Настасья

В окрестностях Синьграда, близ Дикого леса, расположилось село Светлое. Больше семи поколений жителей сменило это место, оставаясь верным своему названию. Но в последние тридцать лет люди в Синьграде шептались, что поселилось в селе Светлом темная сила, отравляющая округу черными деяниями, да страшной магией. Виной этим пересудам была бабка Аглая, которая пять десятков лет назад выкупила дом у поповой вдовы. Она заплатила золотом, которое принесло вдове маломальское утешение. Говорят даже, что Аглая уплатила в втридорога ради того, чтобы вдова помогла старухе перенести вещи в новый дом при свете полной луны.

После того, как Аглая обосновалась в доме на краю села, всё у соседей пошло не так: коровы теряли молоко, дети рыдали ночи напролет, мужики болели, а бабы не находили себе места. Аглая сторонилась односельчан, держалась в стороне от праздников, молитв и собраний. Вместо этого она выбиралась в лес, где пропадала по нескольку дней, ее часто видели несущей в руках колдовские растения, реже — принимающей у себя странных гостей, прибывших определенно с чужих земель. Старики говорили, что она ведьма, дети дразнили старой кочергой за худощавость и отчужденность, а молодые девки тайком от родни бегали к бабке Аглае погадать на женихов и свое будущее. Аглая снисходительно принимала их у себя, раскидывала кому карты, кому кости, кому потроха и рассказывала все, что видела.

Однажды у мужиков кончилось терпение. Они собрались на сельское вече и единогласно выбрали своего представителя — Петра Андреевича — славного кузнеца, живущего по совести и закону светлых богов. Он то и пошел к Аглае договариваться о мире и правилах соседского проживания. Женщина встретила решительного гостя на крыльце, совершенно буднично, будто бы знала, что кузнец должен прийти.

— Чего так медленно шел, Петр? — спросила ведьма, разбрасывая пшено черным курам, бродящим по ее двору. — Ведьмы испугался? Али ноги заплетаются, когда к завидной женщине идешь без цветов? — она хохотнула и скрестила руки на груди.

— День добрый, Аглая. — поклонился кузнец. — Я к тебе за важным разговором пришел. Не сочти за оскорбление, но нам есть о чем поговорить.

Аглая смерила его снисходительным взглядом и махнула рукой:

— Ай, черт с тобой, мужик из мужского леса. Проходи.

Петр послушно отворил калитку и пошел вслед за женщиной. Едва заступив за порог, он поморщился. Дом наполняли переплетения разносортных запахов, от которых мутило голову. Кругом были растения в горшках, в вазах и даже подвешенные под потолок, это именно они атаковали кузнеца в нос. Дом был плохо освещен, из-за плотно занавешенных окон, пыль лежала плотным слоем на полках и полу, а в углах комнат свешивались тенёты, на которых могли кататься пауки. Петр подумал, что ведьме не мешало бы прибраться в хате, а уж потом приглашать гостей. Едва он закончил мысль, как Аглая резко сказала:

— Не там грязь видишь, мужик. Ой не там.

Кузнец обескураженно посмотрел на ведьму, ожидая объяснений, но так их и не получил. Видать, сам должен был догадаться о смысле сказанного. Аглая провела Петра на кухню и усадила за стол.

— Ну, кузнец, выкладывай, — она подпалила скрученную папироску и вопросительно посмотрела на гостя.

— Соседи недовольны тем, что происходит. Коровы не дают молока, дети не спят, мужики болеют один за одним. Сельчане думают, что виной тому ты и твоя магия. Ждут объяснений, Аглая. Я сейчас к тебе с миром пришел, но если мы не договоримся, тогда говорить будем по-другому.

Ведьма глубоко затянулась и выдохнула дым прямо в серьёзное лицо кузнеца. Пахло скверно, но он промолчал.

— Эх вы, глупые люди. В мире творятся события куда страшнее, чем ваши сплетни. — закатила Аглая глаза. — Вы не внимательны и слепы, как котятаю. Стыдно за вас мне. Ваши бабы — дуры, дуют в уши своим мужикам небылицы. Не обращаюсь я в черную кошку, черт бы вас всех побрал, не ворую молоко по ночам. Я сама жажду поймать эту тварь, которая повадилась сюда ходить. Если ты умный, то мог бы заметить, что у меня для молока тоже корова в стойле стоит. На кой-хрен мне чужое? Мужики болеют по той причине, что бабы не дают продоху, а потом мучают своей опекой. Самосглазом занимаются, глупые селянки твои. Все пекутся чтобы вы не заболели, говорят «надень шапку, а то заболеешь» или «спину сейчас прихватит у тебя!». А дети не спят потому, что кикимора еще не легла. Ходит под окнами, стонет, зовет, мертвую детку оплакивает. Рассказать почему? Какая-то девка новорожденного на болотах скинула. Разберись в селе, кто ляльку рожал, а людям не показывал? Ее ко мне отправь. Мы сами решим этот вопрос, — ведьма сплюнула на пол и Петр был готов поклясться, что видел, как слюна вспенилась.

