Насыщение

Насыщение__Рина_Вечерняя_(Р. В.)

Глава 1#

Скорее всего, любой мир начинает что-то со светлых времён. Процветания, идиллии, всеобщего счастья. Однако, насколько мне известно, с этим миром дела обстоят иначе.

Он всегда был серым. Серым и скучным. В нем все и вся слишком чахлые, чтобы можно было выдуть муху неподражаемого слога.

Серые жизни протекают в одинаковых домиках, с облицовкой и цветными булыжниками в фундаменте; серые семьи творят свои ячейки за узорчатыми занавесками; серые люди занимаются скучными делами на благо друг друга, и все это творится под бурым небом, не знавшим солнца и хорошей погоды...

Населяющие этот мир существа — маххи, — как и сам мир, могли бы быть непримечательными, вот только с самого рождения они одарены различными природными способностями. Умение влиять на мир, на других людей и живые создания. Умение менять что-то. Уродовать. Это совершенно нормально для здешних обитателей. Для здешнего мира.

И даже так... Даже в море коса нашла на камень, поскольку силы им стоят больших цен.

Всю жизненную пору эти необычные люди вынуждены мучится под гнётом своей же мощи — напора энергии, которую далеко не всякому под стать обуздать. В противном же случае, махх попросту рискует сгореть заживо или выжить из ума...

На протяжении веков наделенный народец старался справляться со своей судьбой : были одаренные, способные и учащие других контролировать себя, были умельцы, изобретающие различные тренирующие техники и успокаивающие методы, а были те, что под шквалом невзгод открывали специальные лечебные клиники и аптеки, торгующие снадобьями, могущими на время усмирять внутреннего зверя для каждого, чтобы их соплеменники чаровали и ворожили без страха оглянутся и увидеть за собою багряную вереницу неоправданных действий и поступков.

Но ведь то лишь на время... Как же быть бедолагам? Им что же постоянно боятся за себя и близких? Неужели нет какого-нибудь выхода из этой коробки, заполненной маххией?...

###

Бледный желтый лист одинокой лодочкой кружил в унылой серой луже, а застрявший на нем, бегающий взад-вперёд, муравьишка пытался оттянуть момент или, быть может, спастись?...

...Усталая девушка размышляла о чем-то, сидя на своей маленькой уютной кухоньке, и пустым взглядом пялилась в окно на осыпающиеся украшения города.

То была вовсе не осень, однако мир готовился к окончанию наступающих времен. Говоря простым языком — творилось нечто неоднозначное.

На этой планете почти всё да причем очень давно посходило с ума. Птицы позабыли в какой стороне юг и совсем уж нередким было увидеть падающие с небес пернатые тушки.

Деревья пребывали во всех стадиях цветочного пубертата. Тут были и листья, и бутоны и гниющие плоды разом, что голыми ветками пугали прохожих не хуже аниматронных фигур в дешёвеньком парке аттракционов.

Говорить о тепле или солнце не приходится от слова совсем. Люди и припомнить не могут, когда видели его в последний раз.

Все было ужасно одноцветным, напоминало застрявшую на перепутье осень; недозиму, тлеющей наледью покрывающую этот неровный круглый шарик обещанием "завтра", которое легко могло оказаться более худшим, чем "сегодня".

Уперев в подбородок оба кулака, она все продолжала глазеть в запотевшее окошко. На часах пробило третий час дня, а утро словно и не собиралось уступать место запоздалому дню. Зевота пробирала ее наровне с морозящими сквозняками, с четырёх сторон опоясывающими небольшой домик под голландский стиль.

"Надо дровишек принести", — подумалось ей и, разом снимаясь с места, она обернула табуретку, чья мягкая обивка, не помышляя о подобном предательстве, отпечатывала ее след последние несколько часов.

Витое колечко приятно сдавливало безымянный палец. Повязанный бечёвкой тюк рубленной древесины тут же приземлился около беленой кирпичной стенки. Легонько лязгнула чугунная дверца и один за одним, вслед за своими собратьями, поленца толщиной в руку направились в топку, вздымая угольки и снопы золотистых искр. Секундами позже из тонкой трубы потянулась кисточка сизого дымка, что новой ноткой прибавился к стае смога, парящего над этим районом.

