Наследники забвения - 1. Новелла 1: «Час+31»

Город просыпался беззвучно.

Хельм стоял у прозрачной стены, прижавшись лбом к прохладной поверхности, и наблюдал, как над Внутренним Морем поднимается солнце. Стекло чуть запотевало от дыхания — единственный след живого тепла в этой стерильной комнате.

Солнце выползало из-за линии горизонта медленно, нехотя, словно тоже не ждало от нового дня ничего особенного. Первые лучи скользнули по глади моря, превратив его в расплавленное серебро. Где-то там, за горизонтом, за сорок, а то и пятьдесят километров, лежали равнины, которые тысячелетия назад были сушей, а теперь стали дном. Хельм помнил карты старого мира — те, где береговая линия проходила на сотню километров западнее, далеко за пределами нынешних границ Аурелии. Теперь об этом напоминали только архивы, хранящиеся в недрах Гранда, да редкие рыбаки, находившие в сетях камни с непонятными знаками — остатки поселений, ушедших под воду ещё до того, как первые люди научились строить лодки.

Он провёл ладонью по стене, и та в ответ чуть изменила прозрачность, автоматически подстраиваясь под яркость рассвета. Умный материал. Всё вокруг было умным. Только сам Хельм чувствовал себя здесь... лишним.

— Доброе утро, Хельм.

Голос был ровным, без интонаций — идеально настроенный алгоритм, встроенный в стены, в потолок, в воздух. Хельм уже тридцать лет просыпался под этот голос. В быту они звали его Советником — за способность мгновенно обрабатывать любые запросы, подбирать маршруты, напоминать о встречах, регулировать температуру и свет. Голос всегда появлялся ровно в 6:30, когда датчики в подушке фиксировали, что хозяин перешёл в фазу поверхностного сна. Ни разу не ошибся. Ни разу не опоздал.

Но над всем этим, пронизывая стены, потолки, воздух и саму сеть, жил Гранд. Тот, кто видел всё сразу. У него не было одного тела — его телом был весь мир. Гранд был суммой всего, что люди когда-либо знали, и того, что они даже не могли вообразить. Он помнил имена тех, кто жил сто тысяч лет назад, задолго до того, как первые племена научились добывать огонь. Он знал каждого из населявших планету: не только имя и место работы, но всю родословную до седьмого колена, все болезни, все таланты, все страхи, зафиксированные хоть в какой-то базе данных.

Хельм никогда не думал о нём как о божестве. Слишком хорошо он помнил время, когда Гранда не существовало. Но в последнее время он всё чаще ловил себя на мысли, что другие — начинают.

— Проветривание, — коротко бросил он, отрываясь от окна.

Прозрачная стена матово побелела, отсекая слепящее солнце. Воздух в комнате чуть двинулся, меняя состав — умная вентиляция подстраивала атмосферу под его утренние показатели. Пахло озоном и ещё чем-то стерильным, химически-чистым. Ни пыли, ни запаха старого дерева, ни того утреннего застоя, который Хельм помнил из детства — когда просыпался в доме отца, в комнате с настоящими деревянными стенами, и пахло сосновой смолой и остывшим очагом.

Он потянулся, хрустнул суставами. Семьдесят три года по паспорту. По ощущениям — сорок пять. Медицина Гранда творила чудеса, но старые травмы иногда напоминали о себе. Особенно в сырую погоду, когда с Внутреннего Моря тянуло влагой.

Он провёл ладонью по левому боку, где под рёбрами, чуть выше талии, ткань тонкого домашнего комбинезона скрывала старый шрам — неровный, рваный, оставленный не лазером и не скальпелем, а мелким осколком. Память о том, как их передвижной реактор накрыло прямым попаданием с дрона. Тогда, в Крайнюю войну, энергоблоки были главной целью. Вырубить питание — и лазерные батареи замолкали, рельсовые пушки превращались в груду металла. Хельм тогда чудом успел переключить аварийный контур. Трое его ребят не успели. Тот день он помнил так же ясно, как своё имя. Запах горелой плоти и озона, перемешанный с пылью. Крики, которые никто не мог услышать из-за звона в ушах. И холод — тот особый, внутренний холод, который приходит, когда понимаешь, что жив только потому, что судьба отвернулась от других.

Он отнял руку от бока и прошёл в малую комнату, которую по старой привычке называл кухней.