— А чего ты раньше не сказала обо всех этих причинах? — Спросил он.

Аглая глухо засмеялась. Оскалилась, как древняя дикая кошка и фыркнула. Всё в этих крестьянах да мастерах ведьму смешило. Не видят дальше своего носа ничего, а туда же — права качают. Отвернулись от старых богов, уверовали в новых и давай делить мир на белое и черное. Того и гляди, оттенки из мира живых совсем пропадут.

— Так вы не спрашивали. Нам ведьмам не стоит самим в ваши проблемы соваться. Но коль ты уже пришел, могу свою помощь предложить. Естественно с уговором. Интересно мое предложение?

Хитрый прищур бесцветных глаз выдавал сущность карги в полной мере. Ведьмы во всем найдут повод заключить уговор. Уж не хочет ли кого из нерожденных в услужение себе прибрать? Кузнецу такие дела не нравились. Он жил честную добрую жизнь, занимался своим ремеслом, семью тянул. Дочери приданное собирал, за женой ухаживал, за порядком в селе смотрел, багам подношения исправно приносил. Чего карга с него попросит? Не уж-то темное дело задумала?

— Излагай, Аглая. — кивнул кузнец. — Я подумаю.

— Я могу дать тебе травы, которая прогонит мужицкую хворь, бабью дурь и детские тревоги. Но взамен хочу тебя попросить об одной услуге. Слушай внимательно, хорошо? Я ведьма не молодая, как ты успел заметить. Осталось мне недолго. Может быть месяц, может быть год, но не долго. Так вот, мы умираем страшно, если не передаем свою силу другому. Так страшно, что даже обряд священника вашего не поможет перед кончиной. — женщина вновь втянула дым и на выдохе продолжила: — Моя сила — это страшная, тяжелая ноша. Я шестой носитель ведьминского дара, а это значит, что дар после моей смерти станет очень мощным. Нельзя его никому отдавать, понимаешь?

— И чего ты хочешь?

— Я хочу чтобы ты сделал все, чтобы когда я буду корчиться на смертном одре, кричать и ругать всех кругом, ты не позволил никому подойти ко мне. Обещай, что вокруг дома кругом просеешь соль и пригонишь пару ребят на девятый день разобрать надо мной крышу. Но в дом им заходить запрети строго настрого. Бабы пусть твои детей по темну дома закроют, уши заткнут и не суются на улицу, понял?

Петр согласился. Он был наслышан о ведьмах, которые готовятся помирать, но не ожидал, что именно ему предстоит стать исполнителем завещания одной из них. Деваться было некуда, ведь уговор — есть уговор. Аглая выполнила свою часть обязательств, в селе все наладилось, а в скором времени и Петру пришлось исполнять свое слово.

В жаркую июльскую ночь Аглая слегла. Она ослабла настолько, что ноги и руки не могли пошевелиться. Грудь у ведьмы сдавило дьявольскими силками, казалось, что сердце жалят тысячи пчел, а каждый вдох наполнен змеиным ядом.

Аглая впала в беспамятство. Взгляд ведьмы обезумел, глаза метались из угла в угол с мольбой встретить хоть кого-нибудь, чтобы сбросить со своего сердца тугие жгуты проклятия.

Ее колдовство не желало умирать вместе со старым телом. Оно давило, кусалось и жгло каждый сантиметр уставшего тела. Ведьма кричала от боли, словно загнанное в угол животное. Кляла всех, кто появлялся в размытых образах мыслей — и Петра, и собственную мать и даже бабку-покойницу, говорящую с ней на тонком плане.

В селе наступили самые жуткие ночи. Стоны и стенания, перемешивались с криками и проклятиями, а затем снова разделялись и следовали по очереди. Матери затыкали уши себе и детям, мужики старались делать вид, что им не страшно, а старики плотно закрывали ставни, зная приказ Петра. После захода солнца всем селянам запрещалось выходить из дома до тех пор, пока Аглая не скончается.

Таков был их уговор. Ведьма помогла разобраться с кикиморой, а Петр помогал ей прервать круг ведьминской заразы.

Он сидел у печи и сжимал кулаки до бела. Всё-таки Петр жалел Аглаю, но помочь был не в силах. Дал ведь слово, что позволит старухе умереть с чистой совестью. Его жена, славная мягкотелая Марья, уже не сдерживала слезы на печи и куталась в пуховое одеяло получше. Дочка, юная Настасья, молча сидела у ног отца. Девчонке едва исполнилось пятнадцать лет, но смелости в ней было гораздо гораздо больше чем у матери. Марья рыдала не от жалости к ведьме, а от страха. Крики Аглаи наводили на Марью ужас с которым она была не в силах справиться. Настасья же, в свою очередь, мысленно жалела старуху.