Скрипнула половица. Это девушка подняла, обиженную ею, табуретку; сходила в другую комнату и взяла там волосатый узорный плед, чтобы завернувшись, словно бабочка в толстое руно, усесться на подоконнике у другого окна. Тут она будет мять подушку и снова пялится на улицу, будто бы от задумчивости ее взгляда что-то изменится.

#

Седеющие полянки перистых облаков, становясь грознее, прибавлялись к свинцовым собратьям и их облачным женам, в толпах которых поблёскивали неоновые ниточки молний.

Мир натягивал тугую шкуру непогодицы и девушка, что перевела взгляд на скачущий за дверцей огонек, понимала : грядёт нечто ужасное. В ее душе росла и поднимала львиную голову тревога.

Словно по одному только зову ее мысли, с улицы стали доносится визги и хаотичные звуки ударов. То был гром, бьющий по железным скреплениям соседской крыши.

На собственную головушку они это сделали. Дом можно было выбрать попроще, а крышу настелить черепицей или резинистой кровлей. Они могли поставить громоотводы или обезопаситься любым иным способом. Вот только проблема далеко не в этом. Поскольку беда брала начало исключительно в источнике грозы.

За стенами, выкрашенными в густой сливовый цвет, обитала семья немногим похожая на всех остальных. Однако кое в чём и она была достаточно отличной.

Носящие фамилию Тильд не ходили в церковь в любой из дней недели и месяца, из их трубы не шёл привычный дымок, окна всегда оставались плотно занавешены и, даже в такие дни, как этот, когда из туч был вот-вот готов пролиться дождь, звучала слегка приглушённая мелодия, отдаленно напоминающая ноты, набросанные на бумаге древними мастерами. Заунывная мелодия лилась из мутных щелей, что старик Джон Тильд не успел законопатить по вине мучившего его артрита.

Мелодия лилась и всё их небольшое соседское сообщество знало : с последним ее звуком польет дождь. Так оно и случалось от раза к разу. Так вышло и сегодня.

Девушка сидящая на подоконнике внимательно вслушивалась в эти звуки, затем приподнялась, дотягиваясь до форточки, чтобы впустить в создавшуюся парилку немного свежего воздуха. Словно дожидаясь и этого, в следующую секунду пал дождь; шёл он, что говорится, как из ведра. Стена воды все падала и спадала с небесных просторов, затапливая водостоки и превращая крохотные огородики в запруды и болотца.

— Декоративных карпов не хватает, — шутливо подумала девушка, в душе радуясь за свою стеклённую тепличку.

По крышам продолжали скакать зверьки-молнии, что грохотали каменными тарелками, превращая ежедневную бурю в обыденное представление.

Наполненный влагой воздух прекрасно отражал создаваемый в нём шум, и потому в узкое отворенное окошко лезли звуки соседского дома. То как старушка Эльза Тильд носится в прихожей, то как она гремит утварью и все причитает, что нужно наконец купить веревки потуже, либо выкопать подвал просторнее, ведь после стольких лет невозможно там усидеть и одному человеку, а что уж говорить о них троих...

Завернутая в толстый плед фигурка спокойно попивала чай из своей большой чашки, да поглядывала на их окна, за которыми чу́дными полосами скакали людские тени. Она прожила в своем доме достаточно долго, чтобы не удивляться услышанному, и все ж даже ей сейчас было тревожно и за веревку, и за подвал, и за несчастных Тильдов. На их долю выпала ноша, под которой, в свое время, всегда лопаются кости и ломаются спины. Им придется решать судьбу родного человека.

#

Всю ночь шёл дождь. А потому нет ничего удивительного, что сидящая на подоконнике "личинка гигантской бабочки" на утро была сильно продрогшей, если не сказать ососулевшейся.

Огонь в печке давно потух, выстуженная хатка и урчание живота гнали ее в движение по жизни.

—... Схожу-ка я в магазин, — решила обладательница унылой моськи.

До ближайшего продуктового было около пятнадцати минут хода, но девушка так и не сумела прогнать охватившей её дрёмы.

Из стороны в сторону покачивался шоппер, доверху наполненный лакомствами и деликатесами.

