Настоящий колдун

К путешествию Ургон начал готовиться загодя и, не жалея колдовских и прочих сил. Прежде всего ему следовало озаботиться шапкой. Дело это непростое. Сначала надо удалить с головы все волосы вместе с волосяными луковицами. После этого начинается долгое и мучительное вживление в кожу головы тысяч крошечных серебряных электродов. Словно гвозди в башку вколачивают. Такое действие порой рассматривается теоретически, но на практике никто подобным самоистязанием не занимается.

Когда вся лысина начинает сиять словно полированный чайник, можно вживлять обратно удалённые волосы. Получается вполне приличная шевелюра, сквозь которую серебро не просвечивает. Поверх можно напялить дешёвенькую алюминиевую шапочку и в таком виде отправиться на прогулку. Таких шапочек давно никто не производит, но в домах они кое у кого хранятся, а некоторые владельцы верят, что алюминий предохраняет их головы от вторжения чужих наколдованных мыслей.

Остальная подготовка — проще простого. Старые треники пузырящиеся на коленях, и белая футболка. Никто толком не знает, откуда взялось это странное слово, и что оно значит. Существуют десятки гипотез — и все недостоверные. Ургон в этом плане придерживался самой популярной, но и самой недостоверной версии.

Была некогда такая варварская игра — футбол. Учёные до сих пор спорят, что от чего произошло: игра от одёжки или одёжка от игры. Собирались две команды по тридцать-пятьдесят человек, одни в белых футболках с зелёной полосой по подолу, другие в жёлтых с красной полосой и принимались пихаться. Давать волю рукам и ногам не дозволялось, а бодаться можно было в полную охотку. Понятно, что ни о каких защитных сетках речи не шло.

Обычно матчи заканчивались одинаково: вошедшие в раж болельщики, выбегали на поле и принимались пихаться, не слишком соблюдая правила: не пускать в ход руки и ноги. Бывало, что избитых и насмерть убившихся участников вывозили на десятках санитарных автомобилей.

Теперь это убоище запрещено во всех культурных странах, лишь мальчишки во дворах продолжают отчаянно футболить.

А вот футбольная форма пережила саму игру, и множество людей ходит в футболках самых диких расцветок, молчаливо предлагая желающим пихнуть их, как правило, со спины или лоб в лоб. Жаловаться, что тебя запинали, было бесполезно, а не одевайся вызывающе, и никто тебя не пихнёт.

Ургон в своей слишком новенькой и, к тому же, белой футболке, чувствовал, что его колдовски прозванивают, но пихать его никто не пытался. Во-первых, возраст, не старик, но уже не мальчик, а во-вторых — что взять с побеждённого, кроме алюминиевой сетки? И всё же… Ургон обострённым колдовским указанием почуял, как какой-то парень за спиной разгоняется, готовясь дать пинка. В последний миг Ургон присел, будто бы завязать шнурок на кеде, парень перелетел через него и врезался покатым лбом в фонарный столб.

Пока неудачник приходил в себя, Ургон сорвал у него с головы сетку из витого серебра. Богатая вещь, в такой не нищих стариков шерстить, а проходить через двор — кум министру, и сват королю. Парень с трудом собрал в кучку разбежавшиеся глаза и проныл:

— Дяденька, отдай!..

— Да? А если бы ты не в столб вмазался, а в меня, ты бы что запел?

— Ну, отдай, чего тебе?

— Как чего? В этом трофее фунт серебра, и ещё работа. Такие штуки не отдают.

— Я денег дам.

— У тебя с собой столько нет. Да и зачем мне твои деньги? Это всё труха и сор.

— Смотри, хуже будет.

— Вот ты как заговорил? Может быть в полицию сходим, расскажешь, как ты на меня напал. Не хочешь? Тогда слушай сюда…

Ургон прибавил психической энергии на электроды, пронизавшие кожу головы, и произнёс, добавив в голос сколь мог силы и убедительности:

— Сейчас ты вернёшься домой, положишь на лоб компресс, а когда проснёшься, не будешь помнить когда и где ты потерял защитную сетку, забудешь свой дурацкий поступок и, тем более, забудешь меня. Думаешь, я не знаю, о чём ты думал, когда обещал, что будет хуже? Кого ты хочешь подговорить, чтобы меня встретили? Всё понял? Тогда — выполняй.

