Настоящий

Внутри салона новенького Porsche 911 Turbo S царила та особенная тишина, которую создают идеальная аэродинамика и толстые стекла. Из динамиков акустики Burmester лился мягкий, тягучий блюз — Джо Бонамасса, ничего лишнего, только плотный гитарный звук, идеально совпадающий с ритмом ночной Москвы и внутренним состоянием самого Богдана.

Он вел машину расслабленно, придерживая руль, обшитый алькантарой, всего двумя пальцами. В грудных мышцах и плечах разливался жар — приятный, тяжелый свинец, который бывает только после по-настоящему хорошей тренировки. Сегодня в закрытом клубе он пожал сто сорок, 15 безупречных повторов. Чисто, уверенно, без лишней суеты. Богдан чуть заметно улыбнулся своему отражению в темном стекле. Завтра любой обычный мужчина его возраста после такого веса не смог бы даже натянуть пиджак без глухого стона. Но в мире Богдана боль была лишь опцией, которую легко отключить.

Завтра ровно в десять утра в его пентхаус поднимется Антон — элитный спортивный физиотерапевт. Он расстелет свежие полотенца на стационарном массажном столе, который Богдан распорядился поставить в одной из гостевых спален и за час профессионально разомнет каждую забившуюся мышцу. А потом персональный водитель отвезет Богдана в «ВипМедЭксперт» — закрытую клинику на Рублевке, где после сеанса в криокамере и капельницы с пептидами от сегодняшней усталости не останется и следа. Жизнь на этом уровне вообще лишена физического дискомфорта — деньги работают как идеальная смазка для любых шестеренок.

Богдан бросил ленивый взгляд в зеркало заднего вида. Там, в потоке Садового кольца, нервно перестраиваясь из ряда в ряд и мигая матричными фарами, дергался агрессивный силуэт. Это был Глеб, его сосед по этажу и подземному паркингу. Вчера вечером Глеб с видом победителя Ле-Мана припарковал на их подземном паркинге новенький Porsche 911 GT3 RS. Широкий, с гигантским карбоновым антикрылом и каркасом безопасности в салоне. Глеб тогда нарочито долго не глушил ревущий мотор, многозначительно поглядывая на Богдана, всем своим видом показывая, кто теперь на парковке хищник. Он постоянно пытался что-то доказать, вел какую-то невидимую войну за статус главного самца в их элитном ЖК. Богдан же ни с кем не воевал. Он просто сделал пару звонков нужным людям в обход всех официальных дилеров и листов ожидания. И уже сегодня забрал ключи от лимитированной версии Turbo S — Exclusive Series.

Машина обошлась ему в сумму, за которую среднестатистическая семья выплачивала бы кредит по самой божеской ставке до конца своих дней. Тремя поколениями. Но для Богдана это были просто цифры на счете, легко конвертируемые в нужное впечатление. И сегодня он утер нос соседу дважды: сначала играючи обошел его в зале, повесив на штангу победные десять килограммов сверху, а теперь вот — на дороге.

В зеркале было видно, как Глеб отчаянно давит на газ, пытаясь догнать его до светофора. Богдан не чувствовал злорадства. Ему вообще была чужда мелкая, ядовитая зависть. Он просто привык быть первым. Это был естественный порядок вещей. Богдан чуть сильнее перенес вес на правую ногу. Оппозитный двигатель за спиной ответил низким, сытым рыком, кресло мягко обняло спину, и машина с пугающей легкостью бросилась вперед, оставляя потуги Глеба где-то далеко позади, в красной зоне его тахометра и уязвленного эго.

Мимо проносились огни дорогих ресторанов и витрины бутиков. Богдан подумал о жене. Вика сейчас была в Швейцарии, в Chenot Palace — там, где жены олигархов и уставшие бизнесмены неделями пьют овощные соки по цене коллекционного вина, гуляя вдоль Фирвальдштетского озера. Вика не работала ни дня в своей жизни, но всегда держала руку на пульсе светской «гонки вооружений». Богдан иронично усмехнулся: когда она вернется и увидит, что муж пересел на новый спорткар, ему придется тут же заказывать для нее свежую модель какого-нибудь премиального итальянского внедорожника. Жена не потерпит превосходства. Но это Богдана не раздражало — скорее, забавляло. Еще одна статья расходов, еще одна галочка в списке атрибутов красивой жизни.

Как и грядущая покупка виллы в Марбелье. Места хватит всем — и детям, и родителям, если те захотят приехать.

Кстати, о детях. Они сейчас в Черногории, в закрытом лагере «Adriatic Elite» для детей топ-менеджеров. По местному времени у них как раз должна была закончиться тренировка по керлингу на искусственном льду. Надо не забыть набрать их после душа.

Впереди показались знакомые, строгие контуры ЖК «Дворянство». Кованая ограда, охрана, вышколенная до автоматизма, теплый свет фонарей, отражающийся в панорамном остеклении фасадов. Богдан сбросил скорость. Внутри разливалось чувство глубокого, спокойного удовлетворения. Ему сорок пять лет. Он на пике формы, на пике своих возможностей. Мир лежал перед ним, как послушный механизм, которым он научился виртуозно управлять. Тяжелые ворота подземного паркинга ЖК «Дворянство» плавно и совершенно бесшумно поползли вверх, распознав электронную метку. Богдан спустился по отапливаемому пандусу в залитое ровным неоновым светом царство идеального климат-контроля. Шины мягко шуршали по полированному эпоксидному покрытию, на котором управляющая компания не допускала появления ни единого пятнышка масла или пыли.

Он направил свой «Порш» на персональное, вдвое расширенное VIP-место. Рядом, отражая лампы глубоким глянцем двухцветного кузова, покорно ждал своего часа Mercedes-Maybach S 680. Это был идеальный сухопутный крейсер с массажными креслами и глухой тонировкой — статус уже не позволяет регулярно садиться за руль самостоятельно. Чаще нужно просто раствориться на заднем сиденье во время важных телефонных переговоров.

Впрочем, это были далеко не единственные машины в семье. На соседних слотах отдыхал белоснежный спортивный внедорожник Вики, а чуть в стороне, в тени массивной бетонной колонны, стоял неприметный черный Toyota Land Cruiser 100. Подарок отца, его первый автомобиль. Отец прививал любовь к Статусу с молодости. Богдан не садился за его руль уже много лет — машина безнадежно устарела и совершенно не вписывалась в текущий имидж, но он так и не смог заставить себя ее продать. Он продолжал ежемесячно оплачивать для нее отдельное, баснословно дорогое парковочное место, словно отдавая дань уважения.

Заглушив двигатель, Богдан достал телефон. Набрал номер.

— Да, Богдан Георгиевич, — тут же, после первого гудка, отозвался бодрый голос водителя.

— Миша, добрый вечер, — тон Богдана был абсолютно спокойным и даже дружелюбным. Он никогда не срывался на персонал — это был удел закомплексованных нуворишей, а он находился на совершенно ином уровне самоконтроля. — Завтра план такой. В десять ко мне поднимается Антон, мне нужно спину и грудные мышцы в порядок привести после зала. Так что ты будь внизу, наготове, часам к одиннадцати… тридцати, пожалуй. Поедем на «Майбахе» в «ВипМедЭксперт», капельницу поставим, криокапсулу, все дела. Восстановиться.

— Понял вас, Богдан Георгиевич. Машина будет подана минута в минуту. Доброй ночи.

Богдан нажал отбой и вышел из салона. Воздух на парковке, пропущенный через многоступенчатую систему фильтрации, был свежим и прохладным. Никаких выхлопных газов, только едва уловимый аромат озона.

Шагая к сверкающему мрамором лифтовому холлу, он вновь вернулся мыслями к грядущей покупке виллы в Марбелье. Первая линия у моря, собственный спуск к воде, пять этажей белоснежного камня. Можно будет вывозить на всё лето родителей, Екатерину Павловну и Георгия Александровича, чтобы они наслаждались морским бризом на просторных террасах. Пусть видят, что их уроки жизни не прошли зря. Сын уже давно превзошел родителей, есть немало поводов для гордости (и это при том, что родители и сами были не последние люди в столице).

Двери лифта бесшумно разъехались. Богдан шагнул в кабину, обшитую панелями из корня ореха и натуральной кожей, и приложил магнитную карту к считывателю. Загорелась мягкая подсветка кнопки тридцатого этажа. Лифт плавно тронулся с места, унося его на самый верх. Богдан прикрыл глаза, предвкушая, как сейчас зайдет в свой пустой, идеально убранный горничной пентхаус, нальет стакан воды со льдом и выйдет на огромную террасу, чтобы посмотреть на расстеленную у его ног, сияющую огнями столицу. Он был на самой вершине.

И вдруг что-то пошло не так.

Сначала пропал звук. Легкое, убаюкивающее гудение лифтовой шахты просто выключилось, словно кто-то невидимой рукой выдернул шнур из розетки. Богдан удивленно открыл глаза, но зрение почему-то подвело — углы кабины начали странно размываться, будто бы лифт летел с огромной скоростью. Никакой боли не было. Ни жгучего спазма, ни удушья. Вместо этого появилось странное, непреодолимое чувство стремительного падения. Его натренированные ноги вдруг стали ватными, невесомыми. Возникло абсолютно реальное, осязаемое ощущение, будто он прямо в своем дорогом костюме с размаху падает спиной назад в глубокую, ледяную воду. Эта невидимая толща мгновенно сомкнулась над головой, заполняя всё существо не холодом, а абсолютной, звенящей пустотой.