Этот ужин легко мог оказаться особенным, если даже и не этот, то обязательно следующий, а значит не лишним будет как следует подготовиться.

Проходя знакомым маршрутом, она сильно задумалась и машинально отодвигая ветвь нависшей через дорогу яблони была неосторожной. Последовал свистящий шлепок и что-то отвратительно теплое и липкое приземлилось на ее лице, застревая в волосах и на языке.

— Гнилое, — с досадой произнесла она, поворачиваясь в сторону кого-то, кто вот уже долгие пять минут смеялся над бедовостью положения, в коем девушка оказалась.

Прохладные капли серебрились в тяжелой листве, скатываясь по голым ветвям и тонкой капелью падали, звонко отстукивая по козырьку ее кепки и каменной оградке, за чьей калиткой стоял улыбчивый мальчишка.

Как и она, он был маххом, и все ж при нем девушка старалась пользоваться силами скрытно, потому как принимаемый ею вид, обижал взгляд многих.

Вот и сейчас ее карие глаза сгустили голубоватую дымку, засветившись тем же неоновым цветом, каким вчера сверкали посланники языческих богов старины.

Самой девушке ее маххия не ахти как нравилась, но к ней часто приходилось прибегать. Необычные глаза прочитали смеющегося встречного, как под увеличительным стеклом, высвечивая зеленоватые следы, плавно переходящие в синие вкрапления и полосы.

"Хорошо хоть черных нет", — спокойно вздохнула она, подходя к оградке поближе.

Ребенок прекратил смеяться. Теперь с ним можно и поговорить.

— Смешно тебе? — спросила фигура в кепке.

— Конечно смешно, — улыбнулся мальчишка, — Я бы смеялся, даже если бы яблоко не отпечаталось на твоей физии.

— Ах ты ж...— усмехнулась девушка, оттягивая на себя ветку подлиннее.

Секунда. Звонкий шлепок. И теперь уже двое людей стоят с лицами, липкими от сока гнилого плода.

С минуту они безмолвными совушками пялились друг на друга, но вскоре им стало слишком смешно, чтобы как-нибудь не среагировать.

В утреннем тумане обе фигуры сотрясались от смеха, после чего та, что была ниже ростом махнула себе за спину. Скрипнула калитка и они направились прямиком к стенам цвета поздней сливы, чьей двери в этом молочном мороке было и вовсе не разглядеть.

#

Раскаленная плита мигом зашипела, лишь только дно мокрого чайника коснулось ее. На соседней панели пристроилась квадратная сковорода, со скорым на руку набором для завтрака.

Молодой хозяин этого домишки крутился рядом, весело напевая песенку о ветчине и яйцах, попутно соображая для гостьи что-нибудь, что могло бы оправдать его за недавнее происшествие.

— Извини, — обернувшись через плечо промямлил мальчик, — Я правда не собирался смеяться над тобою. Просто эта яблоня... Сыграла небольшую шутку и ты... Стала похожа на тех клоунов, в чьи лица в цирке кидают пироги. Ну те, с кремовыми завитками и ягодной начинкой.

— Вот уж спасибо за такое лестное сравнение, — мрачно съехидничала девушка.

В ее руках покоилось, пока еще теплое полотенце, коим они оба вытерли свои лица. Последствия забавы судьбы были купированы, но по комнате продолжали блуждать запахи гнили и сочного плода. Вместе с тем в открытое настежь окно стали доноситься звуки заведённого граммофона да приятная, но очень подвижная мелодия, отчего радостный мальчишка принялся весело приплясывать. Будто бы ей в такт.

— Ну что такое? — смутился он, понимая, что гостья наблюдает за этим.

Сконфузившийся танцор немного мялся, комкая край махрового кардигана и поскрипывая носками домашних тапочек, все поглядывая в ее сторону.

— Ну что такое... В само деле...— повторил он, рукой дотягиваясь до рычажка, чтобы сделать музыку погромче, и хитро́ прищурившись добавил, — Пока мамы и папы нет. Я могу слушать что-нибудь, что хочу слушать только я... Прошу, не рассказывай им, Акация...

Музыку он в итоге не стал делать громче. Нет, мальчик просто уселся на табуретку возле музыкального старожителя, удрученно надувая щёки, с какой-то далекой печалью рассматривая большие пальцы своих рук.

