Настоящий Спартак - 2

---

Глава 1. Священный Союз и Проклятый Огонь

Ветер с Ионического моря приносил не только запах соли и свободы, но и тяжелый дух чуждой дисциплины. С палубы «Бури», стоявшей на якоре в крошечной, но глубоководной бухте к югу от Кротона, Спартак наблюдал за высадкой.

Не армия — мечта сатрапа.

Понтийские воины сходили на италийскую землю волнами: фалангиты в чешуйчатых панцирях и бронзовых шлемах с султанами, лучники в ярких, расшитых одеждах, конница катафрактов, где даже кони были укрыты металлическими пластинами, сверкавшими под осенним солнцем. Золотые штандарты с изображением звезды и полумесяца реяли над стройными колоннами. Это была не орда борцов за свободу, как его легионы, а профессиональная, имперская военная машина. Чуждая. Идеальная.

— Красиво, — хрипло проговорил Эномай, стоящий на плече левее. Его массивная фигура в полированной кирасе, сколоченной из римских пластин, казалась неуклюжей глыбой рядом с утонченным коринфским шлемом Аполлодора, стоящего по правую руку. — Только блеска много. Шумят, как рынок в Сиракузах.

— Они должны демонстрировать могущество, — беззвучно, лишь для него, ответил Спартак, не отрывая взгляда от берега. — Митридат покупает союз зрелищем. Он понимает язык силы. Пока мы сильнее — он наш брат. Стоит нам дрогнуть…

Он не договорил. В голове Алексея Вяткина всплывали картинки из другой жизни: союзники по коалициям, чьи интересы совпадали ровно до первой серьезной потери или более выгодного предложения от противника. Митридат VI Евпатор, царь Понта, переживший три войны с Римом и утопивший в крови Малую Азию, был не соратником по идее. Он был тактическим партнером. Самой опасной разновидностью.

— Господин, — тихо сказал Аполлодор. Афинский философ, посланник и глаза царя, давно перестал быть просто наблюдателем. Он стал мостом между двумя мирами — фанатичной волей восставших рабов и холодным расчетом эллинистического монарха. — Царь ожидает тебя в своем шатре. Он желает обсудить планы похода до того, как легионы Красса перевалят через Апеннины.

— Царь подождет, — отрезал Спартак, наконец оборачиваясь к нему. Взгляд его, серый и плоский, как лезвие, заставил даже видавшего виды грека сделать микроскопическую паузу. — Сначала я должен увидеть все. Понять, с чем имею дело. Сколько у него настоящих бойцов, а сколько — парадной свиты. Как организован лагерь. Как относятся к местным. Мой народ прошел огонь, голод и предательство. Я не позволю, чтобы его теперь растоптала понтийская спесь.

Аполлодор кивнул, скрывая досаду за покровом учтивости. Он давно понял, что имеет дело не с харизматичным дикарем-предводителем, а с чем-то гораздо более страшным и непонятным — полководцем, чья тактическая мысль опережала время на тысячелетия, а мрачная, сосредоточенная жестокость не имела ничего общего с гневом фракийца. Это была холодная, системная жестокость инженера, разбирающего неисправный механизм.

Спартак спустился в шлюпку. За ним, не приглашенные, последовали Эномай и Бренн. Молчание между ними было красноречивее любых слов. Они были его щитом и кинжалом, плотью от плоти армии, его единственным безусловным доверием.

Лагерь понтийцев раскинулся на прибрежной равнине, быстро превращаясь в укрепленный город. Рабы-саперы, которых Митридат привез с собой, рыли ров и ставили частокол с методичной скоростью, которой позавидовал бы любой римский трибун. Внутри царил строгий порядок: конница отдельно, пехота отдельно, обоз в центре. Патрули. Сигнальные посты.

«Хорошо», — отметил про себя Вяткин. — «Дисциплина. Значит, можно договориться. Ими можно управлять».

Шатёр Митридада был шедевром восточной роскоши. Пурпурный полог, расшитый золотыми нитями, ковры, заглушавшие каждый шаг, низкие столики с яствами и винами в кратерах из серебра. Воздух был густ от запахов дорогих масел, вина и власти.

Сам царь восседал на складном троне. Митридату было за шестьдесят, но он выглядел на сорок — мощный, широкоплечий, с густыми, тщательно уложенными волосами и пронзительным взглядом охотника. Его лицо, хранившее следы былой красоты, было испещрено сеточкой морщин — не от возраста, а от постоянного напряжения. Рядом с ним, поодаль, стояли его военачальники — греки, персы, армяне. Их глаза, полные любопытства, высокомерия и скрытого страха, проводили Спартака от входа до центра шатра.