Богдан попытался протянуть руку к панели управления, чтобы нажать хромированную кнопку экстренного вызова, но послушное и быстрое на реакцию тело ему изменило. Рука так и осталась висеть в пространстве, словно чужая, растворяясь в стремительно угасающем сознании.

***

Но темнота была недолгой и вскоре Богдан как будто «вынырнул». Однако окружения он не узнал.

Удушающая, звенящая пустота отступила, резко сменившись непривычно густым, настоящим запахом сырой хвои, прелой осенней листвы и влажной земли. Довольно резкий контраст ароматов после элитного освежителя воздуха в лифте. Богдан моргнул, фокусируя зрение. Он стоял на лесной опушке. Первое, что резануло сознание — это ощущение плотной ткани на плечах и стягивающего живот жилета. Он опустил взгляд и с удивлением обнаружил на себе свой безупречный, сшитый на заказ шерстяной костюм-тройку. Какого черта? Зачем он влез в него после тяжелой тренировки, если собирался ехать домой? Впрочем, в голове тут же всплыл спокойный, назидательный голос отца: «Статусу нужно соответствовать всегда, Богдан. В любой ситуации ты должен выглядеть так, чтобы с тобой хотели иметь дело». Видимо, эта установка вшилась в подкорку настолько глубоко, что тело сработало на автомате.

Где-то впереди, над кронами вековых сосен, сизой змейкой вился дымок. Богдан глубоко вдохнул прохладный лесной воздух и уверенно зашагал в ту сторону. Мозг, привыкший оперативно решать кризисные задачи любой сложности, лихорадочно перебирал варианты. Похищение ради выкупа? Абсурд. Его никто не связал, не накачал седативными средствами до состояния овоща, не бросил в подвал (или багажник), да и охрана в ЖК сработала бы. Сон, галлюцинация? Исключено. Тело Богдана было дрессировано годами, потерять сознание или «отключиться» от перенапряжения он не мог. Да он никогда и не видел таких осязаемых, детальных снов.

Что ж. Богдан поправил манжеты с платиновыми запонками. Язык у него подвешен правильно, он привык продавливать свои условия и мог бы договориться хоть с самим чертом. Посмотрим, кто кого.

Однако, пробираясь сквозь заросли, Богдан сам не заметил, как его мысли начали плавно менять русло. Внутренний жесткий переговорщик постепенно замолкал, уступая место странному, давно забытому созерцательному спокойствию. Он старался аккуратно отводить колючие ветки, чтобы не повредить дорогущую итальянскую ткань костюма, но при этом вдруг начал обращать внимание на то, как преломляется свет в каплях росы на паутине. Как мягко прогибается под элитными кожаными туфлями влажный, пружинистый мох. Как глубоко дышится в этой тишине.

Деревья расступились, открывая вид на просторную, залитую солнцем поляну. В центре возвышался крепкий бревенчатый дом. Не какая-то временная охотничья хибара, а добротный, поставленный на века сруб. Основная, массивная дубовая дверь вела на первый этаж, а сбоку к стене лепилась узкая, но надежная деревянная лесенка с перилами, уходящая наверх, к двери мансарды.

Взгляд Богдана, привыкший цепляться за детали и оценивать качество активов, невольно отметил, как здесь всё устроено. Всё окружение было грубоватым — неотесанное дерево, массивные венцы, тяжелые засовы, — но сделано на совесть. Чуть поодаль от дома стоял отдельный сарайчик. Его дверь была распахнута настежь, и косые солнечные лучи освещали идеальный порядок внутри: топоры, пилы и прочий инструмент аккуратно висели на крючках и лежали на полках, каждый на своем законном месте. Сразу было видно — здесь живет педантичный хозяин.

Возле самого дома, на крепко сколоченной деревянной скамейке, сидел человек. Это был пожилой мужчина, скорее даже старик. На нем был надет классический стеганый ватник — и только глядя на него, Богдан окончательно осознал, насколько по-осеннему зябко было на улице, — старые, выцветшие камуфляжные штаны и черные резиновые галоши. На голове старика красовалась лыжная шапочка с вышитым логотипом «Сочи 2014».

Дед, казалось, совершенно не обращал внимания на появление из леса незваного гостя в костюме за десятки тысяч долларов. Он сидел, чуть сгорбившись, и сосредоточенно, выверенными движениями стругал ножом-финкой какую-то замысловатую фигурку из небольшого деревянного брусочка. Под его ногами уже набралась приличная горка светлой стружки.

Старик, наконец, оторвался от своей деревяшки и поднял на незваного гостя цепкий взгляд. Из-под кустистых бровей брызнула откровенная насмешка.

— О, какие люди в наших краях, — голос у Деда оказался скрипучим, но бодрым. — На пикник, мил человек, собрался? Или к королеве на чай? Погодка-то нынче не для итальянской шерсти.

Богдан, мгновенно включив привычный режим светской пикировки, сдержанно улыбнулся:

— Помещик прибыл. В дальние угодья. С ревизией.

Дед коротко, крякающе хмыкнул. Он неспеша перехватил финку, ловким, привычным движением вогнал ее лезвием вперед в потертые кожаные ножны на поясе и кряхтя поднялся с лавки. Окинув Богдана долгим, оценивающим взглядом с ног до головы, старик вдруг как-то странно, сочувственно покачал головой.

— Богдан, — представился мужчина, ожидая от собеседника того же.

Но старик молчал. Он лишь стоял, засунув загрубевшие руки в карманы ватника, и хитро щурился.

— Знаете, с вашей стороны было бы не лишним тоже представиться, — чуть более сухо добавил Богдан.

— А что, — в голосе старика снова заиграла обычная для него ехидная шутливость, — разве не узнаешь меня?

Богдан внимательно всмотрелся в морщинистое, обветренное лицо, в эти лукавые глаза в паутинке морщин, и уверенно качнул головой. Нет, таких колоритных персонажей в его окружении не водилось.

— Ну, раз не узнаешь, — вздохнул старик, — тогда зови старой рухлядью. Не ошибешься.

— Это было бы просто невежливо с моей стороны, — парировал Богдан. — Буду называть вас Дед. Или Дедушка. Договорились?

Дед удовлетворенно кивнул, его губы тронула озорная, прячущаяся в усах улыбка.

— Дед так Дед. Ну, пошли, что ли, господин ревизор. Раз уж судьба нас тут свела, покажу тебе, что к чему в моем хозяйстве.

Он тяжело ступил на крыльцо и толкнул массивную дверь первого этажа. Внутри пахло сухими травами, нагретым деревом и едва уловимо — ружейной смазкой. Богдан перешагнул порог и огляделся.

Это была классическая, но на удивление добротная и чистая изба. Большую часть пространства занимала беленая печь. Рядом примостился деревянный топчан, на котором лежала уже порядком сбившаяся, но чистая перина в цветастом чехле. По центру стоял массивный стол из гладко отесанного, покрытого лаком дерева, по бокам — крепкие скамейки. На столе гордо возвышался пузатый медный самовар. На стенах висели полки с простой керамической посудой, на широком подоконнике урчал старенький радиоприемник, а над дверью крест-накрест висели два отличных, ухоженных двуствольных ружья.

В углу приютился небольшой верстачок с аккуратно разложенным инструментом для мелких работ, рядом — уютное плетеное кресло, в котором лежал клетчатый плед. Отдельного внимания Богдана удостоились книжные полки: они были буквально забиты классикой, энциклопедиями и какими-то справочниками.

Дед подошел к массивному кольцу в полу и приоткрыл тяжелую крышку люка, откуда пахнуло холодом.

— Погреб тут у меня. Но туда нам опосля успеется, — сказал он, захлопывая крышку. — Пошли наверх.

Они вышли на улицу и поднялись по узкой деревянной лесенке. Дед отворил дверь в мансарду. Здесь было на удивление уютно. На дощатом полу лежал классический советский ковер с геометрическими узорами — такие Богдан видел только в далеком детстве. У стены стояла полноценная кровать с еще одной пышной периной, рядом — шкаф для белья и небольшой журнальный столик, на котором лежала раскрытая книга. У чисто вымытого окна был установлен настоящий линзовый телескоп, направленный куда‑то в небо. За окном стремительно нёсся широкий ручей, журча и пенясь на гладких камнях. Вода переливалась на солнце — живая, неугомонная.

Вдруг Дед театрально хлопнул себя ладонью по лбу.

— Эка я оплошал! Надо ж господина помещика подобающе обрядить, а то посинеешь тут.

Он распахнул дверцы шкафа и принялся выкладывать на кровать вещи: чистый, еще пахнущий сундуком ватник, плотные камуфляжные штаны, кроличью ушанку с потускневшей советской кокардой, тельняшку и, наконец, пару блестящих галош, внутрь которых были вставлены короткие валенки.

Богдан хмыкнул, глядя на этот набор дачника-экстремала, но спорить не стал. На улице было по-осеннему прохладно. Парадокс: ведь всего пару часов назад в Москве был теплый июльский вечер.

Он начал снимать пиджак и расстегивать сорочку. Дед и не подумал отвернуться. Он прислонился к косяку и с усмешкой наблюдал, как Богдан переодевается, демонстрируя рельефную, просушенную мускулатуру.