Парень пошатываясь направился куда-то в сторону. Без защитной сетки он не мог сопротивляться чужому влиянию. Угон повернул в другую сторону и через подворотню вышел на проспект. Машины здесь шли сплошным потоком, причём большинство без водителей. Всех гнало одно требование: поскорей! Трудно предположить, какой должна быть серебряная шапка, чтобы обеспечить безопасность хозяина, особенно если он вздумает нарушить правила дорожного движения. Ургон решил это проверить, и шагнул на проезжую часть. Ничего особого не стряслось, не визжали тормоза, не гремели рваным железом разбитые машины, и только очень внимательный взгляд мог приметить, что постепенно скорость потока снижается. Происходит ли это из-за его безумного поступка или просто так совпало, сказать трудно. Но Ургон и не собирался трудиться над таким вопросом. Он бесхитростно перешёл проспект, и ни одна машина не пожелала или не сумела его сбить.

На той стороне тянулись точно такие же дворики, бывшие некогда футбольными площадками. Также Ургон чувствовал на себе изучающие взгляды, но никто не пытался вступить в противоборство. Можно подумать, что по ближайшим дворам бродит некая вполне реальная опасность, и бесталанные колдунишки предпочитают поглядывать из безопасных квартирных норок, как разнесут сейчас впёршегося чужака на кусочки и тряпочки.

Ургон даже подумал, а вдруг именно здесь, в неприметном дворике скрывается цель его поисков — настоящий колдун, который умеет делать что угодно с чем угодно, а не только воздействовать на людскую психику?

Разумеется, этого не могло быть, но ведь что-то было, и оно объявилось перед Ургоном, не мешкая ни минуты.

Прежде всего, это была женщина, молодая и, надо признать, красивая. Когда-то, в эпоху безудержного футболизма, встречались и женские команды, но их было немного, а сейчас они и вовсе перевелись. К тому же, у встречной не было спортивной формы, одета она была вполне цивильно. В волосах просверкивали две серебряные нитки. Это чуть получше, чем та нашлёпка, что напоказ нацепил Ургон, но всё равно очень мало. С такими ниточками бегают школьницы, не желающие, чтобы одноклассники попусту приставали к ними хватали за сиськи.

Ургон слегка напрягся, прозванивая незнакомку в пределах допустимого. Так и есть, двадцать один год и один месяц. В таком возрасте надо как огня бояться выходить в одиночку на игровую площадку. Ургону даже почудилась песенка, с которой приближаются к девушке потенциальные ухажёры: «Наше дело не рожать, сунул, вынул и бежать». Налетит сейчас на девочку футболёр вроде того, кому только что задал перцу Ургон, скрутит две проволочки в узел, прикажет: «раздевайся!» — и разденешься; скажет: «ложись!» — и ляжешь. Хорошо, если потащит в постель, а то и прямо посреди спортивной площадки напустит туман невидимости и примется жарить. Ему ведь и в самом деле — не рожать.

Девушка смотрела на Ургона и улыбалась. Хорошая добрая улыбка, ласковая, зовущая. Сила этой улыбки была такой, что Ургон невольно сделал на шаг больше, чем собирался, и рука его коснулась девичьей груди. Тонкий халатик не мог ничего прикрыть, а и не было под ним ничего кроме обнажённой груди, мягкой и упругой одновременно, безо всякого намёка на силикон. Прикосновение обожгло ладонь, и она сама помимо воли Ургона, поползла вниз, на живот и ещё ниже. Каждый сантиметр этого пути приносил немыслимое блаженство.

Девушка замерла. Кажется, она шептала что-то; Ургон не слушал.

И в этот самый миг сотни электродов, вживлённых в кожу, дружно зазвенели: «Стой! Опасность! Засада! Ловушка!» Ургон немедленно увидел всё, что от него скрывали. Две тонкие нити не предохраняли ни от чего — они спускались вдоль спины, вниз, в самое интимное место. И там, а вовсе не на голове, находилась сетка, густая, прочная, не защитная сеточка, а капкан, снабжённый острейшими металлическими клыками.

Вздумает распалившийся насильник добиться своего, то не только вынуть и бежать, но и сунуться никуда не успеет, как его драгоценный орган будет просажен в десяти местах. А там спустится покров тишины и невидимость… схваченный может орать и извиваться пока не смолкнет от болевого шока и потери крови. Дождавшись тишины, девушка стряхнёт с себя тёплое тело, там, где оно прилучилось, и уйдёт, улыбаясь прежней беспомощной улыбкой. Вряд ли она сама понимала, что происходит с ней в эту минуту.

Ургон отшатнулся и попятился.