«Она же там совсем одна. Наверное, ей ужасно страшно сейчас. — думала Настасья. — Разве кто-то хочет уходить из этого мира один? Я бы точно не хотела».

Когда мать с отцом наконец уснули, Настасья еще не спала. Она лежала на кровати, прислушиваясь к крикам за закрытыми окнами. Страшные, жуткие и такие жалостливые, что сердце у девчонки замирало от сострадания. Если бы не отцовский запрет, она бы непременно что-нибудь сделала для этой женщины.

— Нельзя так мучиться, нельзя… — шептала Настасья.

— Воды! — крики ведьмы стали тише, более хриплыми и глухими. Ее голос значительно ослаб, — Господи боже, дайте мне воды! Пить… Я хочу пить…

Сердце Настасьи не выдержало. Она вскочила на ноги, словно ошпаренная кошка. Это неправильно! Нельзя заставлять так мучиться старуху, которая не раз помогала сельчанам. Она не заслужила к себе такой жестокости!

Девочка на цыпочках пробралась к двери, с усилием подняла дубовый засов и выбралась в сени. Движемая неведомой силой, она схватила ковш, набрала воды из бочки и босиком побежала к дому на окраине. Стараясь не расплескать ни капли, Настасья миновала церковь, дом пекаря и коровник. Мольбы ведьмы звучали в голове, будто ее собственные мысли. Оказавшись на месте, девочка на секунду помедлила. Настасья прислушалась. Из-за двери слышались прерывистые всхлипы и тихие стоны.

— Бабушка? — Позвала она.

— Уходи… — Ответила ослабевшая ведьма.

— Бабушка, я тебе воды принесла.

Настасья не послушалась Аглаи и решительно перешагнула через солевой круг.

Пробравшись в дом, девчонка застала ведьму в дурно пахнущей постели. Глаза старухи, обезумевшие и уставшие, покраснели и смотрели на гостью невидящим взглядом. Под ногтями виднелась стружка, содранная с краев кровати, а губы потрескались от сухости. Мрачные стены, увешанные сухими травами, давили на голову и мешали думать трезво.

— Бабушка, — Настасья осторожно подошла к истощенной старухе. — Открой рот.

Девушка поднесла ковш к губам Аглаи и принялась поить ведьму.

Старуха с жадностью выпила все без остатка, но не поняла, что вода закончилась. Сухие губы отчаянно хватали воздух. Настасья оглядела комнату в поиске источника воды и заметила кувшин. Тянуться до него было бы слишком далеко, нужно было подойти.

— Еще… — умоляюще прохрипела ведьма.

— Сейчас.

Настасья хотела было убрать ковш в сторону и пойти за кувшином, но Аглая не дала ей этого сделать. Старуха сжала своей костлявой ладонью запястье девочки и на миг ее взгляд прояснился. Их глаза встретились и Настасья почувствовала себя очень странно.

Голова на миг закружилась, но мысли неожиданным образом прояснились. Дочь кузнеца разглядела в бесцветных зрачках старухи свое отражение. Бледной тенью она возвышалась над каргой и будто ждала чего-то не в силах отпрянуть. Во взгляде старухи кружилось безвременье, тени и синий огонь сплетались в единое целое, вырисовывая образ новой ведьмы, призванной заменить старую. Настасье подумалось, что она становится старше. Все происходящее в мире вдруг стало таким понятным, мутное прояснилось, темное потеплело, а светлое стало слепить. Где-то далеко послышался легкий смех, напоминающий звон колокольчиков. За спиной промелькнула тень, но Настасья не шелохнулась. Тень ей не угрожала. Напротив, это она опасалась девчонку. И Настасья совершенно точно знала — страх сущности справедливый. Снова раздался смех.

«Это ветер в лесу играет, » — подумала девушка и рассмеялась следом.

Теперь она знала, как смеется легкий ветерок, знала, что в комнате витает запах розмарина и плакучего лишайника, которые притупляют боль. А в лесу живет нечто, готовое ей служить. Теперь Настасья знала куда больше, чем минуту назад и все это благодаря прикосновению Аглаи.

— Прости меня, девочка… — Выдохнула старуха, чувствуя, как ее силы перетекают в Настасью, и отступает прочь боль.

Но ей было не за что извиняться. Настасья еще не чувствовала себя так прекрасно, как в это мгновение. Ей открылись тайны семи поколений и кожа обрела небывалую чувствительность. Кончики пальцев покалывало от нетерпения, вдоль позвоночника пробежало заряженное магией тепло. Где-то в лесу заплясали тени, празднуя перерождение своей госпожи. Духи приветствовали молодую колдовку, трясли рогатыи головами и били копытами землю. Вороны взвились над лесом и устремились к дому с разобранной крышей.