— Да-а, — протянул старик. — Судя по фигуре, ты, мил человек, любовь-то свою больше к железкам в спортзале проявляешь, чем к прекрасному полу.

Богдан про себя рассмеялся. А ведь Дед, сам того не зная, попал в самую точку. Если сложить часы, которые он проводил в элитном фитнес-клубе, и сравнить их с тем временем, что он уделял жене и молодой любовнице (которую, откровенно говоря, он завел исключительно потому, что статус обязывал — у всех его партнеров были такие), то штанга выигрывала с разгромным счетом.

Натянув тельняшку и влезши в камуфляж, Богдан почувствовал себя странно… комфортно. Ничего не жало, не нужно было держать осанку, боясь помять ткань.

— Ну что, — спросил Дед, — не против чайку с мятой выпить? Да сухари с вареньем погрызть?

Желудок Богдана ответил красноречивым урчанием. Он неожиданно для себя понял, что зверски голоден.

Они вернулись на первый этаж. Дед по-хозяйски взялся за самовар. Снял крышку, долил воды из ведра. Затем открыл печную заслонку, подцепил кочергой несколько тлеющих, красных углей и закинул их прямо в жаровню — внутреннюю трубу самовара. Сверху бросил горсть сухих сосновых шишек. Надел вытяжную трубу-удлинитель, соединив самовар с печным дымоходом, и тот тут же утробно загудел, раздувая жар. По избе поплыл терпкий аромат дымка и сосновой смолы. Пока вода закипала, Дед достал из кармана трубку. Неспешно, с явным удовольствием, он набрал из кисета щепотку темного табака, аккуратно умял его в чаше большим пальцем. Чиркнул спичкой и, причмокивая, сделал несколько коротких затяжек. Над трубкой поднялся сизый, сладковатый дым.

Они сидели за столом. Дед курил, рассказывая какие-то отвлеченные истории про повадки лесного зверья и про то, как в этом году рано пожелтела кора, а Богдан просто слушал, чувствуя, как его отпускает напряжение последних лет. Когда самовар закипел, Дед разлил по пузатым кружкам заварку, щедро добавил сушеной перечной мяты и кипятка. Выставил на стол вазочку с малиновым вареньем, тарелку с сухарями и баранками.

Богдан, который последние годы маниакально следил за питанием и считал каждый грамм углеводов, вдруг поймал себя на том, что с жадностью макает жесткий сухарь в горячий чай и с хрустом его съедает. Это было божественно вкусно.

Но вместе с сытостью навалилась чудовищная, свинцовая усталость. Глаза начали слипаться.

— Дед…, а где тут прилечь можно? — спросил Богдан, подавляя зевок.

Старик вынул трубку изо рта и прищурился:

— А разве такие серьезные, успешные люди спят днем? Время — деньги, Бодя! Упустишь же выгоду.

Богдану стало даже немного неловко.

— Обычно нет, — виновато ответил он. — Но, учитывая обстоятельства… думаю, графиком и привычками сегодня можно пренебречь.

— То-то же, — усмехнулся старик. — Мансарда в твоем полном распоряжении.

Допив чай и прихватив с собой еще одну баранку, Богдан тяжело поднялся по лестнице. В мансарде было тихо, только за окном убаюкивающе журчал ручей. Дед, оказывается, успел расстелить постель — откинул край лоскутного одеяла, взбил пышную подушку.

Богдан скинул ватник и галоши, забрался на кровать и утонул в мягкой, пахнущей свежим бельем перине. Он даже не успел подумать о том, что будет делать завтра. Сон накрыл его мгновенно, словно кто-то просто щелкнул выключателем.

***

Пробуждение было странным. Богдан привык вскакивать по первому звонку будильника, с ясной головой и четким планом на день, но сейчас он вынырнул из сна глубоко затемно, совершенно дезориентированный во времени. Судя по всему, он проспал беспробудно весь день и половину вечера. Разбудил его запах. Сквозь щели в дощатом полу мансарды пробивался настолько густой, аппетитный аромат жареного, что желудок Богдана мгновенно свело судорогой от голода (хотя перед сном выпил чаю с баранками и сухарями). Пахло жареной картошкой, лесными грибами и — совершенно отчетливо — шкварками из хорошего сала.

Богдан поежился от ночной прохлады. Он быстро накинул поверх тельняшки выданный Дедом ватник, влез в галоши и, скрипя ступенями деревянной лестницы, поспешил к столу. В избе было тепло от печи и светло от керосиновой лампы. Дед как раз снимал с печной плиты здоровенную, черную от времени чугунную сковороду, в которой яростно шкварчала золотистая картошка вперемешку с крупно нарезанными грибами и прозрачными ломтиками сала.

Богдан замер на пороге. В голове невольно всплыл образ Виктории. Жена маниакально следила за его рационом. Последние несколько лет он был обязан присылать ей в мессенджер фотографии своих обедов из ресторанов. Поначалу Богдан принимал это за трогательную заботу о его здоровье, пока Вика однажды не объяснила: для нее категорически недопустимо появиться в свете с мужчиной, у которого намечается пузико. Это было «не статусно». Муж должен был выглядеть как идеальный греческий бог, под стать ее безупречному, вылепленному хирургами лицу и телу. И Богдан тогда легко с этим согласился — ведь статус действительно нужно было поддерживать во всем.

Дед, словно прочитав его мысли, вдруг крякнул, взял со стола вторую тарелку, которую явно приготовил для гостя, и демонстративно убрал ее на полку.

— Да-а, бизнес-ланчей с авокадо не держим, господин ревизор, — шутливо развел руками старик. — Извиняй. Тебе такое нельзя, не по чину.

Богдан, слегка смутившись от того, насколько точно старик попал в его внутренние размышления, шагнул к столу:

— В данной ситуации, Дед, выбирать не приходится.

— Ну зачем же себя так мучить? — продолжал иронизировать старик. — Это ж сплошные углеводы да холестерин. Вредная, нездоровая пища!

Хитро подмигнув, Дед откинул крышку люка и скрылся в погребе. Через минуту он вылез обратно, держа в руках запотевшую стеклянную бутылку с криво наклеенной самопальной этикеткой «Вольновка. 40°» и пузатую банку с солеными огурцами, переложенными укропными зонтиками и чесноком.

Богдан тяжело опустился на деревянную скамью.

— Дедушка, — с искренним уважением в голосе попросил он. — Накорми меня, пожалуйста, этой картошкой. Я обещаю, что позже сполна расплачусь за постой и угощение.

Дед усмехнулся, услышав про «расплачусь», но ничего не сказал. Он вернул тарелку Богдана на стол, с грохотом поставил перед ним классический граненый стакан и щедро плеснул туда кристально чистой жидкости, от которой по избе тут же поплыл приятный, травяной дух. Богдан понял: это проверка. В его кругу пили только выдержанный односолодовый виски, цедя его по капле. Но здесь были другие правила. Он молча подцепил вилкой хрустящий, пупырчатый огурец из банки. Затем взял граненый стакан и одним махом, не поморщившись, опрокинул в себя обжигающую «Вольновку». Жидкость прокатилась по пищеводу горячим комком и взорвалась в желудке приятным теплом. Богдан с хрустом откусил огурец, а затем отправил в рот огромную порцию обжигающей картошки с грибами.

Это было потрясающе вкусно. Вкуснее любого трюфельного ризотто в мишленовских ресторанах.

Ужинали они в тишине, лишь стучали вилки о чугунную сковороду. За окном окончательно стемнело.

— Сегодня в ночь на ручей пойдем, купаться, — неожиданно нарушил молчание Дед, вытирая усы полотенцем. — Самое время. Осеннее равноденствие, вода сегодня особенная, подземные ключи всю силу земле отдают.

Богдан поперхнулся.

— Дед, ты серьезно? На улице холодно, вода ледяная. Мы же сляжем с воспалением легких!

— После сегодняшней воды заболеть невозможно, — отрезал старик. — Очищает она. Да и сила в ней сейчас бурлит.

— У тебя баня-то хоть есть, чтобы потом согреться? — с надеждой спросил Богдан.

— Баня есть, да до нее пройтись немного нужно, — отмахнулся Дед. — Но она нам сегодня не понадобится, поверь моему слову.

Богдану оставалось только вздохнуть. На стене висели причудливые, вырезанные из дерева часы. Вместо привычных цифр на циферблате красовались знаки зодиака. Когда минутная стрелка подобралась к верхней отметке, маленькая дверца над циферблатом открылась, оттуда выскочила деревянная сова и гулко, механически проухала ровно двенадцать раз. Дед, занимающийся в это время своей привычной забавой — резьбой по дереву, отложил нож и скомандовал:

— Пора.

Они вышли в густую, прохладную лесную ночь. Спустившись к ручью, Дед расстелил на пожухлой траве жесткую тканую дерюжку. Не раздумывая ни секунды, он скинул с себя всю одежду и по скользким камням уверенно спустился в воду, направляясь к глубокому запрудному месту, где ручей делал изгиб, образуя темный, спокойный омут. Богдан поежился на холодном ветру. Поколебавшись, он резонно рассудил: раз уж древнего старика не хватил инфаркт от ледяной воды, то его тренированное сердце точно выдержит. Он быстро разделся, оставшись только в премиальных боксерах от Tom Ford. Ступни обожгло холодом камней, икроножные мышцы предательски свело предчувствием судороги. Богдан зажмурился и почти бегом бросился в темную воду вслед за Дедом. Он приготовился к обжигающему ледяному удару, но вместо этого с изумлением распахнул глаза. Вода в омуте была теплой! Настоящей, согревающей, словно в хорошем подогретом бассейне.

