Наступающий

***

- Э, пацан, это че у тебя? – спросил Афонин. Он стоял возле троллейбусной остановки, окруженный дружками, и курил. Третьеклассник Ваня, доверчиво моргая, протянул Афонину половинку альбомного листка, которую нес в руке.

- Вот. Открытка. С наступающим… - «Новым годом», собирался договорить третьеклассник, но не успел. И еще он не успел предупредить, что краска на его самодельной открытке не высохла: он слишком густо закрасил рисунок синей и фиолетовой гуашью. Афонин, не дослушав, выхватил половинку альбомного листка и замарался.

- Бля, да оно мокрое! Ты че, сучок, нахимичил?!

Ваня отшатнулся. Афонин потряс испачканной рукой, не зная, обо что ее вытереть. Дружки его заржали. Афонин покраснел и вытер свою огромную лопатообразную ладонь о первое, что подвернулось ему – о Ванино лицо. Только силу не рассчитал, и хилый третьеклассник полетел в сугроб, как от затрещины.

Следом полетела самодельная открытка. – Зачем?! – завопил Ваня и кинулся поднять ее.

- Ты чё? Чё вякнул тут?! – Афонин подошел, втоптал открытку в снег. Сугроб окрасился разноцветными пятнами.

- Дурак! - крикнул Ваня. Афонин пнул его ногой, сунул головой в снег и принялся трясти и возить лицом по разноцветному сугробу.

- Помогите! – Никто из взрослых криков не услышал. Троллейбус только что отошел, и на остановке никого не было, кроме Афонина и его дружков. На другой стороне улицы какая-то тетенька катила коляску, за ней шел мужчина с лохматой таксой на поводке. Но они ничего не видели за густой пеленой падающего снега.

- Ты чё сказал, сучок?! – Афонин схватил Ваню за шиворот. – Не знаешь, что взрослых уважать надо?! Слушайся старших, паскуда!

- Да, дерзкий пацанчик… – сплюнув на землю желтой табачной слюной, сказал Паршин - шуплый парнишка в огромной лисьей шапке. Не смотря на худобу и малый рост Паршина, злобы в нем помещалось на троих. Его папаша отбывал срок в "Черном лебеде" за убийство, так что Паршина побаивались даже училки.

- На тебе, на! – приговаривал Афонин, с остервенением тыча Ваню лицом в снег.

Дружки Афонина, посмеиваясь, наблюдали за экзекуцией со стороны.

- Не уважает, - повторил Паршин. – Слышь, Афонь, на сиги не хватает, - перебирая мелочь в горсти, пожаловался Паршин. – Вломи утырку по соплям и проверь – может, бабло есть? Надо взять с него за науку.

С Ваниной головы свалилась шапка, щеки и нос ожгло холодом, расцарапало лицо ледяной крупой. От снега пахло арбузом… Ваня глотал его, сугроб жадно пил горячую кровь мальчишки и корчился, припадая к земле…

Афонин бил его по спине, по ногам, по голове, по ребрам. Наконец, Ване повезло: Афонин поскользнулся и чуть не упал. Ваня вырвался и убежал под смех и крики афонинских приятелей…

Не скоро он рискнул вернуться обратно. Осторожно выглянув из-за угла, убедился, что Афонин и банда смылись, и вышел к остановке троллейбуса номер 7.

На месте побоища, в разноцветном сугробе поискал свою шапку и портфель со сменкой. Но нашел только обрывок злосчастной новогодней открытки – мятый клочок с надписью: «С наступающим…» над нарисованной еловой веткой. И больше ничего.

Вокруг было тихо и пустынно.

В предпраздничный день большинство заведений и офисов закрылись раньше. Многие люди уже сидели по домам перед телевизорами, за накрытыми столами. Густой снег завалил город. Транспорт работал с перебоями.

Ваня сел ждать троллейбус. Однако спустя полчаса бесполезного ожидания почувствовал, что замерзает.

Тогда он встал, походил вокруг остановки, стуча ногой об ногу, попрыгал. Ныло разбитое плечо, порезы на лице саднили, набрякшая над глазом гуля дергала, отдавая в висок, живот подводило от голода. Но хуже всего приходилось рукам: мерзли без варежек.