— Они безусловно делают все ради моего же блага. Я понимаю это, — кивнул он, переводя теплый взгляд на девушку, — Вот только... Мне, в мои тринадцать... Столько всего хочется сделать. Столько всего, что каждый день пробуют мои сверстники! Порою такая обида обуревает : они бегают по улицам, запускают змеев и пуляются из рогаток; дразнят собак, а потом неделями лежат по больничкам, залечивая раны. Играют с чем-то или кем-то, что-то ломают, что-то теряют или обменивают дорогие сердцу вещи на сущие безделицы. Живут свои жизни. Обидно, да и только...

— Вот оно как, — вторя его печали, улыбнулась Акация, — Обязательно попробуешь. Нужно лишь немного подождать, — подбадривая друга молвила она, — Когда ты научишься управляться с собою. Когда подрастёшь и окрепнешь — станешь настоящим взрослым и будешь делать ровно то, чего пожелает твоя душа!...

— В самом деле? — хмыкнул ее друг, — Звучит, как готовый план. Разве нет?

— Что-то типа того...

#

Поднялась и отправилась в свой конверт очередная пластинка; вместе с нею подвижная музыка сменилась более спокойной. У этого мальчика всегда имелось предчувствие, когда дорогие па́ и ма́ должны были прийти и, как правило, он не ошибался.

— Не желаю тебе лишних проблем доставлять, — просто объяснил он, с благоговейным трепетом поглядывая в сторону заветных хеви-метал групп.

Мигом заметившая это девушка сочувственно вздохнула и произнесла:

— Ставь своих чудиков. Сегодня можно.

— Правда?! — разом оживился ребенок.

— Правда, правда. Я может и гость, однако даже я могу воспользоваться правом старшинства.

— Огромное спасибо! — заголосил он, вприпрыжку нарезая круги по комнате, отчего многочисленные фарфоровые фигурки и дутые стеклянные статуэтки заплясали в бесконечных отделах, тянувшихся по стенам полок и тумбочек.

— Но́рмо, осторожнее. Тише, — шутливо шикала Акация, усмиряя своего маленького друга.

— Ой, прости, — прикрывал он большой рот, расползшийся в неуёмной улыбке, освобожденного на краткий миг непослушания.

Высмеянная им женщина смотрела на него и с чувством, близким к родительскому, думала насколько же он неугомонный. Такой опасный возраст. Такой опасный по отношению к нему самому. Лишь один только возраст портит ему все веселье.

Он прав, многие дети одних с ним лет наслаждаются новым днем, пугаемые лишь лишением сладкого, да осознанием дальнего горизонта, который у каждого махха костями недопустимого исхода гремит над их нежными ушками.

Кем бы, или в какой семье, не родился ребёнок — в этом мире он будет маххом. А это означает только то, что где-то далеко в задумке создателя будут запущены часы, механизм небольшой бомбы, отсчитывающий песчинки до его, или ее... погибели...

Рано или поздно подобные мысли появляются в головах местного населения. Как автоматическое обновление программного обеспечения или работа нового почтальона, что прибыл в ночь, без особых проводов и объяснений заменяя своего предшественника, который долгие годы исправно нёс службу, да в преддверии пенсии вздумал с шумом и треском уйти в гражданские "дезертиры".

Вот и наблюдавшая за веселящимся мальчишкой махха пришла к аналогичным выводам, а потому не стесняясь спросила:

— Как думаешь — мы скоро умрём?

— Нууу... Точно только то, что мы умрём. В конце концов всё умирает. Но здесь твоя очередь точно следует раньше моей, — со свойственной их дружбе прямотой отшутился он, — Уж извини. Ты старее меня.

— Ну спасибо, — деланно расстроилась она.

— Селяви. Таковы факты, — ему лишь оставалось развести руками.

И всё-таки без внимания заброшенную тему он оставить не мог.

— А что такое? — спросил мальчик, — Почему такой сугубо девчачий милый разговорчик завела?