«Боже, девочка, да на кого ты такой ужас наготовила? Ведь твой капкан и тебя саму искалечил. Ты теперь не человек, а вампирша, ловушка на самцов. Ты даже отдаться по человечески не можешь…»

Девушка молчала и продолжала по инерции улыбаться, хотя в глазах проснулся испуг. Двумя руками она попыталась притянуть Ургона, движения были механическими, словно чужими. Ургон оттолкнул её. Он не рассчитал силы толчка, пихнул, словно соперника на футбольном поле. Девушка покачнулась и села на мостовую. Нижняя сетка звонко брякнула о камень.

Ургон кинулся прочь. Он не бежал, но вряд ли кто мог догнать его. Уже в подворотне он оглянулся. Девушка (да какая девушка — вампирша!) елозила на спине, пытаясь встать. Серебряные клыки врубились в асфальт и не пускали её.

Ургон мигом пересёк второй проспект, на котором почти не оказалось машин. Здесь был край города, на той стороне никто не жил. Там не стояли дома и не было спортивных площадок. Пустыри, кустарник и редкий лесочек. И нигде ни щепотки магии. Ургону казалось, что он идёт в темноте, неся над головой крошечный огонёк.

Человек, попавший в магическую пустыню, невольно начинает задаваться всевозможными вопросами. Там, где живут люди, пусть даже не практикующие никаких волшебств, непременно найдётся малая толика магии. А там, где в природе разлита хотя бы щепоть колдовской силы, обязательно живут люди, пусть даже лишённые колдовских навыков. Что здесь причина, что следствие — знать не дано.

Изощрённое чувство подсказало Ургону, что пустыня заканчивается. По рассказам путешественников впереди должен быть хутор. Пара домиков, сараи, огород. Там живут люди и существует волшебство. Жалкие, ничтожные людишки и такое же ничтожное волшебство. Но они там есть.

Ургон вышел к домам, палкой постучал по плетню, показывая, что не собирается заходить внутрь. Из открытого окна высунулся старик.

— Скажите, — спросил Ургон, — в городе мне сказали, что где-то в здешних краях живёт настоящий волшебник, который умеет всё, что угодно. Я хочу его найти.

— У нас тоже так говорят. Только ты его не найдёшь, тебя убьют по дороге.

— Это кто же меня убьёт?

— Чёрный Рыцарь.

— Мне о таком никто не рассказывал.

— И не скажет. Никто из тех, кто видел Чёрного Рыцаря, не остался в живых. Рыцарь убил всех.

— Со мной ему будет не справиться. И где же я найду этого дуболома?

— Всё-таки, хочешь идти. Иди. Там за домами тропка, по которой не ходит никто, кроме самоубийц. Они ищут волшебника, но находят Чёрного Рыцаря. Назад не вернулся ни один .

— Там шастает столько народу, что они протоптали целую тропу?

— Нет. Просто тропа не зарастает. Колдовство такое.

— Колдовство — это уже интересно, это то, что мне нужно. Я, пожалуй, схожу, посмотрю, что там за Чёрный Рыцарь, и почему он не хочет меня пропустить.

— Давай, иди. А то, может, останешься? Мне работник нужен по хозяйству. Хотя из вас, городских, работники никудышные.

— Дед, а ты сам-то Чёрного Рыцаря видел?

— Чего мне его смотреть? Он, если и ходит вокруг моего дома, то ночами, когда темно. Нам делить нечего, я его не вижу, он — меня. Он городских бьёт, а они здесь редко. Вот слугу его — видел. Ходит такой, блин масляный, морда поперёк себя шире. За стол сядет, весь квас выдует, куда только лезет. А начнёшь его про начальство пытать, он тут же шипит по-змеиному: «Это тайна!». Подумаешь, у меня свои тайны есть, евонных не хуже. Вот я — пиво варю, а он и не знает. А то бы он не только квас, но и пиво выхлебал, ему попробуй не дай.

— Такую тайну надо крепко держать. Знаешь, как у нас говорят: «не шуми при браге, а то к пиву не позовут». А ты, как случай явится, передай, мол, горожанин Ургон идёт к его хозяину силой помериться. Передашь?

— Как говоришь: Гургон?

— Ургон.

— Так ещё короче. Чего не передать? Язык у меня не привязан.

— И где твоя не зарастающая тропа проходит?

— За огородами. Мимо не пройдёшь.