Ваня подышал на красные в цыпках ладони, скатал снежок и бросил. Снежок упал и откатился совсем недалеко. Ваня подошел, поднял его, помял в руках… Снова бросил в сугроб и покатил комок вправо, потом влево, вокруг остановки.

Вместе со снегом на ком налипала мокрая черная земля, сухие прутики травы, прелые листья, сигаретные бычки, мокрые обрывки газет: липкий снег подбирал с земли все лишнее и втягивал в себя.

Пристукивая от холода зубами, Ваня забормотал, стараясь подбодрить себя, недавно выученный стишок:

- Топ-топ - нету ног.

Тук-тук - нету рук…

Именно этот стишок его класс разучивал для школьного праздника. Именно его Ваня написал на своей самодельной открытке, которую делал для родителей.

Снежный ком упирался, скрипел, но рос, набирая плотности и весу. Ванины пальцы горели, немея, словно их отбили шипастым молотком для мяса. Скатав последний снежный комок, Ваня поднял его и взвалил на плечи снеговику. Посмотрел… Там, где у снеговика должна была быть щека, багровело широкое, неправильной формы пятно – Ванина кровь.

- Глазами – не видит,

ушами – не слышит,

чистый, холодный,

стоит, не дышит.

- пробормотал Ваня. Хлюпнул носом, и, приложив запястье к обжигающе ледяному, колкому снегу, растер багровое пятно, сделав его пошире…

У безглазого и безносого снежного человека появились багровые щеки, словно он неряшливо закусил малопрожаренным бифштексом.

- Белый, с черными глазами…

Мы его слепили сами.

Договорив стишок, Ваня выковырял с клумбы два комка черной жирной земли и воткнул их снеговику вместо глаз. Один сразу отвалился. Ваня взял другой. Углубив ямку пальцами, вдавил посильнее.

Снеговик взглянул на Ваню двумя черными провалами: справа таращилась большая глазница, слева косилась маленькая.

Ваня привстал на цыпочки, обнял снеговика. Ему давно и сильно хотелось не только есть, но и пить. Он на секунду прислонился лбом к круглой снежной голове…

- С наступающим! - прошептал Ваня синими губами. И куснул. Рот засыпало снегом, холодным и невкусным. После чего жажда сделалась еще сильнее.

***

- Господи, ну и метет!.. Ну, с наступающим, Лолочка!

Попрощавшись, Регина Сергеевна помахала парикмахерше Лоле через стекло тамбура и выскочила на улицу. Колючий снег вылетел из темноты и ударил по глазам. Регина Сергеевна зажмурилась и двинулась, пряча лицо в меховой воротник. Она торопилась.

Только что, колдуя над ее укладкой, Лола рассказывала ужасные новости из телевизора: оказывается, в городе орудует маньяк! Одну женщину убили в парке, другую – возле торгового центра. Еще какого-то парня маньяк растерзал возле кинотеатра. Жертвы избиты, расчленены, втоптаны в снег. Просто бойня! Кровавое месиво.

«Это бывает же зверье?! Вот откуда они берутся?! - щелкая жвачным пузырем, удивлялась Лола. – Не, я фигею!»

Регина Сергеевна дурацкими вопросами не задавалась. Она просто хотела добраться поскорее до своей квартиры. Там тепло и уютно, можно включить свет... Там ждет старенькая кошка Муся, елка, наряженная еще в прошлые выходные, стол, покрытый льняной маминой скатертью и утка, с семи утра томящаяся в маринаде. Прибежать, покормить Мусю, сунуть утку в духовку, переодеться и ждать Павла Аркадьевича. Сегодня он обещал обязательно придти. А тогда в судьбе Регины все может, наконец, перемениться к лучшему. С Новым годом, с новым счастьем, хи-хи!

- ХРУП-ХРУП, – раздалось поблизости. ХРУП.