— Да так... Гляжу как ты бесишься и понимаю, что процессия в церкви будет обширная. Твоим родственникам, что мучаются от аллергии, точно живыми с нее не уйти. Ой не могу, хохма. Так и вижу : горы цветов, венки с траурными лентами, везде яркие, как ты любишь выражаться, "клоунские" костюмчики и ты — такой тихий и спокойный, лежишь на подушечке, ручки на животе скрестив... Просто кошмар. Глушите орга́н, вяжите са́ван белыми нитками, да вешайте на гробик табличку "не беспокоить"!

— Рад, что тебя забавят мои пышные проводы, — улыбнулся подросток, оценивая, долго ли его подруга будет корчится от проявления черного юмора, — Я и сам подумывал о чем-то подобном. Только попросил не приглашать никого. Лучше, чтобы встреча осталась тихой, а то мертвецы с соседних кладбищ непременно восстанут — мозгов на такую ораву не напасешься.

Но́рмо был несказанно горд ее предположением; покачиваясь на табуретке, он вглядывался в подругу, с нетерпением ожидая, что Акация спросит дальше. И она не заставила его себя ждать.

— Но́рмо?...А ты никогда не задумывался о смерти?...

— Отчего же? Задумывался, конечно. Любое живое создание думает о подобном. Пожалуй, разве что, человек превозносит это как нечто из ряда вон выходящее. Добавляя себе исключительности, он лишь делает безобразный, гримасный акцент на собственной невыразительности. На том, насколько он ущербный. Всякое живое существо неповторимое и только двуногое ведет себя, словно пупок земли...

— Понадеемся, что тебя не примут на твой любимый философский факультет, — ехидничала подруга.

В своих беседах они позволяли поднимать щекотливые темы, какие ни она с другими взрослыми, ни он с родителями и близкими, не сумели бы обсудить из-за колкости комментариев и своеобразности размышления. Однако даже Акацию порою коробило его умение провести чёткую грань между НИМИ и ИМИ. Где "ими" выступали любые глупцы и бедолаги, не угодившие в фан-клуб на двоих.

Почти каждый учиняемый ими дискусс оканчивался подобным образом : он бубнит что-то, весело и шумно сопротивляясь идее дорогой подруги, а она наглядеться не может, настолько сильно ей хотелось скорее завести своих "нормоков" и "нормонок". Ведь в силу ее с ними родства, дети точно пошли бы в мамочку своей сумасбродностью, а только лишь с такими время протекает весело. Можно сказать — безветренно.

Целый день они просидели в рассуждениях и жарких спорах. Двум друзьям было жутко весело так коротать время.

Они вместе трапезничали, решали, чем бы ей заняться, когда это время придет; придумывали новые занятия и темы для самих себя.

Наконец наступил вечер. За окном сгустились мрачные краски и в монотонном пласте улицы зажглись огоньки соседних домов, а музыка сменилась трелью соловья, коего вовсе не смущала чахлая обстановка. В его душе цвела весна. Его песня звучала на обратный от недавней беседы мотив — жизнь. Настенные часы пробили девятый час и вместе с тем щёлкнул дверной замочек, запуская внутрь истинных хозяев дома со сливовыми стенами.

— Какая же холодрыга нынче на улице. Не ровён час через несколько минут снег повалит, — развешивая по крючкам пальто возвестила старушка Тильд и замечая чужую пару обуви добавила, плавно заходя в главную комнату, — А я так погляжу у нас гости?...

— Именно, — весело отозвался их сынишка, переставляя фишку по клеточкам цветастого поля (очередной) настолки, — Мам, пап, вы ведь не против? Эта гадкая яблоня снова обидела Акацию, ну я ее и пригласил. Она умылась, а потом осталась со мной сидеть. Говорит, что она — ответственный взрослый, а такие детей в трудные минуты выручают.

—Это так? — поднимая к небу седую бровь спросила Эльза.

— Да, — спокойно кивнула девушка.

Неизвестными силами держалось ее спокойствие, поскольку на поле игры маленький игрушечный "цилиндр" в который раз угадил на клетку "тюрьма", а бумажные долги и полнейшее отсутствие понимания правил игрушки оставляли мечты о финишной прямой далеко за облаками.

Старенькая матушка была рада, что ее кровиночка так часто находится в верной компании. Ведь именно такое мнение сложилось у семейства Тильд относительно тихой и жизнерадостной соседки, чей переизбыток свободного времени ей же делал скучную честь.