Дед, уверенно держащийся на воде, довольно ухмыльнулся, заметив вытянувшееся лицо гостя.

— Удивился? — хмыкнул старик. — Здесь ручей смешивается с глубинным тёплым источником. Место тут хитрое. И глубокое, страсть! Я сколько раз нырял, дна так и не достал.

Богдан с невероятным удовольствием окунулся с головой. Напряжение, копившееся годами, растворялось в этой теплой, мягкой воде. Он плавал в ночном лесном омуте, глядя на яркие, колючие звезды сквозь кроны деревьев, и чувствовал себя абсолютно, кристально живым. Вдоволь накупавшись, они пулей выскочили на берег. Ночной воздух теперь казался бодрящим. Дед кинул ему большое, пушистое полотенце. Они быстро растерлись, впрыгнули в галоши и почти бегом пустились к дому, навстречу теплу от натопленной печи.

В избе Богдан почувствовал, что от перепада температур и переполняющей его энергии ему стало по-настоящему жарко.

— А вот теперь, — удовлетворенно констатировал Дед, глядя на раскрасневшегося Богдана, — надо бы чайку с малиной выпить. Чтоб жар сбалансировать.

Самовар поспел удивительно быстро. Через десять минут они уже сидели за столом. Богдан пил горячий чай с густым малиновым вареньем, с хрустом ломая сладкие баранки. На часах был час ночи. Он живо представил себе искаженное от ужаса лицо Виктории, если бы она увидела, как ее «греческий бог» ночью уплетает мучные изделия после сковородки жареной картошки на сале, и совершенно искренне, широко улыбнулся.Пожелав Деду доброй ночи, Богдан поднялся к себе в мансарду. Стоило его голове коснуться мягкой подушки, как он мгновенно, без единой мысли, провалился в глубокий, исцеляющий сон.

***

Утро ворвалось в сон Богдана не деликатной вибрацией смартфона и не плавной мелодией системы «умный дом», а пронзительным, режущим слух криком петуха.

«Ку-ка-ре-ку!» — раздалось так звонко, что Богдан резко сел на кровати, протирая глаза. И как он вчера умудрился не заметить, что у старика есть живность? Выбравшись из-под теплого одеяла, он накинул ватник и спустился по лестнице во двор. Утро было по-осеннему колким, воздух казался хрустальным. Посреди двора стоял Дед — по пояс голый, энергично растирающий покрасневшую грудь жестким полотенцем. Для своих лет старик выглядел пугающе крепким и жилистым.

— С добрым утром, барин! — хмыкнул Дед. — Рукомойник за домом. Держи. — Он кинул Богдану чистое, пахнущее хозяйственным мылом махровое полотенце.

Обойдя бревенчатый сруб, Богдан наткнулся на странную, архаичную конструкцию: к стволу сосны был прибит жестяной бачок. Человек, привыкший к сенсорным смесителям итальянских брендов и огромным тропическим душам, с минуту озадаченно крутил устройство, пытаясь найти вентиль, рычаг или хотя бы кнопку. Наконец, он случайно задел ладонью металлический язычок снизу, и на руки плеснула обжигающе холодная вода.

Фыркая и отдуваясь, Богдан кое-как умылся. Вытирая лицо, он огляделся. Неподалеку обнаружился добротный, крепко сколоченный курятник. Вокруг него деловито копошились в земле шесть упитанных несушек, а руководил процессом тот самый горластый петух с роскошным красно-золотым оперением, выступающий вперед с такой важностью, будто он здесь владелец всего. Богдан живо представил лица своих детей. Двенадцатилетняя Лина и четырнадцатилетний Ярослав видели живую курицу разве что на иллюстрациях в учебнике биологии в своей элитной частной школе. В реальности же они сталкивались с птицей исключительно в виде идеального фермерского филе су-вид или диетических паровых котлеток, приготовленных личным поваром. Если бы дети сейчас увидели своего обычно безупречного отца, который стоит полуголый посреди тайги, умывается из жестянки, а под ногами у него кудахчут куры… Богдан невольно усмехнулся абсурдности этой картины.

Завтракали они плотно. Дед подал прямо в чугунной сковороде шипящую глазунью с яркими, оранжевыми желтками, нарезал толстыми ломтями свежий белый хлеб, выставил розетку с вареньем и налил крепкого чая.

— Дед, а почему у тебя птица забором не огорожена? — спросил Богдан, макая мякиш в горячий желток.

— Так они ж не дурные, из своего дома бежать, — философски пожал плечами старик, прихлебывая чай. — Погуляют тут по опушке, червяков поклюют, да и возвращаются засветло на насест. Зачем им забор?

После завтрака Дед велел одеваться теплее. Он выдал Богдану тяжелый кожаный патронташ и классическое двуствольное ружье — вертикалку ТОЗ-34. Сам старик вооружился старенькой, но любовно ухоженной курковой «Тулкой» и объявил, что они идут на охоту. Богдан уверенно переломил ружье, проверил стволы и щелкнул механизмом. Ему было приятно показать, что он не совсем белоручка.

— Я, Дед, раньше стендовой стрельбой увлекался, — в его голосе проскользнула легкая гордость профессионала. — Так что с ружьем разберусь без проблем. Жаль только, времени на это не осталось. Ездить на стрельбища далеко, да и более важные дела, знаешь ли, вытеснили эти увлечения.

Дед одобрительно, без привычной издевки хмыкнул:

— Ну, слава богу. Хоть что-то ты, Бодя, делать умеешь.

Они шли по лесу около часа. Под ногами мягко пружинил мох, пахло прелой листвой и сыростью. Вдруг Дед резко поднял руку, призывая к тишине. Они бесшумно подкрались к поросшему мхом огромному валуну и осторожно выглянули из-за него. В низине, на залитой солнцем поляне, возилась свора молодых волков. Подросшие щенки беспечно дурачились, кувыркались в траве, бодались и в шутку покусывали друг друга за уши.

Дед придвинулся к самому уху Богдана и зашептал:

— Я сейчас их с другой стороны обойду. Как свистну — запрыгивай на камень, стреляй в небо и вставай в боевую позу. Понял?

— В какую еще боевую позу? — опешил Богдан, но старик уже бесшумной тенью растворился в зарослях.

Минут пять стояла напряженная тишина. Богдан чувствовал, как под тельняшкой колотится сердце. И вдруг раздался резкий, заливистый свист. Богдан, повинуясь приказу, вскочил на валун. Вскинул ТОЗ-34 стволами в зенит и нажал на спусковой крючок. Бах! Отдача привычно толкнула в плечо, в воздухе повис едкий запах пороха. Богдан широко расставил ноги, направил стволы вперед и постарался сделать лицо максимально свирепым — в его понимании так должна была выглядеть загадочная «боевая поза». Тут же, с другой стороны, раздался второй ружейный выстрел.

Волчата в панике брызнули в разные стороны, но тут же из кустов на поляну бесшумно выскочила крупная, матерая волчица. Она оскалилась, шерсть на загривке встала дыбом. Мать, судя по всему.

И тут из-за деревьев вышел Дед. Ружье покоилось на ремне за спиной. Старик упер руки в бока и начал… отчитывать зверя.

— Ах ты ж зараза серая! — разнесся по лесу его возмущенный голос. — Ты почему за своими отпрысками не следишь?! Они опять повадились к моему двору шастать, за моими курями! Благо Гера, петух мой, умный уродился — как почует опасность, сразу дурех в курятник загоняет, сам на крышу вскакивает и орет дурниной, чтоб я с ружьем выбежал! А если б не он? Что мне потом, одни перышки по двору собирать? Не стыдно? Мать называется!

Богдан стоял на камне, забыв опустить ружье. Волчица замерла. Она внимательно посмотрела на Деда, затем виновато понурила крупную голову. Издав короткий, извиняющийся рык, она дала команду своему выводку, и вся стая мгновенно скрылась в лесной тени, будто растворившись в воздухе.

Дед удовлетворенно кивнул и подошел к валуну.

— Дед… — севшим голосом выдавил Богдан. — Как это так? Мы же с ними на одной поляне были, они могли из нас двоих фарш сделать! Почему они ушли?

— А чего им нас рвать? — пожал плечами старик. — Мы ж с ней давние знакомцы. Я ей регулярно такие внушения делаю. Обычно моих бесед ей на неделю хватает, чтоб молодняк свой от двора гонять. А сегодня вон как удачно вышло — она нас двоих увидала, да ты еще бабахнул знатно. Глядишь, эффект недели на две продержится. Но потом она опять отвлечется, как обычно, и эти балбесы снова к моим курам полезут.

Богдан спрыгнул с камня, чувствуя, как реальность окончательно расходится по швам.

— Дед, это ерунда какая-то. Ты волчице нотации читал!

— Ерунда, Бодя, у тебя в голове, — беззлобно отозвался старик, закидывая ружье на плечо. — А в жизни договориться с кем угодно можно, даже со зверем.

Ведя такие странные, ломающие все привычные шаблоны разговоры, они неспешно направились в сторону дома. В какой-то момент Дед уверенно свернул с тропы, и вскоре деревья расступились, открывая вид на поразительно ухоженный яблоневый сад. Старик уверенно направился к густому кусту лещины, вытащил из-под него спрятанную плетеную корзину и принялся собирать с земли крупные, налитые соком яблоки, источающие медовый аромат.