Регина Сергеевна шарахнулась, впилась глазами в темноту. Ничего. Лишь колючий снег, бьющий в лицо. ХРУП. Это слева? Регина Сергеевна хотела обернуться - но что-то тяжелое набросилось на нее сзади. Разом отяжелели плечи, спина будто свинцом налилась. Регина вскрикнула, рванулась вперед… Не тут-то было. Тяжесть крепко схватила Регинины руки-ноги - они выгнулись назад, с хрустом выворачиваясь в суставах. Выбившиеся из-под шапки волосы будто намотались на колесо – и тащили Регину назад, вырываясь неряшливыми клочьями.

Регина вопила, выпучив слезящиеся от боли глаза, но рот забивался снегом – жесткой ледяной крупой… Выходили лишь невнятный писк и жалкое поскуливание. Снег давил с неба, давил стеной. Чтобы не задохнуться, Регина хватала его ртом и глотала. Хватала и глотала. И прикусила в спешке язык. За секунду до того, как щелкнули, переломившись, шейные позвонки, она захлебнулась собственной кровью.

Ни Муси, ни утки, ни маминой льняной скатерти, ни, тем более, Павла Аркадьевича она больше никогда не увидела.

***

- Совет тебе: не звони. Позвонишь – не отвяжешься. Стопудово! Пошли лучше в кафешку завалимся! - сказал Рыбаков и подмигнул Светке. – Бабосы есть. Куда торопиться-то, ну?! Тем более того, этого… С наступающим! Надо ж отметить? Ну, че ты как эта?!

Светка пожала плечами. Она сбежала с шестого урока, чтобы пойти с Рыбаковым в кино, так что терять-то ей, по правде, уже нечего: мать все равно скандал устроит. Зато Маркина с Черпаковой перестанут, наконец, донимать. Теперь она им не "лохушка" и не "курица". Теперь у нее свой парень есть.

- Ладно, че, - сказала Светка, соглашаясь. И автоматически потянулась за мобильником, чтобы перезвонить все-таки... Не успела. Рыбаков руку перехватил и, сжав, положил в другой карман – в свой. И не отпустил. Держал Светкину руку у себя в кармане, поглаживая и согревая. Прикольно, конечно, хотя и неудобно. Рыбаков, в принципе, парень ничего так. Уши великоваты. И лицо детское. Розовое какое-то, как у говорящего пупса. Хотя Рыбаков уже взрослый – школу два года назад окончил. На голову выше Светкиных одноклассников. К тому же - спортсмен. "Тыквандо или что-то в этом роде", – вспомнила Светка. И подумала: прав Рыбаков. Сколько можно во всем себя ужимать?! Вечно оглядываться, заботиться о других, о всяких… Кто, между прочим, никогда в жизни о ней не позаботится! Разве это преступление – расслабиться в праздник? Совсем чуть-чуть. Ничего ж не случится. В конце концов – каждого можно понять: жизнь-то одна!..

Улица сверкала огнями витрин, отовсюду из распахнутых дверей магазинов неслась музыка. На площади, под тихо падающим снегом, танцевал снеговик, подвывая тоже какую-то песенку.

- Так куда мы идем? - заглядевшись на танцующего снеговика, Светка оступилась на накатанной ледянке и чуть не грохнулась. Рыбаков подхватил ее.

- Да вот… Держись! Кафешка тут одна… Я в ней сто раз бывал! Сюда.

Они свернули в переулок – здесь горел только один фонарь. Черные тени бежали по стенам. Из прохожих - никого. Они шли еще минут десять. Мягкий снежок обернулся ледяной крупой, режущей щеки.

- Далеко? – спросила Светка, поеживаясь. Ноги в тонких колготках ныли от холода – одеваясь утром, она не рассчитывала на долгие прогулки, да и метели такой никто не ждал.

- Слушай, знаешь, что… - заговорила она. Но Рыбаков опередил.

- Все, все уже! Пришли.

- И где?

Светка посмотрела вперед. Впереди была черная космическая дыра. Из нее, кружась, налетали ледяные мухи и больно жалили в лицо.

- Да вон же! Через дом, у которого мужик стоит, - сказал Рыбаков.

- Мужик?..

