надо будет сообщить в ЖЭК. Михаил пошёл по тротуару, сунув руки в карманы. Магазин — «Красное и белое» — был в десяти минутах ходьбы. Небольшой, с яркой красной вывеской, но с хорошими ценами и добрыми продавцами, которые его знали.

Но пока он шёл, в голове крутились мысли. Не только о работе. О том, что зарплата еле покрывает счёт, но на жизнь хватало. О том, что Оксане скоро нужны новые ботинки, а Лере — зимняя куртка. О том, что Елена мечтает выйти на работу, но боится оставлять детей. О том, что, может, стоит податься на курсы — стать инженером, программистом, дизайнером. Но где взять время? Где взять силы?

Он шёл, и в этот момент, в тишине осеннего вечера, между шумом машин и детским смехом из окон, он чувствовал: это и есть его жизнь. Не громкая, не героическая. Но настоящая.

Он уже подходил к магазину. Обычно там было тихо, но сегодня у входа стояли двое. Молодые, крепкие, с тупыми лицами, разгорячённые алкоголем. Они окружили худенькую девушку в тёмной куртке, явно мешая ей пройти. Один что-то говорил, растягивая слова в пьяной ухмылке, второй смеялся, размахивая полупустой бутылкой.

Девушка молчала, но по тому, как она сжала сумку, Михаил понял — она напугана.

— Эй, чепушилы, пошли вон отсюда.

Голос у него был негромкий, но твёрдый, как сталь. Оба обернулись.

— Чего?! — буркнул тот, что поближе, но, встретив взгляд Михаила, вдруг замолчал.

Он не кричал, не замахивался — просто стоял, ссутулившись лишь слегка, но в его серых глазах было что-то, от чего у пьяных вдруг пропало всё желание спорить.

— Мы… мы просто разговаривали! — пробормотал второй, но уже отступал к тротуару.

Михаил молча шагнул вперёд, и этого хватило.

— Ладно, ладно, пошли… — забормотали они, пятясь, а потом и вовсе развернулись и зашагали прочь, бросив последний взгляд через плечо.

Девушка выдохнула.

— Спасибо…

Она была молода, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в хвост, и большими испуганными глазами.

— Где живёте? — спросил Михаил, оглядывая улицу.

— Недалеко… в том сером доме, — показала она рукой.

Он кивнул.

— В следующий раз не ходите так поздно.

Она сжала сумку и быстро зашагала в указанном направлении. Михаил проводил её взглядом, убедился, что те двое действительно ушли, и только тогда повернулся к магазину.

Магазин «Красное и белое» встретил его яркой вывеской и белым светом внутри. Михаил толкнул дверь, звякнув растянутой пружиной, и шагнул внутрь. За прилавком стояла знакомая продавщица — женщина лет сорока с усталым, но доброжелательным лицом.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич, — кивнула она, перекладывая пачку сигарет в витрине.

— Здравствуйте, Людмила Петровна, — ответил он, вежливо, но без лишней теплоты.

Он знал её уже лет десять — она всегда работала в этом магазине, и за это время они обменялись сотней таких же коротких фраз.

Михаил прошёл вдоль узких полок, машинально собирая то, за чем пришёл: шесть бутылок «Стеллы Артуа» — не самое дешёвое пиво, но Лена любила его вкус, пачку чипсов со вкусом сметаны и лука, фисташки — для себя, чтобы было чем занять руки, колбаски «Охотничьи» и, конечно же, тот киндер-сюрприз, о котором так просила младшая дочь.

На кассе Людмила Петровна пробила покупки, не глядя, привычными движениями.

— С вас 1460, Михаил Сергеевич.

Он протянул карту, дождался щелчка терминала, взял пакет и вышел.

Вечер был тихим, почти безлюдным. Фонари отбрасывали желтоватые круги света на асфальт, а где-то вдалеке лаяла собака. Михаил шёл неспешно, чувствуя, как усталость понемногу отступает, уступая место привычному спокойствию.

Он любил эти редкие минуты тишины, когда можно просто идти и ни о чём не думать.

В голове ещё мелькали обрывки рабочего дня — то начальник с его вечными «срочно», «надо», то подрядчики, которые вечно путали провода… Но сейчас всё это казалось далёким, почти неважным.

Он поднялся по лестнице, слегка запыхавшись (четвёртый этаж без лифта — не подарок), и уже доставал ключи, когда за дверью услышал голос Леры:

— Папа пишёл!

Дверь распахнулась, и на пороге появилась маленькая фигурка в пижаме с зайцами.

— Кипи! Кипи! — требовательно протянула она руки к пакету.

Михаил улыбнулся.

— Да, Лерочка, купил.

За спиной дочки стояла Лена, уже в домашних шортах и растянутой футболке, с мокрыми от мытья посуды руками.

— Ну что, герой, добытчик? — ухмыльнулась она.

Он закатил глаза, но внутри что-то тёплое шевельнулось.

Обычный вечер. Обычная жизнь.

Вечер продолжался, как и многие до него — тихо, по-домашнему, с той самой уютной рутиной, которая и делает семью семьёй. Дети были уложены: Оксана — в своей кровати, укутанная в одеяло с принтом супергероини, Лера — в своей маленькой кроватке, её плюшевый медведь лежал рядом, с одним ухом, как будто сам тоже устал за день.

Михаил и Лена устроились на диване — он в старых трениках и футболке, она — в мягких хлопковых пижамных штанах и его, давно ставшей её, футболке. На экране телевизора, приглушённом до шёпота, шёл сериал — не новый, но любимый. Комедийный детектив, про молодых полицейских и их тяготы.