Здесь ничего не изменилось за последние десять лет. Узкая столешница из материала, имитирующего камень (настоящий камень был бы холоднее, тяжелее, но Советник считал, что имитация «оптимальнее по тактильным ощущениям»). Два стула с высокими спинками, повторяющими изгиб позвоночника — сидеть можно было часами, не чувствуя усталости. На стене — голографическое родовое древо.

Хельм остановился перед ним, как делал каждое утро.

Корни уходили вглубь на семь тысяч лет, до самого Падения. Тысячи имён, тысячи лиц, мерцающих в голубоватом свете проекции. Он иногда смотрел на эти ветви и пытался представить тех, кто жил тогда, на заре их цивилизации, сразу после того, как с неба упал огонь и мир пришлось строить заново. Не получалось. Слишком далеко. Слишком много имён, от которых остались только звуки. Те люди казались ему такими же древними, каким он сам покажется тем, кто будет жить через сорок тысяч лет.

Интересно, знает ли Гранд их всех? Наверняка знает. Он знает всё.

— Завтрак, — сказал Хельм, отворачиваясь от древа.

Ниша в стене мягко засветилась. Хельм услышал тихое гудение — синтезатор внутри стены перебирал молекулы, собирая их в нужную структуру. Через несколько секунд на подносе появилась тарелка с ровными кубиками, идеально одинаковыми, словно отлитыми в одной форме.

Идеально сбалансированный завтрак. Белки, жиры, углеводы, витамины, микроэлементы — всё в пропорциях, рассчитанных специально для него, с учётом его возраста, веса, физической активности и даже генетической предрасположенности к диабету.

Хельм взял кубик, положил в рот.

Вкус был... обычным. Одним из шестнадцати стандартных вариантов, от приторно-клубничного до копчено-рыбного. Сегодня был день «злаковый с мёдом». Он жевал, стараясь почувствовать хоть что-то, кроме равномерной сладости. Раньше, в детстве, еда была разной. Отец приносил с охоты мясо — жёсткое, с прожилками, пахнущее дымом и кровью. Мать пекла лепёшки на раскалённых камнях, и они пахли горелым зерном и золой. Синтезатор не ошибался. Но и не удивлял.

Шестнадцать миллиардов ртов. Цифра, которая казалась безумием ещё полвека назад, до Крайней войны. Тогда ради килограмма белка убивали животных, засевали поля ячменём и маисом, молились на урожай. Теперь синтезатор выдавал норму — без вкуса, но без голода.

Он жевал, глядя в стену, где параллельно с завтраком развернулся информационный слой: новости, сводки, выдержки из рабочих протоколов. Текст всплывал прямо в воздухе, буквы — чёткие, без тени, без искажений. Хельм мог читать их, не шевеля губами: Советник считывал движение глаз и переворачивал страницы сам.

Главное сообщение летело первым, подсвеченное тревожно-алым: «Массовые протесты в Северном округе Эридании. Группа разрушителей блокирует транспортные узлы. Правительство призывает к диалогу».

Хельм поморщился. Разрушители. Тридцать лет прошло, а они всё никак не успокоятся. В официальных сводках их называли именно так — за первые акции, когда они крушили алтари и жгли склады с синтезированной едой. Сами они предпочитали иное имя — орты, от древнего слова, означавшего «верные» или «сторонники уклада предков». В их листовках говорилось о сохранении традиций, о душе, которую убивает Гранд, о свободе, которую отняли, заменив её сытостью. Хельм читал эти листовки — их иногда приносил ветер, и Советник вежливо спрашивал, не желает ли он заблокировать «нежелательный контент». Иногда ему казалось, что он понимает их боль. Но свобода, которую они предлагали, пахла войной. Он это нюхал однажды — слишком хорошо, чтобы забыть.

— Покажи Леубу, — попросил он, проглатывая очередной кубик.

В углу кухни вспыхнула голограмма. Дочь сидела за столом в своей квартире — такие же стандартные ячейки, такой же утренний ритуал. Она пила что-то горячее из глиняной кружки — настоящей, не синтезированной. Хельм узнал кружку: когда-то она принадлежала его жене, Ильзе. Леуба забрала её после смерти матери, и это было единственное, что она тогда попросила.

Пар поднимался над кружкой лёгкими, живыми завитками — Советник мог бы убрать их из изображения, оптимизировать картинку, но не стал. Или Леуба запретила. Она часто запрещала Советнику вмешиваться в её пространство.

Лицо у неё было сосредоточенное, чуть хмурое. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и падали на лоб. Она была похожа на мать. Особенно когда хмурилась. Та же складка между бровями, тот же изгиб губ. Хельм иногда ловил себя на том, что ищет в её лице черты Ильзы, как будто боялся забыть их.