- Ну, да. Белая фигура. Смотри! Блюет, небось. Перебрал типа. Там всегда так. Народу полно…

На углу и впрямь торчал чей-то силуэт. Но он был не один. Рядом, у стены, топтались двое.

- Пошли скорее, я замерз!

Они ускорили шаг, и спустя минуту уперлись в разрисованные какими-то зверями двери молодежного кафе "Лимпопо".

Но оно было закрыто. На дверях болтался амбарный замок. На заметенном снегом крыльце горбились сугробы.

- Это че за..?! – Рыбаков присвистнул, озираясь:

- Спросить, что ль, кого?

- Чего тут спрашивать? И так все ясно: облом! - сказала Светка и повернулась, чтобы идти назад, но тут их окликнули:

- Эй, мужик, закурить есть?

Из-за угла вытянулись тени. Четверо. Рыбаков напрягся, отпустил Светкину руку. И вдруг кинулся бежать – сломя голову, назад по переулку.

"Вот тебе и тыквандо". Поджилки у Светки затряслись, ноги ослабели.

Гопота, посвистев вслед убегающему, окружила девушку.

- Ну, че, цыпа, с наступающим! С нами погуляешь? – спросил один, похожий на гриб-сморчок в высокой меховой шапке.

Светка смерила его глазами:

- А тебе не рано, малявка?

Голос у нее дрожал, но по улице дул ветер и зубы от холода постукивали у всех.

- Неа, - сказал сморчок и, ухватив Светкину руку, жестко дернул ее к себе.

- Не хватай! - крикнула Светка. И попыталась стряхнуть руку. Не тут-то было. Рука словно угодила в тиски.

- Наглая ты, цыпа. Не уважаешь… А так? – сказал мелкий. Дохнув на Светку табаком и какой-то химией, он резким движением нырнул ей под куртку, цапнул между ног. Руки у сморчка были ледяные.

- Ах, ты гнида, – удивилась Светка. – Помогии-и-те!

Голос сорвался, провис на середине крика. Сморчок притиснул Светку к стене. Шакалья стая топталась вокруг, тяжело дыша…

- А че ты? Че? Может, тебе понравится, а? Че, как неродная? – пыхтя Светке в лицо, и топчась на ее ногах, шипел мелкий. Дыхание у него было вонючее, как у собаки.

- Да отцепись ты, тварь! – не выдержав, заорала Светка. Рванулась изо всех сил, в остервенении отшвырнув сразу двоих нападавших, и побежала, оскальзываясь. Шакалы, улюлюкая, кинулись за ней… Но вдруг что-то хрупнуло за спиной. Мертвые стекла пустых домов лопнули, зазвенело стекло. Плеснули крики ужаса и боли. Многократное эхо, отражаясь и множась, протащило их по улице. И настала тишина. Светке показалось, что она внезапно оглохла.

Она осторожно оглянулась. И застыла, пораженная, ошарашенная, на месте.

Улицу перегородила снежная стена. Застывшие в последнем крике окровавленные лица «шакалов» торчали из нее тут и там, как изюм из булки.

Растерявшись, Светка злорадно хихикнула - по инерции… Подняла голову вверх… И тут - ХРУП-ХРУП - ее ударило в лоб, навалилось и раздавило. Ржавый гвоздь проехался по кишкам, вскрыл их снизу доверху и воткнулся в сердце.

Светка даже вскрикнуть не успела. Через мгновение ее ноги в тонких колготках и сапогах на каблуке поволокло дальше по улице, заметая снег на мостовой багровыми лохмотьями.

Спустя пару часов о происшествии на этом месте напоминала лишь пара красных шариков: это были выдавленные глаза Рыбакова, который тоже не успел убежать далеко. Глаза застыли на ледяном ветру, вьюга притащила их обратно, к ступенькам молодежного кафе "Лимпопо". Здесь они катались и мраморно щелкали друг о друга.

***

- Откуда, откуда у них все это берется, а? Агрессия! Хамство. Неуважение к старшим, в конце концов. Вот из таких маньяки-то и вырастают! – кипятилась, сидя на первом сиденье возле двери, старушка с коричневым лицом, напоминающим сушеный финик.