— Вот, высадил давеча три рядка антоновки, — с гордостью похлопал Дед по стволу ближайшего дерева. — А они, умницы, год через год меня таким урожаем потчуют. На всю зиму хватает.

Богдан, принимая из рук старика тяжелую, доверху наполненную корзину, огляделся.

— Слушай, Дед, а почему ты сад так далеко от дома разбил? Ходить же далеко. У тебя там поляна огромная.

— Эх, городская твоя душа, — снисходительно вздохнул старик. — У дома-то ручей, низина. Там грунтовые воды аккурат под поверхностью стоят. Яблоня сырости в ногах не терпит, корни махом сгниют. А здесь — пригорочек, суглинок хороший, дренаж естественный. Для корневой системы самое раздолье, вот они и плодят на радость мне.

С корзиной антоновки они немного отклонились от утреннего маршрута и вскоре вышли к бане, о которой Дед упоминал вчера. Строение было небольшим, но, как и всё в хозяйстве старика, основательным и крепким. К бане примыкало уютное крылечко, на котором стоял массивный стол и два тяжелых дубовых стула. Чуть в стороне виднелся глубокий, выложенный камнем колодец, а за самой баней шумел ручей — здесь его русло становилось раза в два шире, чем у избы, образуя удобную заводь.

— А баня почему на отшибе? — снова включил внутреннего логиста Богдан. — Разве не удобнее, когда всё под рукой, в одном дворе?

— Это вы там, в своих муравейниках бетонных, привыкли друг у друга на головах в потемках ютиться, каждый квадратный метр экономить, — усмехнулся Дед. — А нормальному человеку размах нужен! Да и пройтись по лесу до бани да после нее — это ж для здоровья чистый мед.

Старик кивнул на сложенные у стены оцинкованные ведра:

— Давай-ка, ревизор, бери ведра да таскай воду из ручья. Наполняй шайки деревянные да бак на печи для горячей воды. Затопить надобно, вечер близко.

Пока Богдан, пыхтя, таскал ледяную воду в деревянные лохани-шайки и вместительный металлический бак, Дед ловко сложил в топке березовые дрова и запалил огонь. Загудело пламя, потянуло вкусным дымком. Старик прикрыл дверцу, и они направились обратно к дому.

Богдан то и дело оглядывался назад.

— Слушай, а оставлять растопленную печь без присмотра — это нормально? Вдруг пожар вспыхнет? Дерево кругом.

— Если кладка печная по уму сделана, кирпич к кирпичу, труба целая, а дверка плотно прилегает — ничего не случится, — успокоил его Дед. — Баня суеты не любит. Пока мы туда-сюда сходим да подготовимся, она как раз ровным, мягким жаром дойдет.

Вернувшись в избу и повесив ружья на привычное место над дверью, Дед первым делом подошел к старому кованому сундуку, что стоял у кровати. Покопавшись внутри, он извлек и торжественно вручил Богдану чистое белье: классические хлопковые кальсоны и нательную рубаху приятного сливочного цвета.

Богдан недоуменно повертел вещи в руках.

— А трусы?

— Те тряпочки, в которых ты вчера в ручей прыгал? — Дед искренне расхохотался. — Смех один, а не порты! Мужику, Бодя, в свободном белье ходить надобно. Чтоб ничего не перетягивало, кровь не стопорило и «хозяйству» мужскому дышать давало. Так что приобщайся к правильной жизни.

Возражать было бесполезно. Взяв стопку чистых махровых полотенец, они вновь выдвинулись к ручью. Перед уходом Дед достал из погреба запотевшую трехлитровую банку темного домашнего кваса. Богдан попробовал прямо из банки — квас оказался настолько ядреным, резким и хлебным, что прошиб до слез.

В парилке было уютно. Сухой, легкий жар прогревал мышцы до самых костей. Лежа на верхнем полке и вдыхая аромат березовых веников, Богдан вдруг вспомнил детство.

— Знаешь, Дед, меня в школе друг как-то в гости позвал, — заговорил Богдан, глядя в потемневший деревянный потолок. — У его родителей был хороший по тем меркам коттедж за городом, но баня стояла старая, рубленая, топилась по-черному. Дымом пахло, стены в копоти… А мне так понравилось! Там был какой-то первобытный, настоящий дух. Я приехал домой, рассказал отцу с восторгом. А он…

Богдан грустно усмехнулся.

— Отец тогда посмеялся надо мной. Сказал, что баня по-черному — это для крестьян и простолюдинов. Объяснил, что нормальные, успешные люди моются в элитных термальных комплексах. Или, на худой конец, ставят дома финскую сауну с отделкой из канадского кедра и блоками из гималайской соли. С тех пор я в настоящей бане и не был.

Дед ничего не ответил, только молча плеснул ковшом на раскаленные камни, обдав обоих облаком густого, ласкового пара. Спустя час, распаренные до красной кожи, они сидели на крылечке бани, плотно закутавшись в толстые халаты. Солнце медленно садилось за верхушки сосен, окрашивая небо в невероятные багровые и золотые тона. Богдан пил ледяной, кусающий язык квас из деревянной кружки и слушал, как мерно и успокаивающе журчит вода в ручье. В голове было абсолютно, кристально пусто — ни мыслей о сделках, ни тревог о статусе.

— Ну, пора одеваться да до хаты топать, — нарушил тишину Дед, поднимаясь со стула.

Богдан зашел в предбанник и начал собирать вещи. Камуфляжные брюки, тельняшка, рубашка… Трусов от Tom Ford нигде не было. Он перетряхнул все полотенца, заглянул под лавку. Пусто.

— Дед, ты мои вещи не перекладывал? — крикнул он в окно.

— Не видал я ничего, — невозмутимо отозвался старик снаружи.

Богдан вышел на крыльцо и посмотрел Деду прямо в глаза.

— Куда ты трусы дел, признавайся.

Дед хитро прищурился, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки.

— Эх, Бодя. Не цепляйся ты за вещи. Тем более за исподнее! Ты примерь кальсоны-то, не упрямься.

Богдан обреченно вздохнул, вернулся в предбанник и натянул кальсоны со сливочной нательной рубахой. И вдруг с удивлением понял: Дед был абсолютно прав. Мягкая, натуральная ткань свободно облегала распаренное тело, нигде не давила, не впивалась резинками и создавала невероятное ощущение комфорта и домашнего тепла. Это было непривычно, но потрясающе удобно.

Накинув сверху ватник, Богдан вышел на улицу. Дед, окинув его одобрительным взглядом, кивнул, и в сгущающихся сумерках они неспешно зашагали в сторону дома.

Вечером, когда за окном сгустилась непроглядная таежная тьма, они сидели в избе и чинно распивали остывающий чай с баранками. В печи уютно потрескивали дрова, отбрасывая на бревенчатые стены теплые, пляшущие тени.

Богдан сидел за столом, облаченный в просторную рубаху и кальсоны. Дед же устроился за своим небольшим верстаком в углу. Надев на нос потертые очки с дужками, обмотанными синей изолентой, старик сосредоточенно орудовал финкой, срезая тонкие стружки с очередного деревянного брусочка. Пока что в куске дерева не угадывались даже контуры будущей фигуры, но движения Деда были точными и уверенными.

Поймав на себе заинтересованный взгляд гостя, старик не отрываясь от работы пояснил:

— Это я, Бодя, чтоб моторику на старости лет не растерять. Пальцы-то деревенеют, а так — и суставам польза, и глазу радость. Вон, посмотри на подоконнике.

Богдан обернулся. Широкий деревянный подоконник представлял собой настоящую выставку миниатюрного зодчества. Там стояли искусно вырезанные фигурки волков с оскаленными мордами, гордо выпятивший грудь деревянный петух Гера, несколько гладких, будто отлитых, а не выструганных ложек и детализированный бревенчатый домик. Но среди этого традиционного отшельнического великолепия взгляд Богдана мгновенно зацепился за одну вещь, которая совершенно выбивалась из общего ряда.

Это была фигурка современного мотоцикла, стоящего на откинутой подножке. Мощная рама, зубастые колеса для езды по бездорожью, широкий руль — всё было вырезано с маниакальной, анатомической точностью.

Богдан аккуратно взял мотоцикл двумя пальцами, подошел к верстаку и молча показал фигурку Деду.

— Да знаю я, что у меня там стоит, чего ты мне ее в лицо тычешь? — с добродушной иронией проворчал старик, даже не подняв глаз от своего бруска.

— Дед, — Богдан покрутил фигурку в свете керосиновой лампы. — Волки, избы, ложки — это я понимаю. Но откуда здесь кроссовый мотоцикл? Он же вообще как будто из другой вселенной. Почему именно он?

Старик тяжело вздохнул. Он убрал финку в ножны, достал свою трубку и неспешно её набил. Раскурив табак, он взял в руки веник, аккуратно смел скопившуюся стружку в совок и отправил в печь.

— Пошли со мной, ревизор, — бросил он, накидывая на плечи ватник.

Они вышли в прохладную, звенящую ночь. Дед уверенно зашагал к тому самому сарайчику с инструментами, идеальный порядок в котором Богдан приметил еще в первый день. Старик обошел строение сбоку и скрылся в крошечной, едва заметной пристройке. Послышался металлический лязг, затем Дед будто с силой дернул пусковой трос. Др-р-р-р! Тишину тайги разорвал резкий, сухой треск запускаемого двигателя.