— Спартак! — голос царя был густым, хорошо поставленным, рассчитанным на заполнение пространства. — Освободитель рабов! Гроза Рима! Наконец-то мы встречаемся не через гонцов, а лицом к лицу. Добро пожаловать в священный союз!

Спартак остановился в двух шагах от трона, не кланяясь. Эномай и Бренн замерли у входа, как каменные идолы.

— Царь Митридат, — кивнул Спартак коротко, по-солдатски. — Союз скреплен кровью. Голова сына Красса была лишь первым взносом.

Легкая тень пробежала по лицам понтийских военачальников. Они ожидали лести, церемониальных заверений в дружбе. Вместо этого получили сухой отчет о выполненном контракте.

— Да, — улыбка Митридада стала немного жестче. — И доказательство было… убедительным. Твоя тактика разгрома Помпея изучается сейчас моими стратегами. Необычно. Дерзко. Эффективно. Но теперь перед нами Марк Красс. Не молодой честолюбец, а старая лиса. Богатейший человек в Риме, купивший себе армию. Он не будет бросаться в погоню. Он будет давить.

— Он уже давит, — сказал Спартак. — Его легионы движутся из Пицена. Он применил децимацию к своим солдатам после первых стычек, чтобы восстановить дисциплину. Он не ищет славы Помпея. Он ищет тотального уничтожения. Для него это не война, а инженерная задача: снести проблему с лица земли.

Митридат прищурился. Информация о децимации ещё не дошла до него. Этот варвар, этот бывший раб, обладал разведкой, которой позавидовала бы любая царская тайная служба.

— Тем более наш союз своевременен, — произнес царь, делая знак виночерпию. — Объединенная армия. Моя фаланга — твоя железная пехота. Моя конница — твои летучие когорты. Мы сомкнем ряды и раздавим Красса на равнине. Затем — марш на Рим.

— Нет, — спокойно ответил Спартак.

В шатре воцарилась тишина, которую можно было потрогать. Даже Эномай за спиной Спартака едва слышно крякнул от напряжения.

— Ты отказываешься от похода на Рим? — голос Митридада потерял всякую теплоту.

— Я отказываюсь от лобового сражения на равнине, которое хочет навязать нам Красс, — поправил его Спартак. — У него шесть легионов, плюс вспомогательные части. Всего около сорока тысяч человек. У нас вместе — около шестидесяти. Численный перевес есть, но у него — позиция, дисциплина и время. Он выберет поле, где его фланги будут защищены, и построит укрепленный лагерь. Он будет вынуждать нас атаковать его стены, истощая наши силы. А потом, когда мы будем измотаны, ударит всеми резервами.

— Что ты предлагаешь? — спросил один из понтийских стратегов, грек с умным, жестким лицом.

— Мы не дадим ему выбрать поле боя, — сказал Спартак, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки плана. — Мы заставим его танцевать под нашу дудку. Его сила — в единстве армии. Наша сила — в скорости, в знании местности и в неожиданности. Мы разделимся.

В шатре поднялся ропот недоверия.

— Разделиться перед лицом превосходящего противника? Это безумие! — воскликнул армянский князь.

— Это стандартная тактика против линейного построения, — холодно парировал Спартак, заставляя незнакомый термин звучать как нечто само собой разумеющееся. — Красс будет двигаться одной массой, прикрывая обозы. Мы разделим наши силы на три оперативные группы. Первая, под моим командованием и с основными силами царя, будет демонстративно отступать на юг, в горы Лукании, заманивая Красса. Вторая, легкая, под командованием Бренна и понтийской конницы, будет изводить его фланги и тылы, рейдировать его коммуникации, захватывать обозы. Третья, под командованием Крикса и Эномая, скрытно двинется на север, обойдя Красса, и создаст угрозу его основным базам снабжения в Кампании. Возможно, даже сделает вид, что угрожает самому Риму.

— Рискованно, — пробормотал Митридат, но в его глазах вспыхнул азарт. Он был игроком. Он понял суть. — Если одна из групп будет настигнута и разбита…

— Ни одна группа не будет вступать в генеральное сражение, — отрезал Спартак. — Их задача — измотать, разозлить, заставить Красса метаться. Он либо бросится преследовать мою группу в горы, где его легионы потеряют строй, либо побежит спасать Кампанию, растянув колонну. Вот тогда мы, используя горные проходы, соединимся и ударим по его растянутым силам по частям. Разгромим не в одном большом сражении, а в трех-четырех малых.