- Да, наглости нынешним не занимать, это точно, - поддакнул бабке мужик в красном пуховике. – И вообще. Дороги-то, гляньте, как занесло – по всему городу транспорт стоит! Если б нам тут всех и каждого ждать – тоже застрянем ведь. И что тогда? Охота вам, девушка, пешком по сугробам переться? Ну, отвечайте – да или нет?

- Нет! – зло выкрикнула девица. – Но вы тоже все хороши. Это ведь ребенок!

- Ребенок! Понарожают всякие шалавы, а потом – здрасьте, все им должны, личинусам этим. С какой стати? - фыркнула яркая блондинка в крохотной розовой курточке и высоченных лакированных сапогах.

- Житья нет от этой пацанвы. Это ж ханурики без стыда, без совести. Ворують, без очереди лезуть, а как ехать – так ничего у них нет, – скрипела бабка с лицом-фиником.

- Все равно! – злилась девица. – Все равно…

Но что именно все равно – не сказала. Замолчала, уткнув нос в искусственный мех потертой парки.

Люди в салоне троллейбуса номер 7 зафыркали – кто насмешливо, кто презрительно. Но по большей части – равнодушно.

- Водитель! Эй, водитель! – раздались впереди требовательные голоса. - Почему стоим?

- Светофор там.

- С каких это пор? Ерунду вы говорите.

- Не знаю ничего. Впереди стоят – и я стою. Хотите – идите сами смотреть, что там. А я здесь подожду, в тепле…

В это мгновение в троллейбусе погас свет.

По салону прокатился разочарованный вздох.

- Ну, что, граждане, с наступающим вас. Как говорится – здравствуй, жопа, Новый год!.. Выходите все. По одному, с вещами…

- Что за шуточки?!

- Тюремный юмор…

- Никаких шуток, - криво ухмыляясь, сказал водитель. – Обрыв на линии. Все этот снег проклятый, чтоб ему пусто было. Выходите! До прихода аварийки я с места не сдвинусь.

Ворча и ругаясь, пассажиры потянулись к выходу, к открытым дверям. Вылезать из тепла наружу, в темноту и метель, никому не хотелось. Мыслями все они были уже дома: сидели за столами, в кругу родных и близких, набивая животы деликатесами и выпивкой… И даже свист метели и ледяные узоры на окнах лишь прибавляли уюта. И вдруг - ?!. Как тут было не ворчать и не злиться?

- Стойте-ка!– воскликнула строптивая девица в парке. Та, что напоминала всем о ребенке, о каких-то правах… - Я никуда не пойду!

- Чего еще? – проворчал мужик в красном.

Блондинка в розовом закатила глаза.

- Опя-ааать?!

- Вы что, не слышите ничего? – сказала девица.

Все прислушались.

- Ветер.

- Снег.

- Метель завывает! Чего тебе еще тут? – буркнула старушка-финик.

- Нет, - вытаращив круглые глаза, сказала девица. – Не метель. Хрустит.

- Чего?! – не понял мужик.

- ХРУСТИТ, - побледнев, сказала девчонка. И внезапно метнулась в конец троллейбуса, разрезая локтями толпу. – Хрустит, хрустит! - всхлипывая, повторяла она. И зажимала уши ладонями.

Но хрустящий звук, треск – словно миллионы раздавленных тараканов, сверчков, кузнечиков трещали в ухо, двигая лапками, пока что-то раздирало их хитиновые панцири – никуда не девался. Хруст нарастал, наливался, превращаясь в сплошной громогласный гул.

- Говорят, там где-то маньяк в городе, - прошептала блондинка в розовом.

- Да какой маньяк?! Вы что, не понимаете?! – в отчаянии заверещала девушка в парке.

- Психушка по тебе плачет, гражда…

Водитель не договорил. Шагнув из раскрытых дверей троллейбуса, он поднял голову вверх и замер. Глаза его расширились, едва не выскочив из орбит.