Богдан удивленно заглянул за угол и увидел, как Дед уверенно регулирует заслонку на небольшом, но современном бензиновом генераторе.

— Дед, ты даешь! — перекрикивая шум мотора, воскликнул Богдан. — А я-то думал, ты тут совсем отшельником живешь, при лучине, без грамма электроники!

— С чего бы это? — усмехнулся старик в усы. — Я ж не сектант какой. У хорошего хозяина инструмент должен быть под любую задачу в достатке. Заходи давай.

Они шагнули в сарай, под крышей которого теперь ярко горела обычная лампа накаливания. В этом свете Богдан увидел то, что ускользнуло от него тогда днем: на стеллажах, помимо топоров и рубанков, покоились мощная бензопила «Штиль», новенький электролобзик, углошлифовальная машина и хорошая ударная дрель. Но главное было впереди. Дед подошел к дальней стене и сдвинул в сторону широкую дощатую створку, разделявшую сарай на две части.

Богдан замер, перестав дышать. В скрытой части сарая, тускло поблескивая металлом и пластиком в свете лампочки, стоял настоящий, полноразмерный мотоцикл. И не какой-нибудь ржавый советский «Урал», а легендарная Honda Africa Twin 750 в классической расцветке. Это был тяжелый, мощный и абсолютно неубиваемый туристический эндуро — машина, на которой можно было с одинаковым комфортом и уверенностью месить лесную грязь, перескакивать через бревна или лететь по трассе с пассажиром за спиной. Мотоцикл выглядел ухоженным, готовым сорваться с места по первому требованию. Богдан медленно подошел к байку и провел ладонью по холодному, гладкому бензобаку. Под пальцами дрогнула давно забытая, задавленная струна.

— Я ведь всё детство и юность о таком мечтал… — голос Богдана вдруг сел, потеряв свою фирменную «директорскую» уверенность. — До дрожи в коленках. Клеил плакаты над кроватью, журналы собирал.

Он обернулся к Деду. В глазах 45-летнего состоявшегося мужчины на секунду мелькнула обида подростка.

— А мать с отцом всегда говорили, что на двух колесах ездит только всякая шпана, маргиналы, бездельники-байкеры да бедные студенты, которым на машину не хватило. Это было «не нашего круга». И на мое восемнадцатилетие… отец просто взял и подогнал мне новенький, черный Ленд Крузер 100. Сказал: «Ты пойдешь далеко, сын. И ездить ты должен на статусном автомобиле, чтобы тебя сразу воспринимали всерьез. А ерундой про мотоциклы голову себе не забивай больше». Я тогда улыбался, жал ему руку…, а внутри всё оборвалось.

Дед слушал его молча, опираясь на дверной косяк. В его прищуренных глазах не было ни осуждения, ни жалости — только глубокое понимание.

— Вот как… — старик хмыкнул и кивнул на тяжелую, шипованную покрышку «Хонды». — Ну ничего. Завтра как раз для этой «ерунды» серьезное дело найдется. Пойдем, ревизор.

Дед щелкнул тумблером на генераторе. Мотор чихнул и заглох, лампочка под потолком сарая погасла, погрузив всё во тьму. Они вернулись в протопленную избу и молча допили остывший чай. Богдан чувствовал себя опустошенным, но странно умиротворенным. Словно нарыв, который болел почти тридцать лет, наконец-то прорвало. Перед тем как отправить гостя наверх, Дед подошел к книжной полке, снял с нее толстый, потрепанный том и протянул Богдану. Это оказались «Отверженные» Виктора Гюго.

— Держи. Чтобы перед сном дурными мыслями голову не греть, — напутствовал старик.

Сам он устроился в своем плетеном кресле поближе к керосиновой лампе, накинул на колени плед и с тихим шорохом открыл свой томик. Под мерный стук ходиков на стене и уютный запах печного дыма вечер плавно перетек в глубокую, спокойную ночь.

***

Утро выдалось зябким, с густым белесым туманом, цепляющимся за верхушки сосен. Спустившись с мансарды, Богдан поежился.

— Одевайся теплее, ревизор, — скомандовал Дед, вынося из дома толстый шерстяной свитер грубой вязки и плотную телогрейку. — На двух колесах ветер кости быстро выстуживает. Это тебе не климат-контроль в салоне.

Богдан послушно натянул на себя слои одежды, чувствуя себя немного неповоротливым, но зато надежно защищенным от холода. Они направились к сараю. Дед выкатил тяжелый мотоцикл на улицу. Под утренним блеклым светом он казался еще массивнее. С деловитой неспешностью старик открутил щуп на правой крышке картера, протер его чистой тряпицей, вставил обратно и удовлетворенно кивнул — уровень масла был в норме. Затем он достал из угла тяжелую металлическую канистру, навинтил на горловину гибкий гофрированный носик и принялся заливать бензин в бак. Воздух мгновенно наполнился резким, химическим, но каким-то невероятно будоражащим запахом топлива.

— Держи кофры, — Дед протянул Богдану два увесистых алюминиевых ящика.

Они вместе закрепили их на боковых дугах мотоцикла. Металлические замки щелкнули с глухим, надежным звуком. Богдан отряхнул руки и вдруг с сомнением посмотрел на узкое, вытянутое сиденье.

— Дед, постой. А мы что, вдвоем на нем поедем? Прямо по лесу?

— А ты думал, я тебе такси бизнес-класса следом пущу? — усмехнулся старик, закидывая ногу через седло. — Садись давай. И держись крепче, если жить охота.

Богдан неуклюже взгромоздился сзади. Под ним утробно рявкнул и завибрировал V-образный двигатель. Старик выжал сцепление, щелкнул передачей, и тяжелый байк мощно рванул вперед. Первые десять минут Богдан сидел, вцепившись в куртку Деда так, что у него побелели костяшки пальцев. Тайга неслась навстречу стеной стволов и веток. А Дед, казалось, поймал кураж. Вместо того чтобы ехать по ровной тропе, он внезапно начал лихачить: закладывал мотоцикл в крутые виражи, играючи лавируя между вековыми соснами, перегазовывал на кочках, заставляя подвеску отрабатывать прыжки. Богдана бросало из стороны в сторону, адреналин бил в кровь коктейлем из животного ужаса и щенячьего восторга. Это было опаснее любых переговоров и круче любых американских горок.

Вдруг наперерез им, прямо из кустов, выскочили вчерашние знакомцы — стая молодых волков. Дед даже не подумал сбросить газ. Он лишь убрал левую руку с руля и погрозил серым хулиганам огромным кулаком. Волки, прижав уши, мгновенно растворились в подлеске, уступая дорогу ревущему железному зверю.

Вскоре лес расступился, и они выскочили к подножию невероятно крутого, лысого холма. Богдан сглотнул: уклон был таким, что казалось — стоит начать движение вверх, и они просто опрокинутся назад, а следом их настигнет и мотоцикл. Но Дед лишь сильнее выкрутил ручку газа. Байк недовольно рыкнул, заднее зубастое колесо на секунду шлифануло влажную землю, раскидав комья грязи, а затем «Африка» уверенно, с тракторной тягой, потянула их на самую вершину.

На вершине холма открывался потрясающий вид на бескрайнее зеленое море тайги. А на самой кромке стояла пасека — десяток добротно сколоченных деревянных ульев.

Дед заглушил мотор и принялся за дело. Он разжег дымарь, пустив по ветру клубы густого, сизого дыма, успокаивая пчел. Богдан активно помогал: подавал рамки, счищал воск. Воздух густо пах дымом, прополисом и одуряюще сладким, терпким осенним медом. Они аккуратно вырезали тяжелые, истекающие янтарем соты, укладывали их в специальные пластиковые контейнеры, привезенные Дедом, и бережно паковали в боковые кофры мотоцикла. Дед сказал, что весь поздний мед выбирать не следует, нужно оставить пчелам на зимовку.

Когда всё было закончено, Богдан потянулся, разминая уставшую спину. И тут Дед, защелкнув последний кофр, вдруг отошел от мотоцикла и бросил Богдану ключи.

— Твоя очередь, ревизор. Обратно нас повезешь.

Богдан поймал ключи, и его сердце ухнуло куда-то в желудок.

— Дед, ты с ума сошел? — голос дрогнул. — Я же никогда… и не сидел на мотоцикле, тем более таком! Я уроню его, мы разобьемся, весь мед по лесу размажем!

— Мед — дело наживное, — спокойно отрезал старик. — А вот страх свой ты должен тут оставить. Садись.

Богдан, чувствуя, как деревенеют ноги, перекинул ногу через высокое седло. Мотоцикл качнулся, показавшись неподъемным монолитом. Дед подошел вплотную и заговорил четко, по-деловому, без грамма иронии:

— Слушай сюда и запоминай. Пока стоишь — он тяжелый. Как тронешься — станет легким, как велосипед. Справа красный тумблер — зажигание. Жми стартер.

Богдан нажал кнопку. Мотор ожил, отзываясь приятной вибрацией.