— Спасибо, что возишься с ним, — улыбнулась женщина.

— Всегда пожалуйста, — последовала другая улыбка, которой не мог оставить без благодарности даже запоздалый старик-папенька.

Вернувшиеся с тяжелой работы родители вытянулись на диване, устремляя взгляд в газету или выпуклый экран маленького телевизора. Чайник зайдется свистом еще не скоро, ребенок под чутким присмотром, в доме тишь и покой. Отчего же не отдохнуть после долгого, изнурительного дня?

— Шах и мат, — ошарашено протянула девушка, чья фишка чародейским образом достигла красной ленточки гораздо раньше лидирующего игрока.

— Это, конечно, не шахматы, нооо... — протянул мальчик, нагибаясь через добрую половину игрового поля, желая убедится, что глаза его не обманывают. Для него самого было невероятным то, что сиделица и круглая неудачница в жалкие пару раундов обскакала его, накопив и земли, и ресурсы, и отщипанные у него "носы".

Такую плату брала их компашка с проспорившего за его недочёт.

Конечно, если проигрался с десяток раз подряд, это будет больно и самую малость неудобно... Но что уж тут поделаешь?

— Ну я тогда пойду? — промямлила Акация, показывая на входную дверь. Она по-прежнему пребывала в легкой прострации и вести себя сейчас по-иному просто не могла.

— Конечно, — усмехнулся мальчик, собирая последствия их небольшой, но продолжительной войнушки.

Его подруга уже засобиралась и была готова подниматься на ноги, когда карий глаз вновь затянулся дымкой, зацепляя синеватые подтёки, послужившие основанием для разбитой отцовской губы, и его же разодранного в лохмы уха, и матери, которая не могла нормально дышать. Ребра и парочка смещенных дисков позвоночника, в ее возрасте, отзывались в теле серьёзными повреждениями.

— Но́рмо, — прошептала она, нагибаясь к другу, — Ты ведь помнишь наш разговор?

— Про взросление-то? Конечно...

— ... Знай : я говорила все то совершенно серьёзно. Станешь взрослым, прямо как я, и всё-то у тебя выйдет. Ты ведь смышленый и паренек вроде не глупый... А до тех пор, друг мой... Старайся держать себя в руках... Родители не железные. Но́рмо, их нужно беречь.

— Я все прекрасно понимаю, — печально улыбнулся мальчик, — Постараюсь сделать все, что только в моих силах. Спокойной ночи, подруга. Спасибо, что посидела со мною, — последние слова он увенчал теплыми, крепкими объятиями.

Она быстро обулась. Словесно еще раз со всеми попрощалась. Щелкнул их дверной замочек и одинокая женская фигура направилась по дорожке к своему домику, уже у самого порога осознавая, что сумку с продуктами она оставила у Тильдов.

С улыбкой Акация подумала "зайду, заберу все завтра" и закрывая свою дверь принялась выполнять дела, что успели накопится за сегодняшнее безделье.

Она вновь завернулась в свой толстый плед. Теперь у девушки в руках была кружка, полная теплого грога. Она сидела на своей любимой табуретке и нежно поглядывала на письмо от любимого, которое висело над полом в малых сантиметрах от ее лица, переливаясь палитрой огненных искорок и издавая звуки его голоса, записанные для волнующейся жёнушки, чтобы та не обнадеживалась относительно его скорого возвращения.

— Все в порядке, — ответила она в воздух, вслушиваясь в нависшее эхо рассыпающейся бытовой махии.

Весточки от него приходили ежедневно, в основном о хорошем, и даже так она слишком сильно скучала по нему. По его живой компании.

"Ничего не поделаешь", — думала терпеливая женщина, — "Работа требует жертв, а я лучше спать пойду. Только надо ответную весточку зажечь, чтобы и он не волновался..."

Глава 2#

В тускло освещенной ординаторской внезапно возник шарик света, делая обстановку в разы живее и краше. Он поблескивал в свете пробивающейся через облака луны, расходился в стороны рыжеватыми лучами, словно солнце, расползающееся отблесками по морской глади.