- Мать т… - прошептал он и тут хрупнуло. Троллейбус тряхнуло. Окна лопнули. Осколки стекла брызнули на падающих людей. С коротким лязгом двери троллейбуса сдавило и запечатало. Кому-то прижало ноги, кому-то руки, кому-то плечо. Крики ужаса и боли наполнили узкое пространство. Ничего не понимая, потеряв ориентиры, люди в темноте карабкались, лезли друг по другу. А снаружи продолжало давить. Грозная сила сминала троллейбус без всякой жалости и снисхождения, деловито. Как сдавливает пивную жестянку пресс на заводе по переработке мусора.

- Помо…ги… - задыхаясь, шептала розовая блондинка. Она лежала на спине, уперевшись лицом в толстое брюхо мужика в красном. Мужик, безуспешно пытаясь уползти от того, что давило ему на ноги, накатывало на спину, месил толстыми пальцами-сосисками пышную грудь несчастной блондинки, ломая ей попутно ребра своим весом. Рядом ворочалась бабка-финик с кровавыми ямками вместо глаз.

- Тяж… ел… - пищал мужик. А изо рта его уже вылезал вздыбившийся склизкий комок кишок, и разрывая дрожащую красно-сизую блестящую пленку, ползла наружу, прямо в раскрытый воплем рот блондинки, вонючая серо-зеленая жижица их содержимого.

Бабка трепыхнулась еще разок и затихла, раззявив черную беззубую пасть, в которой застрял чей-то мобильный. Лицо блондинки запечатала липкая кровавая требуха, прорвавшая рот толстяку. Прошло около трех минут – а все люди в салоне троллейбуса номер 7 были мертвы. Но давление не прекращалось до тех пор, пока пластик, железо, стекло не перемешались вместе с кровью и плотью в один общий тугой комок…

***

День перед праздниками у Вани Тёжкина не задался. Настолько, что мальчишка уже не особо радовался этому самому "наступающему"...

Когда к остановке, наконец-то, подъехал его троллейбус, Ване уже не хватало теплого дыхания, чтобы греть замерзшие руки. Рук он уже не чуял. Ноги кололо острыми иголками, в голове стоял какой-то туман.

Где он оставил свою шапку? Серую, вязаную, с вышитыми с изнанки буквами "ВТ"... Не мог вспомнить. Стук собственных зубов словно выстучал ему всю голову – она была теперь пустая и звонкая.

Помнил только, что варежки он забыл в классе. Еще днем. Когда вспомнил – вернулся… Но учительница, Регина Сергеевна, уже закрыла класс на ключ. И убрала ключи в сумочку.

"А голову ты свою нигде не забыл?! – с насмешкой сказала она, выслушав Ванин лепет про забытые варежки. – Извини, я тороплюсь. Где, кстати, твоя сестра? Скоро за тобой придет?.. Давай, шапку надень, по школе не болтайся, жди во дворе. В снежки поиграй, снеговичка слепи. С наступающим, Тёжкин!"

Ваня бежал за ней до самой остановки, пытаясь объяснить, что у сестры сегодня шесть уроков. Только Светка убежала в кино с каким-то Рыбаковым. И трубку не берет. А без Светки Ваня не может домой вернуться: мать ругаться будет. Она всегда ругается, когда они ходят по одному…

Регина Сергеевна торопилась. Она помахала Ване напоследок рукой и уехала.

Ваня посидел в школе, порисовал в группе продленного дня. Потом, когда школу закрыли, послонялся вокруг, в надежде, что сестра все-таки вспомнит о нем и вернется. Звонить маме и ябедничать он не хотел. Светка и так все время злится, что Ваня ее "перед родоками подставляет".

Он звонил и звонил Светке, но она не отвечала. А потом мобильник разрядился. А еще потом он наткнулся на Афонина и Паршина…

После он долго сидел на остановке. Троллейбуса не было и не было. И людей не было. Ему очень нужен был кто-то, с добрым лицом, чтобы подсказал - как быть. Как добраться до дому. Изредка попадались прохожие, но все они так же торопились, как и Регина Сергеевна, и бежали мимо, иногда кивая на бегу в ответ на Ванины бормотания: "Да, да, и тебя с наступающим, мальчик!"

От отчаяния Ваня сунулся в винный магазин, чтобы погреться, но продавщица его не пустила.