— Левая рука — сцепление. Выжимай до упора, — инструктировал Дед. — Левая нога — коробка. Щелкай вниз, до щелчка. Это первая. Все остальные будут наверх. Правая рука — передний тормоз, с ним аккуратно. Задний под правой ногой — в лесу используй его, чтобы чуть осаживать скорость. Главное, Бодя: здесь V-twin. У него тяга на низах дурная. Тебе не надо крутить газ до визга. Чуть приоткрыл ручку — и пла-а-авно, по миллиметру, отпускай сцепление. Он сам поедет.

Дед тяжело уселся сзади, заставив подвеску просесть.

— И главное: не смотри под колесо. Смотри туда, куда хочешь приехать. Давай.

Богдан сглотнул. Он чуть добавил газа и начал медленно отпускать тугой рычаг сцепления. В какой-то момент обороты упали, мотоцикл дернулся, но Богдан успел поймать баланс. Они тронулись. Обратная дорога показалась Богдану вечностью. Время растянулось, превратившись в густую смолу. Он физически ощущал каждый корень, каждый камень под колесами. Пот заливал глаза, руки затекли от мертвой хватки на руле, но постепенно, километр за километром, к нему приходило ощущение машины. Подвеска «Африки» прощала ошибки, глотая ямы, а мотор послушно вытягивал их из грязи. Страх ушел. На его место пришло пьянящее, абсолютно чистое чувство контроля и свободы.

Уже на подъезде к дому, расслабившись, Богдан решил пошалить. Почувствовав себя настоящим гонщиком, он перед крутым поворотом слишком резко крутанул ручку газа. Заднее колесо мгновенно сорвалось в занос на влажной опавшей листве. Тяжелый мотоцикл вильнул, переднее колесо подломилось, и они неумолимо полетели прямо в толстый ствол вековой сосны. Время замедлилось. Вместо паники сработали невесть откуда взявшиеся инстинкты: Богдан резко сбросил газ, инстинктивно выжал сцепление, отсекая тягу, и, используя всю свою силу, выровнял руль, буквально выдернув мотоцикл из заноса в полуметре от грубой сосновой коры.

Байк выровнялся и послушно выкатился на поляну перед домом. Богдан ударил по тормозам, заглушил мотор и тяжело задышал, ожидая, что Дед сейчас покроет его трехэтажным матом. Но старик лишь слез с сиденья, снял шапку и оглушительно, раскатисто расхохотался. Он хлопнул Богдана по плечу так, что тот едва не слетел с седла.

— Вот это по-нашему! Вот это хватка! — одобрительно гаркнул Дед. — Ошибся, но не обделался, сам байк поймал! Красавец, ревизор! Мужик!

Богдан слез с мотоцикла. Его колени мелко тряслись, но внутри всё пело от гордости, какой он не испытывал даже после удачной многомиллионной сделки. Пока Дед разгружал кофры с медом в погреб, Богдан добыл в сарае чистую ветошь. И там, в сгущающихся сумерках, успешный столичный бизнесмен, забыв об усталости, долго и любовно, своими собственными руками оттирал пыль и грязь с теплого бензобака и хромированных деталей мотоцикла, чувствуя невероятное, глубокое умиротворение.

***

Дни слились в единый, непрерывный поток, измеряемый не квартальными отчетами, графиками встреч и котировками акций, а восходами солнца, криком петуха и мерным стуком ходиков на стене. С момента странного, необъяснимого появления Богдана на лесной опушке прошло уже больше недели. Время здесь текло иначе — густо, насыщенно, но совершенно без суеты. Жизнь состояла из простых, понятных и кристально честных физических действий, каждое из которых приносило мгновенный, осязаемый результат. Бывало, Богдан начинал унывать, скучая по семье, — что было для него не свойственно. Но Дед тут же находил ему новое занятие.

Одним туманным утром зоркий петух Гера снова поднял отчаянный гвалт, загнав своих несушек в курятник. Богдан с Дедом выскочили на крыльцо и увидели знакомую картину: из-за кустов за двором плотоядно наблюдали торчащие серые уши. Дед, даже не взяв ружье, вышел на поляну и снова устроил разнос подоспевшей мамаше-волчице. В этот раз зрелище было почти комичным: матерый хищник, понурив голову, медленно пятился назад в подлесок. Волчица забавно, прерывисто мотала крупной головой, всем своим видом показывая: «Да не знала я, Дед, не углядела за оболтусами, клянусь, больше не пущу!». Богдан, глядя на эту сюрреалистичную пантомиму, смеялся до слез.

Они много работали. Из обрезков строганых досок сколотили полдюжины добротных скворечников и развесили их на деревьях вокруг поляны. Богдан с удивлением замечал, как его руки, последние двадцать лет державшие только ручку «Паркер» и руль дорогого авто, быстро начинают навёрстывать упущенное и уверенно забивают гвозди.

Из собранной в яблоневом саду антоновки они варили на жаркой печи терпкий компот и густое, янтарное яблочное варенье. Изба наполнилась сумасшедшим, сладким ароматом осени и уюта. Когда выдался по-летнему теплый, залитый щедрым солнцем день, они затеяли генеральную уборку: выбивали на улице тяжелые ковры, драили полы свежей колодезной водой, а потом, разгоряченные и грязные, с криками и плеском купались в ледяной воде ручья, после опускаясь в теплый источник, смывая с себя трудовой пот.

Были и чисто мужские, суровые занятия. На рассвете они брали в руки тяжелые косы, и Дед учил Богдана правильно отбивать лезвие, держать спину и ловить ритм, чтобы коса сама «пела» в утренней росе, оставляя за собой ровные, дурманящие валки скошенной травы. Днем в сарае они вдумчиво и неспешно обслуживали «Африку Твин»: меняли масло, проверяли натяжку цепи, чистили фильтры.

А долгими вечерами, когда на тайгу опускалась тьма, Дед доставал латунные гильзы, банки с порохом «Сокол», капсюли и мешочки с дробью. Под тусклым светом керосиновой лампы он учил Богдана самостоятельно снаряжать патроны 12 калибра — к ружью. Это был невероятно медитативный, требующий предельной точности процесс: аккуратно отмерить серый порошок на крошечных аптекарских весах, плотно забить войлочный пыж, засыпать дробь и завальцевать край. В такие моменты повисала глубокая, сосредоточенная тишина, в которой слова были просто не нужны.

Наблюдая за стариком в эти дни, Богдан ловил себя на поразительной мысли. Дед менялся прямо на глазах. Из ворчливого, колючего отшельника, встретившего его ехидными шутками, он превращался в светлого, радушного хозяина. Старик словно помолодел лет на десять: его спина выпрямилась, в глазах зажегся озорной, молодой блеск, а морщины немного разгладились. Он всё чаще смеялся и относился к Богдану уже не как к случайному городскому гостю, а с невероятной, почти забытой Богданом отеческой теплотой — так, как относятся к самому родному человеку, который долго блуждал, но наконец-то вернулся домой. И сам Богдан чувствовал то же самое. Толстая, непробиваемая бетонная корка статуса, престижа и вечной конкуренции, сковывавшая его долгие годы, истончилась и осыпалась сухой пылью. Здесь, среди запахов яблочного варенья, оружейной смазки и скошенной травы, он был просто Богданом. И, пожалуй, впервые в своей взрослой жизни он был абсолютно умиротворен.

***

Был тихий, пасмурный полдень. Они с Дедом сидели в избе. Старик привычно возился с деревяшкой у верстака, а Богдан устроился за столом, тщательно протирая промасленной ветошью замки на кофрах от мотоцикла. За окном мерно шумел ручей, в печи уютно потрескивали поленья. Эта идиллия стала для Богдана настолько привычной, что его прошлая жизнь казалась лишь далеким, не очень реалистичным сном.

Внезапно тишину разрезал резкий треск.

Старенький радиоприемник на широком подоконнике, который все эти дни служил просто элементом интерьера и не издавал ни звука, вдруг зашипел. Сквозь густые помехи и статику начало пробиваться чье-то дыхание. А затем раздался голос.

— Пап… папочка, пожалуйста…

Богдан замер. Ветошь выпала из его рук на пол. Это был голос Лины. Его дочери. Голос был искажен помехами, но Богдан узнал бы эти интонации из миллиона других. Девочка захлебывалась слезами, ее слова тонули во всхлипах.

— Лина, ну не надо… Он бы расстроился, если бы увидел, что ты так плачешь, — сквозь шипение динамика пробился второй голос. Срывающийся, ломающийся подростковый бас, отчаянно пытающийся звучать по-мужски твердо. Ярослав. Сын.

— Я не могу, Ярик! Я хочу к нему!

Богдан вскочил из-за стола так резко, что тяжелая скамья с грохотом отлетела назад. Он бросился к подоконнику, схватился за радиоприемник. Его руки тряслись. Он начал крутить пластиковые ручки настройки, пытаться нажать какие-то кнопки.

— Лина! Ярик! Я здесь! — крикнул он прямо в пыльную решетку динамика. — Я тут! Где вы?!

Ответом ему было лишь белое шипение и далекий, приглушенный плач детей. Богдан обернулся к Деду. В его глазах плескался чистый, первобытный ужас и полное непонимание происходящего.

— Дед, что это за чертовщина?! — голос Богдана сорвался на хрип. — Откуда? Это что, скрытые микрофоны? Чья-то больная шутка? Запись? Трансляция?

Дед не повел и бровью. Он медленно отложил финку, положил на верстак недорезанную фигурку и снял очки. В его взгляде не было ни ехидства, ни привычной лукавинки. Только тяжелая, бездонная печаль.