— Теперь ты можешь уйти, бабушка, — повинуясь внутреннему порыву, Настасья погладила старуху по щеке, — Можешь идти.

Она вложила в свой жест всю нежность и сочувствие, которые смогла отыскать в себе. Никто не заслуживал такой мучительной смерти, никто. Аглая прожила долгую, полную разных событий жизнь и уходила так, как предписано ведьмам. Не важно, добрая ты или злая — всем суждено расплачиваться за свой дар. Смертное тело вместившее в себя дар Великой Матери должно было заплатить за благословение.

На кончиках пальцев Настасьи оставались годы воспоминаний Аглаи. Ладонью она вытягивала воспоминания, страхи, надежды и чаяния. Теперь Настасья знала о чем ведьма и отец договаривались в тот день. Знала, что Аглая сделала с той нерадивой девкой, утопившей младенца на болоте, знала о чем та договорилась с кикиморой и что предстоит делать ей самой…

— Бабушка, а как же я теперь…

— Ведьмы не уходят туда же, куда и люди. Мы остаемся в помощь нам подобным, — голос старухи совсем ослаб, — Просто позови меня, деточка. Я приду… позови и приду.

Старуха выдохнула в последний раз. Ее рука разжала запястье Настасьи, которой никогда больше не стать прежней, и рухнула на постель. В хате вдруг стало пусто и тихо. Настасья шмыгнула носом, утерла скупую слезу и сложила руки старухи крест на крест.

Петр нашел дочь сидящей на крыльце покосившегося дома в рассветный час. Звенящая тишина за её спиной напугала кузнеца гораздо меньше, чем изменившийся взгляд дочери. Она смотрела сквозь пространство и время, будто теперь ей известно всё на свете. Над домом кружили вороны, а у ног Настасьи сидел черный кот.

— Здравствуй, папа, — мягко улыбнулась она, но от этой улыбки Петра бросило в дрожь. Кот безразлично посмотрел на кузнеца и потерся о ногу дочери.

— Что с Аглаей? — обреченно спросил Петр.

— Бабушка ушла, — пожала плечами Настасья, — с ней всё хорошо. Она освободилась.

— Ты касалась ведьмы?

Взгляд говорил громче слов. Бесцветный взор устремился навстречу глазам Петра и ему всё стало ясно, как Ладный день. Не уследил, не уберег! Данное слово не сдержал!

— Настасья, — чуть не плача шептал кузнец, — что же ты наделала, моя девочка! Как же ты теперь будешь с этим жить?

— Ещё десять лет, папенька, — приободрила она, — целых десять лет ещё буду жить.

— А что потом? — в ужасе прошептал он.

— А потом придет мое время. Но поверь, я не пожалею ни о едином своем решении.

Петр в ужасе отшатнулся назад. Дочь смотрела на него глазами старухи и буднечно говорила страшные вещи, будто они обсуждали погоду. Что же с ней произошло? Еще вчера Настасья была его дочерью! Теплой и нежной девочкой, а теперь? Могильный холод овевал ее с ног до головы.

Жуткий кот протяжно мяукнул и шмыгнул под крыльцо.

— Пойдем домой, — попросил Петр.

— Теперь мой дом здесь, — улыбнулась Настасья, — на границе мира живых и мертвых.

Петр открыл было рот, но Настасья подняла руку и тихо предупредила:

— Прошу, не спрашивай того, о чем ты не хочешь знать, папа.

— Моя дочь — Яга, верно? — надломился голос и кузнец опустил голову.

— Да, папа, седьмая приемница ведьминого дара по счету.

Настасья улыбнулась, а Петр заплакал. Горькие слезы о перечеркнутом женском счастье его дочери смачивали выгоревшие от жара печи щеки. Не стать его девочке матерью, не выйти замуж за хорошего мужчину и не состариться в окружении любящих родственников. Теперь ее удел — служить обоим мирам и отказаться от мирских радостей. Теперь его девочка стала еще одной подручной Мары, обреченной на одиночество и изгнание, как и дитя этой богини. Не этого он хотел для родной дочери! Не этого!

Настасья обняла отца — понимала его чувства и горести, но была с его бедой не согласна. О своей судьбе она была другого мнения. И пусть дар предвещал ей смерть через десять лет, за это время она встретит того с кем будет счастливой, но об этом отцу знать не стоит. Ее любовь ждет свою судьбу за Темным лесом, утесами и отвесными скалами, там, где бушует ледяное море.

— Не переживай, папа, — ободрила Настасья отца, — у тебя будет еще две дочери. А меня отпусти.