Грек-стратег смотрел на Спартака с откровенным изумлением. Это был не план полководца древности, мечтающего о единой, славной битве. Это был план системного разрушения вражеской машины, план, который рассматривал армию Красса не как героического противника, а как уязвимый логистический организм.

— А если он не клюнет? Если он просто укрепится где-нибудь и будет ждать? — спросил Митридат.

— Тогда мы всей массой обойдем его и пойдем на Рим, оставив его грызть землю в пустой Кампании, — пожал плечами Спартак. — Но он клюнет. Потому что сенат в Риме уже в панике. Ему нужна быстрая, решительная победа. Его богатство купило ему командование, но не купило времени. Каждый день нашей войны — это удар по его репутации и кошельку. Он будет вынужден реагировать.

Митридат откинулся на спинку трона, разглядывая Спартака как диковинный, но крайне полезный инструмент.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Мы попробуем твой план. Но есть одно условие. В решающий момент, когда легионы Красса будут расчленены, я хочу увидеть в действии то самое «огненное оружие», слухи о котором доходят даже до Понта. Тот самый огонь, что сжег Помпея.

В глазах Спартака что-то едва заметно дрогнуло. Это был единственный пункт, в котором он не хотел уступать.

— Огонь — оружие последнего удара. Он непредсказуем. Он опасен для тех, кто его применяет.

— Тем не менее, я настаиваю, — мягко, но не допуская возражений, сказал царь. — Я должен видеть, на что способен мой союзник. И… оценить, стоит ли эта сила того, чтобы делить с тобой Италию.

Внутри Алексея Вяткина всё сжалось в ледяной ком. Это был ультиматум. Раскрыть главный технологический секрет, свою «подушку безопасности», в обмен на полное доверие союзника. Старая игра разведок: самый ценный агент — это тот, кто отдал тебе все свои секреты. Теперь он становится управляемым.

— Хорошо, — скрипя зубами, сказал Спартак. — Вы увидите огонь. Но только в момент, который выберу я. И доступ к нему будут иметь только мои люди. Леонтий и Махар.

— Приемлемо, — улыбнулся Митридат, достигнув цели. — Теперь давайте обсудим детали маршрутов и связь между группами.

Совещание длилось ещё несколько часов. Когда Спартак, Эномай и Бренн покинули пурпурный шатёр, уже сгущались сумерки.

— Проклятая лиса, — проворчал Эномай, едва они вышли за пределы понтийского лагеря. — Он хочет украсть наш огонь. Чует, что в нём сила.

— Он не украдет, — глухо ответил Спартак, глядя на первые звёзды на темнеющем небе. — Он попытается. Наша задача — сделать так, чтобы попытка стоила ему дороже, чем победа над Римом. Бренн, твои «Тени» удваивают наблюдение за понтийскими лазутчиками. Особенно за теми, кто будет проявлять интерес к обозу в тылу.

— Будет сделано, — кивнул галл.

— А как же план с разделением? — спросил Эномай. — Доверять им наши фланги?

— Мы не доверяем, — сказал Спартак, останавливаясь и поворачиваясь к ним. В его глазах горел тот самый холодный, расчётливый огонь, который видели лишь немногие. — Мы используем. Их конница действительно хороша для рейдов. Их фаланга — отличная стена, за которой мы сможем перегруппироваться. Но решающий удар нанесет «Железный легион» и «Ударные когорты». Наша сила, наша дисциплина. И наш огонь. Они будут щитом. Мы — мечом. А теперь идите. Завтра на рассвете — совет командиров. Мы начинаем Великую Игру.

---

В тот же вечер, в двадцати милях к северу, в лагере, разбитом у подножия Апеннин, царила мертвая тишина, нарушаемая лишь скрипом телег, да редкими окриками часовых.

Лагерь Марка Лициния Красса был образцом римской военной мысли: квадрат, поделенный на улицы, с преторием в центре, валом, частоколом и строго регламентированной жизнью сорока тысяч человек. Но над этим лагерем витал дух, которого не знали даже в самые тяжёлые времена войн с кимврами или Югуртой. Дух страха.

Децимация — казнь каждого десятого легионера в провинившейся когорте — была проведена три дня назад. По приказу Красса, за нерешительность в стычке с летучими отрядами повстанцев. Солдаты сами забивали камнями и дубинами своих товарищей, выбранных жребием. С тех пор в лагере не слышали песен, не было слышно даже обычного солдатского бранного говора. Армия молчала. И в этом молчании зрела не столько дисциплина, сколько глухая, безысходная ярость, направленная как на врага, так и на своего командующего.