— Оставь ручки, Богдан. Не крути, — тихо сказал старик. — Это тебе не «Европа Плюс» и не радио «Маяк».

— Но это мои дети! — Богдан ударил кулаком по подоконнику. — Я их слышу! А Вику нет! Если это розыгрыш или похищение, почему жена не выходит на связь?!

Дед тяжело вздохнул и подошел к столу.

— Потому что этот приемник ловит только одну частоту, ревизор. Искренность. Чистую, ничем не прикрытую любовь и настоящую скорбь.

Богдан непонимающе заморгал.

— Твоя Вика сейчас, скорее всего, сидит в черном брендовом платье, держит идеальную осанку перед камерами или юристами и думает, как с минимумом хлопот принять все имущество: счета, квартиры, дачи, машины, — спокойно произнес Дед. — Она с тобой ради статуса была, ты же сам это всегда знал. Ей не о чем сюда вещать. У нее нет говечи в душе. А вот дети… Дети тебя любят. Несмотря на то, что ты из них таких же пластиковых манекенов пытался вылепить. Для них ты просто папка. Которого больше нет.

Богдан отшатнулся от радиоприемника, словно тот ударил его током. Дышать стало физически больно.

— В смысле… «больше нет»? Дед, ты что несешь?

Старик подошел вплотную и положил свою тяжелую, шершавую ладонь на плечо Богдана.

— Девятый день сегодня, Богдан. Девять дней с тех пор, как твой собственный мотор остановился.

Дед с грустью посмотрел на широкую, мускулистую грудь гостя.

— Ты думал, что за деньги купил себе бессмертие? Что элитные спортивные физиотерапевты, капельницы с пептидами и криокамеры обманут физиологию? Сто сорок килограммов от груди, пятнадцать безупречных повторов. И всё ради чего? Чтобы соседу утереть нос? Гордыня это, Бодя. Обычная, глупая человеческая гордыня, только в другой обертке. Оно там, в лифте, пока ты на свой тридцатый этаж ехал и о вилле в Марбелье мечтал, взяло и остановилось, тебя не спросив. Сердце твое. Несмотря на целый штат врачей, дорогие процедуры и регулярные обследования. Так бывает. Гонка окончена. И провожают только дети тебя сегодня. По-настоящему провожают.

Радиоприемник за спиной Богдана издал последний долгий всхлип и сухо щелкнул, окончательно погрузившись в глухую, звенящую тишину. Лес за окном, казалось, тоже замер, ожидая.

***

Богдан не спускался с мансарды, казалось, целую вечность. Время здесь потеряло свою плотность и больше не измерялось ничем. Он просто лежал на спине, глядя в дощатый потолок, и методично, безжалостно препарировал собственную жизнь. Он думал о жене, с которой они виртуозно играли на публику роль идеальной семьи, хотя на деле между ними давно пролегла ледяная пустыня фальши. Думал о детях. С пугающей, болезненной ясностью Богдан осознал, что вкладывал в них не отцовскую любовь, а деньги и свои собственные амбиции, пытаясь вылепить из них таких же холодных, статусных манекенов. Думал о друзьях и родителях, чьих голосов не услышал в том радиоприемнике. Ему не хотелось ни спать, ни есть. Казалось, само осознание собственной смерти окончательно избавило его от физиологических потребностей. От него остался лишь чистый, обнаженный разум.

Однако снизу, с первого этажа, доносились совершенно живые, уютные бытовые звуки. Жизнь Деда отнюдь не прервалась: мерно скрипели половицы, сухо щелкали дрова, утробно гудел раздуваемый самовар.

В голове Богдана пульсировал только один незакрытый вопрос. Если он мертв, то почему оказался именно здесь? Кто такой этот Дед и почему Богдан не блуждал невидимым духом по своей бывшей квартире в Москве, чтобы хоть напоследок посмотреть на детей? За этим ответом он и решил выйти. Богдан поднялся с кровати, с удивлением отметив, что долгое оцепенение не оставило в теле ни малейшей слабости, и спустился по скрипучей лестнице.

Дед ждал его за столом. В загрубевших руках старика лихо и привычно летал нож-финка, снимая последние, тончайшие стружки с очередной деревянной фигурки. Сдув оставшиеся стружки, Дед полюбовался своей работой и, наконец, перевел на гостя смеющийся, лукавый взгляд.

— Ну вот, явился. Уже дело, — одобрительно кивнул старик. — Чайку будешь?

— Мне уже давно нет нужды ни в питье, ни в еде, Дед, — глухо, лишенным красок голосом ответил Богдан. — Мертвым это ни к чему.

— Это пока ты сам так для себя решил, — философски отозвался старик, пряча финку в кожаный чехол. — Захочешь — и потребность появится.

Богдан отмахнулся от этих слов, как от назойливой осенней мухи. Упершись руками в стол, он посмотрел старику прямо в глаза.

— Кто ты такой есть? И почему я попал именно сюда?

Дед тяжело вздохнул и накрыл деревянную фигурку платком.

— А я ведь не просто так тебя в первый день спросил, «не узнаешь ли ты меня». Не узнал. Потому что в зеркало ты привык смотреть только на свой дорогой костюм да на накачанные плечи. Я — это твоя душа. Твоя истинная, человеческая суть.

Богдан замер, отказываясь верить услышанному.

— Бывает так, ревизор, что человек живет, а душа его в чулан заперта, — неспешно продолжил Дед. — Пока твое тело упивалось роскошью, статусом, признанием, пока ты скупал лимитированные машины и доказывал всем вокруг, что ты самый лучший, я принимал на себя всё твое внутреннее омертвение. Твое тело оставалось лощеным, как с обложки журнала, а я — твоя суть — старел, покрывался морщинами, задыхаясь в этой золотой клетке.

Старик обвел рукой крепкие бревенчатые стены избы.

— Ведь не зря же всё, что ты здесь увидел, не вызвало у тебя отторжения. Колка дров, баня, запах картошки на сале, тяжелый мотоцикл в грязи и остальное… Это всё то, чего ты на самом деле хотел. То, что было по-настоящему близко твоей душе. Но ты это отринул ради того, чтобы «соответствовать». А я остался здесь. Выстроил этот мир из твоих забытых, искренних желаний и ждал. И посмотри, вышло вполне пристойно.

Богдан только сейчас в полной мере осознал то, что подспудно замечал последние дни: Дед действительно кардинально изменился. За ту неделю, что они провели вместе в простых трудах, без оглядки на чужое мнение, старик словно помолодел лет на десять. Его плечи расправились, голос зазвучал тверже, а из глаз ушла блеклая старческая поволока. Душа Богдана исцелялась и молодела, потому что он перестал заставлять себя притворяться и наконец-то был искренен в своих мыслях и действиях.

— И что теперь со мной будет? — тихо спросил Богдан, чувствуя, как внутри разливается пронзительная, звенящая тоска.

— А теперь, — спокойно ответил Дед, — когда всё встало на свои места и правда открылась… ты просто растворишься в небытии. Тебя не станет. Гонка окончена.

В этом приговоре не было жестокости, только неизбежность. Богдан принял свою участь с глубокой, тихой внутренней скорбью. Понурив голову, он тяжело опустился на деревянную лавку, готовясь к тому, что темнота вот-вот заберет его навсегда.

Дед в это время снял с самовара пышущий жаром заварник.

— Хотя… — старик налил в чашку черный чай, громко и вкусно отхлебнул из своей кружки и с ехидной усмешкой добавил: — Ты бы мог, конечно, остаться здесь, если бы захотел.

Богдан поднял голову. Он укоризненно покачал головой — совсем как человек, который делает вид, что услышанная им шутка абсолютно глупая, но на самом деле она попала ему прямо в сердце. И внезапно, словно прорвав невидимую плотину, Богдан почувствовал, что ему зверски, до спазмов в горле хочется горячего чая. Эта спасительная, живая мысль еще только формировалась в его оживающем сознании, а Дед уже пододвинул к нему исходящую густым паром чашку и открытую розетку с рубиновым яблочным вареньем.

Богдан перевел взгляд на загрубевшие руки старика, которые только что отложили инструмент.

— Дед… — он чуть откашлялся, прочищая внезапно пересохшее горло. — А что ты всё это время вырезал? Что за фигурку?

Старик лукаво прищурился. Он неспешно взял со стола деревянную поделку (скрытую ранее платком), над которой корпел в свободные часы, сдул с нее тончайшую древесную пыльцу и аккуратно, с легким стуком, поставил на стол рядом с чашкой.

Богдан затаил дыхание, вглядываясь в теплое дерево. Фигурка была невероятно, потрясающе детализированной. Это был тот самый мотоцикл, заложенный в крутой, лихой вираж. Но главное крылось не в технике. За рулем сидел сам Богдан. Не тот холодный, застегнутый на все пуговицы владелец пентхауса с идеальным, ничего не выражающим лицом-маской, а живой, растрепанный ветром мужик с абсолютно счастливой, широкой и свободной улыбкой, бесстрашно поймавший баланс на грани фола. А за его спиной и хитро щурясь, сидел сам Дед, державший одной рукой шапку, которая норовила слететь с головы, сдуваемая ветром. На его деревянном лице читалась нескрываемая, искренняя гордость.

— Вот, — с ухмылкой произнес старик, кивнув на фигурку. — Не с первой попытки, конечно, но у меня тут получился ты. Настоящий.

***