Жены не было уже двадцать лет. Редкая болезнь, которую Гранд тогда ещё не научился предотвращать. Потом научился, но это не вернуло её. Леуба росла с ним, в этой квартире, за этим столом. Теперь она жила отдельно — сознательный выбор, как она говорила. Хельм не спорил. Он вообще перестал с ней спорить в последнее время. Слишком часто проигрывал.

— Соединить? — спросил голос Советника.

— Нет. Позже.

Он не знал, о чём говорить с дочерью. Последние полгода их разговоры заканчивались одним и тем же — спором, который не имел решения. Леуба считала, что он продался Гранду и Совету. Он считал, что она слишком молода, чтобы помнить, как было до. Оба были правы, но от этого было не легче.

Хельм доел завтрак. Последний кубик отправился в рот автоматически, Хельм даже не заметил его вкуса. Он выдержал положенную паузу — «миг тишины», как называл это Свар. Старый ритуал, который никто уже не помнил, откуда взялся. Может быть, от тех, древних, кто жил ещё до Падения и верил, что за еду надо благодарить духов. Может быть, просто привычка.

Хельм прикоснулся кончиками пальцев к виску, потом к груди. Жест, который он делал автоматически, как дыхание. Леуба в детстве смеялась над этим. Теперь она отворачивалась.

— Одежду, — сказал он.

Стена напротив бесшумно раздвинулась, открывая нишу с комбинезоном для работы. Ткань была плотной, серой, с вышитым на воротнике родовым знаком — стилизованное солнце с лучами, уходящими в спираль. Символ их рода, который носили уже семь тысяч лет, с тех пор как первый Хельм (или тот, кто носил это имя тогда) выжил во время Падения и основал новую семью на пепле старого мира.

Хельм надел комбинезон, проверил, легло ли всё как надо. Умные волокна подстроились под тело, создавая ощущение лёгкости и защищённости. На груди, под родовым знаком, тускло блестела маленькая нашивка — не стандартная, не фабричная. Старый армейский знак, ещё с тех времён, когда слово «армия» имело смысл. «Энергетик высшего разряда, шестая ударная бригада». Краска на знаке местами облупилась, уголок чуть погнут. Хельм носил его тридцать лет, с тех пор как война кончилась. Никто не требовал снять. Никто не замечал.

Он провёл пальцем по нашивке, ощутив подушечкой неровности старой эмали. Память. Единственная вещь в этом доме, которую нельзя синтезировать заново.

— Транспорт подан, — сообщил Советник.

Хельм бросил последний взгляд на голограмму дочери. Леуба всё ещё сидела с кружкой, глядя в окно. За её спиной разгоралось утро — настоящее, не синтезированное, с живыми облаками и настоящим солнцем. Она жила в другом районе, где Гранд позволял больше «естественности». Где стены не становились прозрачными по желанию, а окна открывались наружу, впуская ветер и запахи.

Он протянул руку, коснулся пальцами её изображения. Тёплый свет голограммы на мгновение задержался на коже, но Хельм не почувствовал ничего, кроме гладкой поверхности проекции.

— Я позвоню вечером, — сказал он вслух. Себе.

Дверь бесшумно закрылась за его спиной.

В коридоре было пусто. Стены — бледно-серые, матовые, без единой царапины. Свет — ровный, безбликовый, идущий из щелей в потолке. Ни теней, ни бликов, ни игры света. Хельм вдруг остро осознал, что в этом коридоре, как и во всём его доме, нет ничего, что отбрасывало бы настоящую тень. Тени здесь были бледными, почти незаметными, словно сам свет стеснялся нарушать идеальную чистоту поверхностей.

Он нажал кнопку лифта. Двери разошлись без звука. Кабина понесла его вниз, сквозь этажи, где в таких же ячейках просыпались такие же люди, пили такой же синтезированный кофе, смотрели такие же новости и прикасались к вискам в таком же «миге тишины».

Где-то внизу, в транспортном узле, его ждала капсула, которая домчит до работы за двадцать минут. Где-то в столичном мега-городе Солиуме заседал Совет, решая судьбы провинций. Где-то в горах Эридании орты готовили новые акции.

А где-то там, за пределами всего, в безлюдных залах, питаемых энергией звёзд, молчал Гранд.

Он всегда молчал.

Но сегодня Хельму показалось, что молчание это стало тяжелее обычного.