Тропу Ургон действительно нашёл на удивление быстро, хотя никакая там была не тропа; просто узкая полоса засыпанная мёртвым прахом, мелким гравием, ещё какой-то ерундой. Какая речка наносила весь этот каменный сор, сказать невозможно, но идти по его указаниям проще простого, что Ургон и сделал.

Не зарастающая дорожка вывела Ургона не к дому, а к пещере, обустроенной под человеческое жилище. Вход закрывала плотная дверь. Ургон толкнул её и вошёл в полутёмное помещение. Воздух здесь был тяжёлым, пахло не человеческим жильём, а скорей железоделательной мастерской. За столом сидел полный господин и ел. На шум он повернул голову, на Ургона уставилось лицо, похожее на плохо пропечённый гречневый блин.

«Слуга, — догадался Ургон. — Вот только чей — волшебника или Рыцаря?

— Меня зовут Ургон. Я пришёл из города, чтобы найти настоящего волшебника.

— Я доложу, — сказал блинообразный. — а кто тебя примет — не знаю.

Он скрылся за соседней дверью. Ургон остался стоять.

«Интересно, что он ест? Ха, рисовые биточки! Молоко он, положим, берёт на хуторе. А рис? Неужели ему возят из города? Или тут какое-то волшебство? Может статься и так».

Дверь распахнулась, в проёме появилась непроницаемо чёрная фигура. В ней нельзя было ничего различить, только тьма и чернота.

— Я убью тебя! — прорычал Чёрный Рыцарь, замахиваясь дубинкой, такой же тёмной, как и всё остальное.

Получить такой дубиной по голове, означало бы верную смерть, не спасли бы никакие кнопки, вживлённые в кожу. Поэтому Ургон попросту уклонился от удара, позволив дубине врезаться в пол. Звону была полная комната. Значит, дубинка металлическая. Это уже неплохо, металл — вещь тяжёлая, так просто им не поразмахиваешь. Вот где Ургон пожалел, что при входе он бросил палку, с которой шёл по лесу.

Но у него оставалось ещё одно оружие, каким никто и никогда не пользовался в сражении. Ургон выдернул из кармана сетку из витого серебра, которую только утром отнял у местного футболёра, и, даже не закрутив её как следует, ударил по лапе держащей дубину.

Не стук, не звон — клацанье от столкновения двух металлических сущностей. Рыцарь не пострадал от удара, но и вновь замахнуться не сумел. А Ургон в этот миг, припомнив ухватки хулиганской юности, ударил ногой. Безжалостный приём, запрещённый не только в официальном футболе, но даже в жестоких уличных драках. Хотя, какой же это удар? С одной стороны — тоненький кед, с другой — броня из неведомого чёрного металла. Это скорей — простейшая подсечка. И всё же рыцарь покачнулся и грязнулся на твёрдый пол всеми своими сочленениями. Витое серебро щёлкнуло по шлему, тот слетел с головы и забрякал в дальнем углу. На Ургона уставилось знакомое лицо, напоминающее гречневый блин.

— Ты? — изумился Ургон.

— Ну, я…

— А где Чёрный Рыцарь?

— Я и есть Чёрный Рыцарь. Сейчас я встану, надену шлем и убью тебя.

— Так я тебе и позволю встать… — Ургон отшелушил от доспеха отслоившуюся чешуйку, — видишь, какая острая? Если я этой чешуиной тебя по горлу чиркну, — что будет?

— Ты с ума сошёл? Меня нельзя убивать, это я должен убить тебя!

— Раз должен, чего не убил?

— Так ты не дался. Прыгал, что заяц по весне.

— И не дамся. Значит, никакого Чёрного Рыцаря нет… Это уже неплохо… А настоящий волшебник. Он где-то в этих краях обитает…

— Это тоже я.

— Что?! Да в тебе волшебства и на понюх табаку нет!

— И что с того? Я сюда пришёл, а тут одна деревенщина живёт. Ничего не понимают. Они спрашивают: ты кто? Я ответил: волшебник. А они и поверили. Так и пошло. А Чёрного Рыцаря я потом придумал, чтобы ко мне со всякими просьбами не приставали.

Ургон вытряхнул самозванца из доспехов.

— Это что?

— Доспехи.

— Я вижу, что это доспехи. Из чего они сделаны, что такие чёрные?

— Из серебра. Доспехи всегда делают из серебра, а серебро очень легко чернить серой, только никто, кроме меня не умеет.

— Вот почему здесь такая вонища! — сообразил Ургон, — Мерзавец, ты придумал способ чернить серебро и пустил его в ход. Теперь мне придётся тебя убить, чтобы твой поганый секрет не поехал дальше по умам.