"Мы закрываемся, иди отсюда!" – сказал она.

Пахло от нее, как от дедушки и дяди Сережи по праздникам – резко, душно, какой-то гадостью. Ваня испугался и убежал обратно, на остановку.

Он уже ничего не хотел – ни есть, ни пить. Только в тепло. Язык во рту не ворочался, губы и подбородок покрылись инеем, побелели. Он даже дрожать перестал – ни рук, ни ног не чувствовал.

И глазам своим не поверил, когда внезапно распахнулись двери… И оттуда повеяло теплом - кислым, как столовские щи, но - теплом. Ваня потянулся к нему... Но что-то большое, слипшееся в пестрый неясный ком, преградило ему дорогу.

- Куды? – провыло оно.

- С нассс-ттту-пааа-ющ… - прошептал Ваня и полез на тепло.

- Карточка где? Без-денег-ехать-собрался… Оборзела-пацанва… Лезуть-всюду... Скрадет-че-нить… Все-им-должны... Ханурик… Вот-из-таких-маньяки-вырастают, – залепетало пестрое в тепле. Свет моргнул - двери исчезли и тепло пропало.

Рыдая, Ваня бросился вслед… Вернее, ему показалось, что он бросился. На деле он лишь один шаг ступил – и ноги подломились, стукнули друг о друга как две деревянные палки. Он упал в сугроб. С трудом выбрался, перебирая непослушными ногами, доковылял до скамьи на остановке. Рухнул на нее и закрыл глаза. Спустя полчаса его занесло снегом по пояс.

А еще через час его звонкое, обледенелое тело обнаружил бездомный пес Черныш.

С опаской понюхав свисающую вниз руку, пес лизнул ее, выпрашивая подачку. Рука оказалась неприятно холодная, но пахла хорошо – маленьким человеком. Черныш лизнул еще раз. И еще.

Маленький человек кулем повалился со скамьи. Черныш испугался, что это его вина, что его сейчас накажут, и отскочил.

Но никто не наказал Черныша. Не закричал, не затопал ногами. И Черныш понял: можно действовать – перед ним не живое существо, а всего лишь замороженное мясо. Ничье. Черныш заскулил и, торопливо вонзив зубы, принялся рвать, кусать, грызть.

Хруп-хруп - хрустели подмороженные мальчишечьи кости на зубах у Черныша. ХРУП-ХРУП – наступало что-то белое и громадное из ночной снежной мглы. Красные лица с мертвыми белыми глазами таращились оттуда, но изголодавшийся пес, увлекшись едой, ничего не замечал.

- С НАСССТУПАЮЩЩИМ, - прошелестел ветер сквозь обмерзлые черные глотки – и лавина снега затопила остановку, зажав в ледяные объятия перепуганного Черныша и его добычу. Черныш и взвизгнуть не успел: его вдавило в ледяную крупу, провернуло там, распороло собачье брюхо стеклянными осколками, кирпичами, мятым железом… Втоптало, вмесило в общий фарш людских кишок, костей, жил, волос, крови, одежды… И - ХРУП-ХРУП-ХРУП - покатилось дальше, мотая чьими-то окровавленными руками и ногами. Где-то высоко вверху, над снежной макушкой чудовища, парила оторванная голова Регины Сергеевны. Словно флаг, трепались ее рыжие, жестко склеенные лаком волосы с красивой прической, а бока монстра охлестывали, словно нагайки, силовые кабели троллейбуса номер 7 и сорванные с трамвайной линии провода.

***

Снег валил с небес больше суток, старательно заметая под зимний ковер серый уродливый город.

Гигантский снеговик - вобрав в себя все свалки, старье, барахло и хлам, все лишнее, ненужное, больное, - воздвигся над городом… И только весной солнце сумело растопить его плотно слипшуюся обледенелую глыбу, набитую тухлой органикой, мусором и грязью.

Внутри оказалось много всего. В числе прочего – разорванная шерстяная шапка с вышивкой "ВТ" на изнанке и клочок самодельной открытки с рисунком гуашью и надписью яркими синими буквами: «С наступающим»!