Огонек без сомнения был очень красивым. Так что нет ничего зазорного в том, что наблюдавший за ним доктор счастливо щурил оба глаза.

Это был сильно уставший мужчина; гордый носитель крови людей, перебравшихся с земель Нигерии. Его лицо, а вместе с ним и приятные черты, давно испортили намертво залёгшие мешки недосыпа. Неделями он не выбирался из стерильных стен, неделями не видел родного садика, разбитого женушкой, чтобы в далекой старости они могли там отдыхать, неделями не слышал вживую ее приятного голоса и звонкого смеха.

За изменчивый график, постоянные переработки и характер, ведущий его на уступки ради пациентов, муж на себя, дурака, ругался, но единственным, что оставалось точным и неизменным, так это маххические весточки, горящие для нее огнем его извинения.

Без конца вздыхая и крёхая, доктор пытался размять затекшие плечи и шею, концом тонкого карандаша дотягиваясь до шарика, на светлом боку которого высветилось окошко : «получатель сообщения М. Шварц. Вы готовы подтвердить свою личность?»…

#

Неоновый скелет торгового автомата с напитками и сладостями освещал белоснежное лицо без каких-либо изъянов. Красивый мужчина с аккуратной стрижкой светлых волос усиленно вглядывался в ярлычки с (от руки надписанными) ценами. Его же руки, опущенные в карманы медицинского халата, задорно позвякивали заготовленной мелочью. На слух отделяя каждую монетку, он считал :

—Одна, две, три… Двадцать три… Даже на кофе не хватает…

С досадой подмечая отсутствие еще пяти кругляшек валюты, неизвестный поплёлся по коридору, так ничем и не поживившись.

Отделение его родной больницы находилось в девственной тиши. Весь ее третий этаж мерно посапывал, изредка оглушая богатырским храпом. Редко-редко на его пути попадались нянечки или медсестры, смущенно отводящие взгляд и тут же начинающие шушукаться, стоило только случайным встречным разойтись в широком коридоре. Доктор пребывал в исключительно долгой думе и верным спутником его была поднявшаяся во весь рост подруга Земли.

Разглядывая в широкий, застеклённый сенот ее величественный профиль, человек улыбнулся и, придавая твердости мысли, решил :

«Его черед придет сегодня. Хорошая ночь, чтобы решить проблему очередного махха».

#

Кабинет главного врача которую ночь оставался пустым. Постоянно подающий надежды доктор, мужчина с приличным багажом и знаний, и лет за плечами, лауреат различных премий и просто занимательный человечек, с неудобной для здешних мест маххией песка, — вновь отсутствовал.

Это происходило так часто, что работающие с ним люди начали допускать нехорошие мысли:

— Может быть он оборотень? — вопрошали сиделки.

— Да квасит где-нибудь горькую, — отмахивались санитары в мягких тапочках.

— У человека дела поважнее наших нашлись, вот и всё, — пожимали плечами врачи при аппетитных должностях, коих «периодические» исчезновения руководителя мало волновали. Практически вообще не тревожили.

Минуя двери с золочёными буквами «А. Дюн», мужчина, не сыскавший сегодня желаемого стаканчика с бурым напитком, не мог не смотреть на них с некоторой злобой. Ночной обход палат лежал в пределах компетенции отсутствующего господина, ему же — и своих пациентов хватало с лихвой.

Вместо этого ночного разгула доктор мог позволить себе на миг смежить веки или разобраться с бумагами на новых поступивших болезных. Спрос на размещение в этих стенах рос год от года, и на повестке его каждодневных размышлений оставался вопрос увеличения вспомогательного персонала. Рук критически не хватало, а работа с каждым случаем становилась только серьёзнее…

Пройдя до конца последнего (четвертого) этажа, мужчина не справился с искушением и, приземлившись в заветное кресло у двери одной из палат, выпал в сонное забытье, столь драгоценное для работников его специальности.