В претории, освещённом масляными лампами, Марк Красс изучал карты. Он был полной противоположностью Спартаку — грузный, с умным, не лишенным обаяния, но сейчас изможденным лицом. Его пальцы, привыкшие перебирать финансовые отчёты, теперь водили по линиям, обозначавшим горные хребты и реки Италии.

Перед ним стояли трибуны и легаты. Самый молодой из них, Гай Кассий Лонгин, только что вернувшийся из разведки, докладывал, сдерживая волнение:

— …союз подтверждён, проконсул. Армия Митридада высадилась в полном составе у Кротона. Наши наблюдатели оценивают её численность в двадцать-двадцать пять тысяч. В основном пехота и тяжёлая конница. И они уже соединились с силами Спартака. Общая численность — более шестидесяти тысяч.

В палатке стало тихо. Шестьдесят тысяч. Против сорока. И это не нестройные толпы варваров, а закалённая в боях армия рабов, усиленная профессиональными восточными войсками.

— Спартак… и Митридат, — тихо, будто размышляя вслух, произнёс Красс. — Крыса и змея. Идеальный союз. Что они замышляют? Кассий, как стоят их лагеря? Вместе или раздельно?

— Раздельны, но в пределах видимости, проконсул. Между ними — нейтральная полоса, но патрулируют её совместно.

— Значит, доверия нет, — заключил Красс, и в его глазах блеснул огонёк. — Они боятся друг друга почти так же, как нас. Это можно использовать. Они будут пытаться использовать друг друга как таран. Значит, их планы будут сложными, требующими координации. А что рушит сложные планы?

Он посмотрел на своих офицеров.

— Скорость и непредсказуемость, — ответил за всех легат Луций Мамилий, старый солдат, поседевший в боях.

— Верно, — кивнул Красс. — Мы не будем ждать, пока они объединятся и выработают общую стратегию. Мы нанесём удар первыми. Не по основной массе. По стыку.

Он ткнул пальцем в точку на карте между двумя условными значками.

— Здесь, в долине близ Грументума. Если они начнут движение, их колонны неизбежно растянутся. Мы скрытно выдвинем два легиона и всю конницу. И ударим не по голове или хвосту, а по самому слабому месту — по точке, где заканчивается ответственность одного союзника и начинается ответственность другого. Мы вклинимся между ними. И будем громить по частям.

— Это рискованно, — осторожно заметил Кассий. — Если они вовремя среагируют и сомкнут клещи…

— Они не сомкнут, — холодно прервал его Красс. — Потому что мы ударим не тогда, когда они будут в походе, а тогда, когда они будут налаживать совместный лагерь. В сумерках. Когда понтйские военачальники будут пировать, а эти псы-гладиаторы — делить скудный паёк. Мы ударим по их гордыне и по их взаимному недоверию. И мы используем их же оружие.

Все присутствующие насторожились.

— Оружие? — переспросил Мамилий.

— Паника, — сказал Красс. — Мы запустим слух в их ряды. Слух о том, что Митридат уже договорился с Римом и предаст Спартака в первом же сражении. И наоборот. Я уже направил агентов. Пусть яд сомнения сделает за нас первую часть работы.

Он откинулся на спинку кресла, и его лицо в свете ламп казалось вырезанным из старого желтого мрамора.

— Мы двинемся на рассвете. Цель — Грументум. Мы заставим эту свору из рабов и наёмников играть по нашим правилам. По римским правилам. Где нет места пророческим видениям и адскому огню. Только сталь, дисциплина и воля. Давайте, готовьте легионы. И помните: каждый, кто отступит без приказа, разделит участь децимированных. Рим смотрит на нас. И мы не можем позволить ему увидеть наше поражение.

Когда офицеры вышли, в палатке остался только Красс и его личный секретарь, грек.

— Проконсул, — тихо сказал грек. — А если слухи об огне… правдивы? Что, если у них действительно есть сила, способная сжечь легион?

Красс долго смотрел на пламя лампы.

— Тогда, Аристон, нам останется только одно: сражаться так, чтобы даже адский огонь не смог спасти их от римского меча. Или найти того, кто знает секрет этого огня, и купить его. Всё в этом мире имеет свою цену. Даже предательство. Особенно предательство. Найди мне Леонтия или Махара. Живыми. Цена не имеет значения.