Они сидели близко. Плечо к плечу. Иногда Лена клала голову на его плечо, а он, не отрываясь от экрана, нежно гладил её по руке. Две серии прошли быстро — как будто минуты растворились в тепле, в тишине, в ощущении, что сейчас всё в порядке. Мир за окном — дождь, ветер, серость — отступил. Здесь, в этой комнате, было своё маленькое царство.

Пиво кончилось. Бутылки стояли на журнальном столике, рядом — пустые пачки чипсов, фисташковые скорлупки, остатки вечернего блаженства. Михаил выключил телевизор. Тишина, которая наступила, была не пустой, а плотной, наполненной чем-то важным.

Они встали, собирая следы вечера. Он взял пустые бутылки, она — пакеты, тарелки. На кухне они стояли рядом, как два механизма, давно отлаженные друг к другу. Он мыл, она сушила. Иногда их руки соприкасались. Иногда она прижималась к нему спиной, когда доставала полотенце из шкафа. И вдруг — лёгкий, почти невесомый поцелуй в шею.

Михаил замер.

Лена отстранилась, улыбнулась — той самой улыбкой, глазки её заблестели. Улыбкой не просто жены, а женщины, которая помнит, как он целовал её в первый раз, под мокрым зонтом, после университетской вечеринки. Улыбкой, в которой читалось игривое желание, тёплая похоть.

— Ну что, герой… — прошептала она, прижимаясь ближе, одной рукой обнимая его за талию. — Может, сегодня… ну, ты понял?

Он почувствовал, как внутри что-то шевельнулось — не только тело, но и душа. Такое редкое чувство: быть нужным не как отцу, не как добытчику, а как мужчине. Как любимому.

Он повернулся к ней, провёл рукой по волосам, снял пучок — и русые пряди мягко упали на плечи. Он поцеловал её — сначала нежно, потом глубже.

— Да, — прошептал он. — Да, зая…

Они пошли к своей комнате, как впервые. Тихо, будто боялись разбудить саму надежду.

Но в этот момент — из детской комнаты — раздался плач.

Сначала тихий, сонный, как будто Лера просто проверяла, есть ли кто рядом. Потом — громче. Истеричный. Ребёнок, который проснулся от кошмара, от холода, от одиночества.

Михаил и Лена остановились. Взгляды встретились. В его — разочарование, в её — досада, но не злость. Только усталая грусть.

— Ну… — выдохнул он, пытаясь улыбнуться. — Похоже, сегодня снова не судьба.

Лена закрыла глаза, провела рукой по лицу.

— Опять… — прошептала она. — Всё как всегда.

Она развернулась и пошла к детской, уже не с той лёгкостью, с которой шла было к постели. Теперь — с тяжестью, с накопившейся усталостью, с чувством, что даже эти короткие минуты счастья — не для неё.

Михаил остался на пороге. Посмотрел на пустую комнату, на застеленную постель, на свечу, которую Лена зажгла перед сериалом — ради атмосферы, ради настроения. Свеча догорала. Пламя дрожало.

Он пошёл на кухню. Взял оставшуюся грязную посуду — тарелки, бокалы из-под пива. Поставил под струю воды. Намылил губку. Начал мыть. Медленно. Сосредоточенно. Как будто этот простой ритуал мог вернуть то, что только что исчезло.

Вода шумела. За стеной — тихие голоса. Лена напевала колыбельную, ту самую, что пела Оксане, когда та была маленькой. Голос её дрожал — не от злости, а от чего-то глубже. От тоски. От ощущения, что она теряет не только момент, но и себя — как женщину, как личность, как жену.

Когда он закончил, вытер руки, прошёл в детскую. В дверном проёме замер.

Лена сидела на краю кроватки, прижимая Леру к себе. Девочка уже успокоилась, глаза закрыты, дышит ровно. Мать гладила её по голове, по кудряшкам, которые никак не хотели лежать ровно.

— Она испугалась, — тихо сказала Лена, не глядя на него. — Приснился зверь. Волк. Говорит — он лаял на неё.

Михаил подошёл, присел рядом.

— Я бы мог посидеть с ней, — сказал он.

— Нет, — покачала она головой. — Уже спит. А ты… иди спать. Я сейчас.

Он кивнул. Поцеловал Леру в лоб. Вышел. Он знал — она не придёт.

В их спальне было темно. Он разделся, лёг в постель, лежал и смотрел в потолок. За окном — тишина. Ни машин, ни ветра. Только тиканье старых часов на стене. Каждое тиканье — как удар. Один. Два. Три.

Он думал не о себе. О ней. О том, как она смотрела на него в кухне, как целовала, как пыталась разогреть чувства. И как всё это рухнуло из-за одного детского плача.

Он не злился. Ни на Леру, ни на Лену. Ни на себя. Просто чувствовал — жизнь течёт мимо. Как вода. Как время. Как эти короткие, редкие моменты, когда хочется быть не просто семьёй, а двумя людьми, которые любят друг друга.

И он знал: что снова пойдёт на смену, будет переключать рубильники, следить за подрядчиками, слушать начальника. А вечером — вернётся. Дети будут кричать, ужин — горячим, пиво — холодным. И, может быть, снова будет сериал. И снова будет попытка.

Но сегодня — нет.

Сегодня он ляжет один. И будет слушать, как в соседней комнате Лена шепчет:

— Спи, моя хорошая… мама здесь. И он будет слышать это. И будет знать: они — вместе, но не всегда — рядом.

И в этот момент, когда он смотрел в потолок, в самом его центре вдруг вспыхнул крошечный зелёный свет — тусклый, как искра, но отчётливо видимый в темноте. Михаил прищурился, моргнул. «Неужели пиво дало сбой?» — мелькнуло в голове. Он не пил много, но сейчас, в этой тишине, когда всё тело просило сна, а разум был на грани дремы, он не мог понять — то ли это усталость играет с глазами, то ли что-то реальное.