— Меня нельзя убивать, я хороший, я вегетарианец и питаюсь рисовыми котлетками…

— А сколько людей ты в образе Чёрного Рыцаря убил в этой самой комнате?

— Не так много. Человечка два-три в год, не больше.

— По-моему, этого достаточно. Впрочем, можно обойтись и без смертоубийства. Но это будет больно.

— Пусть больно, только не убивай!

Ургон взвесил на руках рыцарскую дубинку, с сожалением отложил её. Тяжеловата, такой бить только насмерть. Выбрал на полу кусок колчедана, размахнулся и жёстко, по спортивному ударил самозванца в лоб. Спорт вообще исполнен зла, ничего доброго от него ждать не приходится. Глаза, похожие на изюмины, запечённые в тесто, куда-то закатились, вместо них выросла лиловая шишка.

Ургон нашёл подходящую тряпку, смочил её водой уложил на лоб бесчувственному слуге. Потом, настроив голос на внушительные интонации, начал говорить:

— Я знаю, что ты меня слышишь, поэтому слушай и запоминай. Когда ты придёшь в себя, ты ничего не будешь знать и помнить ни о волшебстве, ни о Рыцаре, ни о чём, что случилось в твоей жизни здесь. Будешь жить, как получится, там, где я тебя определю, и никогда больше не захочешь оказаться в этой пещере. Не знаю, сильно ли такая жизнь лучше смерти, но ты просил тебя не убивать, и я тебя не убиваю. Теперь спи, а у меня ещё дела.

Посреди второй комнаты зияла здоровенная выработка, не то шурф, не то колодец. Оттуда тяжело смердело сероводородом. Так вот где самозванец чернил рыцарские доспехи! Ему ничего не надо было изобретать, всё получалось само по себе.

Всё, что нашлось в помещениях, Ургон перекидал в колодец, главным образом — серебро, которого скопилось здесь немало. Сохранил только чёрный шлем, который решил оставить себе, и кое-что из инструментов. Отправил в шурф даже миску с рисовыми котлетками, которые уж ни в чём не были виноваты. Ударами дубинки расколотил стол, табуреты, кровать — всё в яму. В углу свалены вещи, явно чужие, отнятые у забредших путников, не разбирая перекидал их в шурф. С улицы прикатил несколько валунов, грохнул их поверх барахла. Досыпал мелким хрящом и заровнял.

Остались две двери, которые Ургон решил не трогать, пусть комнаты будут закрыты.

Однако, пора будить самозванца.

— Эй, приятель, вставай, заспался.

— М-м?..

— Вставай, говорю. А то ещё раз в лоб дам — и с концами.

Со стоном и охами бывший Чёрный Рыцарь был поднят, на спину ему навьючен мешок с кое-какими инструментами и путники отправились в обратный путь.

На хуторе Ургон сдал пленника хозяину.

— Это же слуга Чёрного Рыцаря!

Ургон продемонстрировал добытый шлем.

— Нет больше Чёрного Рыцаря. Я его убил. И настоящего волшебника там тоже нет. Рыцарь заманивал таким способом путешественников. Теперь остался только этот дурачок, но он ничего не знает. Не пытайся его расспрашивать. Уложи поганца на сенник, пусть проспится, а как фингал со лба сойдёт — запрягай в работу. Чем его кормить, ты знаешь, а пить не давай ничего, кроме воды. Квас только в двунадесятые праздники, но не больше одной кружки. А то он, смотри, разохотится, весь хутор слопает вместе с тобой.

— Это мы понимаем.

Впереди была магическая пустыня, Ургон перешёл её, думая о важном и сделав интересные выводы, которые забыл, выбравшись к дороге. Главное, что он понял: настоящего волшебника нет, потому что его нет нигде. Впереди дома, перестроенные из трибун, дворы-стадионы, которые невозможно отличить друг от друга. Один из этих домов — его. Не всё ли равно, который?

В первом же дворе он увидел на скамейке девушку-вампира, с которой так жёстко разошёлся. Кажется, она хотела улыбнуться, но губы дрожали, и улыбка не получилась. А глаза… кто скажет, что мерцает в глазах девушки, которой только что исполнился двадцать один год и один месяц?

Она поднялась как только он подошёл ближе.

— Я жду тебя. Наша встреча перевернула мою жизнь. Ты настоящий волшебник. Ведь ты поможешь мне снять проклятую сетку с клыками?