---

А в горах, в глубокой, скрытой от посторонних глаз пещере близ Везувия, где текли ручьи с сернистой водой, горели факелы, освещая нечто, напоминавшее кузницу и алхимическую лабораторию одновременно.

Леонтий, худой и седой, с глазами, выжженными бессонницей и огнём, осторожно переливал густую, маслянистую жидкость из одного глиняного сосуда в другой. Рядом Махар, коренастый сириец с обожженными руками, растирал в каменной ступе смесь селитры, серы и угля, добытого по особому секрету из ивовой коры.

— Он требует слишком много, — прошептал Махар, не отрываясь от работы. — «Адской воды» на два воза. «Духа огня» — на десять амфор. Он хочет выжечь целую долину.

— Он хочет выжечь Рим, — безразличным тоном ответил Леонтий. — А теперь ещё и понтийский царь жаждет зрелища. Мы создаём оружие богов, а они смотрят на него, как на фокус бродячего фокусника.

— Оно выйдет из-под контроля, — мрачно сказал Махар. — Последние испытания… помнишь пещеру у Силара? От него не осталось даже пепла. Только стекло на камнях.

— Знаю, — Леонтий поставил сосуд в нишу, выдолбленную в скале. — Но это наш крест. Мы зажгли этот огонь. Мы должны нести его. И мы должны быть уверены, что, когда придёт время, он сожжёт именно тех, кого нужно. А не нас самих.

Он подошёл к грубо сколоченному столу, где среди свитков с чертежами лежала маленькая, тщательно замаскированная записка, доставленная «Тенью» часа два назад. В ней было всего три слова, нацарапанные рукой Агенобарба: «Красс ищет вас».

Леонтий сжёг записку в пламени факела и посмотрел на Махара.

— Упаковывай самые важные рецепты. Те, что в голове. Мы покинем эту мастерскую до рассвета. У Спартака есть для нас новое место. Ещё глубже в горах. Туда, где не ступала нога даже самнита.

— Бежать? — удивился Махар.

— Не бежать, — поправил его Леонтий. — Передислоцироваться. Война идёт не только на полях. Она идёт здесь, — он ткнул пальцем в свой висок. — И за нас уже начали охоту. Пора стать призраками.

Далеко на севере, в Риме, в доме Красса на Палатине, его жена Тертулла металась в тревоге, прислушиваясь к доносящемуся с форума гулу толпы. Толпа требовала крови. Крови либо Спартака, либо самого Красса. А на столе в её покоях лежало письмо от брата, Гая Кассия, срочно доставленное гонцом. Всего несколько строчек: «Осторожней с греком Аристоном. Его интересует не только служба твоему мужу».

И в эту же ночь, в лагере союзников, самнитский вождь Мутил, сидя у костра с вождями пелигнов и марсов, говорил тихо и сурово:

— Рим слаб. Но союзники эти… они не наши. Фракиец смотрит сквозь нас, как сквозь воздух. Понтиец видит в нас дикарей. Мы проливаем кровь за свою землю, но когда Рим падёт, кому достанется Италия? Им. Чужакам. Возможно, пришло время вспомнить, что у нас есть свои интересы. И свои боги, которые не любят, когда им приносят жертвы чужими руками.

Сеть заговоров, страхов, планов и предательств опутывала Апеннинский полуостров. И где-то в центре этой паутины, стоя на холме между двумя лагерями и глядя в чёрное, безлунное небо, Спартак-Вяткин чувствовал знакомое, ледяное покалывание в затылке. То самое «мистическое предвидение». Картинки мелькали обрывками: конница, скачущая ночью по пыльной дороге… вспышка ослепительного, немыслимого огня, пожирающего ряды щитов… лицо Красса, искажённое не гневом, а холодным, математическим удовлетворением… и тень, свою собственную тень, падающую не туда, куда должна падать тень от огня…

Грядущий день не принесёт генерального сражения. Он принесёт первую, кровавую разведку боем. Игру, в которой ставкой будут уже не просто жизни, а сама душа этой войны. И Спартак знал, что должен сделать следующий ход. Не ответный. Опережающий.

Он обернулся и твёрдым шагом пошёл к своему лагерю, где его уже ждали командиры. Война вступала в новую фазу. Фазу священных союзов и проклятого огня. И только один человек во всей Италии понимал, что истинная битва только начинается. Битва за то, чьё видение будущего — его, римское или своё, чудовищное и свободное — станет реальностью.