Вереницей безногих танцоров кружили видения доктора. Его сон всегда был слишком беспокойным, чтобы тот мог выделить крупицу ясности из их общего потока; сны были морочащими, они завладевали всеми его душевными силами. Любой следующий сон не отличался от предыдущего кошмара. Любой, кроме этого. Данный был наполнен видениями событий, которым только предстояло произойти в будущем. Бесноватый мальчик, без конца чему-то сопротивляющийся, его махровый кардиган, измызганный красным и багровым, цветные кляксы и пятнышки фиолетово-зеленого узора. Задержавшись в центре внимания его ви́дения высветилась лопающаяся коса светло-русых волос. Махх осознавал, что желал бы поспать еще немного, но чья-то настойчивая рука трясла его плечо, поднимая доктора в насущный мир.

Последним, что осталось мужчине от нового кошмара был запах. Пронизывающий его насквозь запах цветочного сбора. Таким запахом парфюмеры наделяют лучшие из своих работ, такой запах стелется за чудесными девушками, приковывая взгляды публики. Этот запах прочно застрял в его ноздрях и даже коллега, до пяток и ушей пропахший дешевым табаком, не сумел отвлечь его.

— Слушай, слууушай, — повторял санитар, который тряс доктора столь сильно, что его собственный бейджик стучал по груди медицинской формы, — Там это… Новенького привезли… Малец, а сильный. Мы одни не справляемся.

— Я уже встаю, — зевнул врач, потирая глаза и готовясь подниматься с места, — Самое время приступать к делу.

#

В комнате, скромно обставленной мебелью, сидел мальчик. На вид ему было около четырнадцати лет. Привязанный и пристегнутый, он был накрепко прицеплен к больничной койке ремнями достаточно крепкими, чтобы тот даже вздохнуть свободно не мог; ребенок всячески сопротивлялся и дико рычал, но его руки были плотно стянуты за спиной, а зубы сжимали толстый деревянный брусочек-кляп, лишь добавляя человеку сходства с диким зверем.

Лампочки разбились от очередного его рывка. Комната и сидящие в ней маххи теперь пребывали в кромешной темноте. Вот только здесь не было темно. Пронзающие разреженный воздух молнии кружили вокруг их персон, словно рыбки кои в тех декоративных прудиках, какие дачники привозят из своих дальних путешествий.

Трое бравых санитаров старались прятать испуг, однако рыбки-молнии приводили их в конкретное умопомрачение. Шарахаясь и дергаясь от намагниченного стихией воздуха, несчастные верещали нечто нечленораздельное, хватаясь за брата и чуть ли не плача. Врача же поведение нового пациента ничуть не смущало. Он стоял, выпрямив спину и глядя прямо в глаза мальчугана, чьи навостренные инстинкты излучали глаза самого борзого вида.

Внутри него сейчас сидел загнанный в угол зверь. Животное, которое не любило, когда маххи ставили его существование под сомнение. Когда они, будучи самыми наивными среди своей нации, смели полагать, что легко будет избавиться или позабыть о нем.

Врач стоял и легонько позвякивая содержимым своих карманов твердо произнёс, не мигая, глядя «зверю» в самую тьму его широких зрачков.

— Шульц, Гауз, Мицце, я — его отвлекаю, в это время вы — попытайтесь усмирить его молнии и вколоть нашему дорогому болезному немного успокоительного.

Начался новый раунд нервных перемигиваний. Санитары и не собирались ослушиваться его приказов, но и о вероятности провала они не могли не думать.

В порядке названности своих фамилий крепкие мужчины стали заходить к койке с трех сторон, медленно обступая колышащийся грозой воздух, открывая окна и выпуская непогодицу на волю. Когда обстановка успокоилась, их маленький заложник стал судорожно крючиться, оглядывая место, в котором тот может провести новую атаку. Последовало несколько небольших вспышек и махх уже собирался вызволить накопленную силу, но быстрое движение руки доктора заставило его в последний же миг передумать. В секунды ловкие пальцы мужчины опустились в нутро белого халата, выуживая монетку мелкой масти и метая ее в голову пациента. Удар пришелся прямиком между бровей оного. Хрипло рыкнув мальчик осел в своем сидячем положении, перекидываясь через корсет тугих ремней и верёвок.

— Круто Вы его, — восторженно охали санитары.

— Не вижу ничего «крутого», — раздраженно ответил народный любимец, — Он простой ребенок. Почему не смогли справиться без моего участия?

— Ну мы это… — виновато мямлили люди, которые по-прежнему не могли привыкнуть к своей новой работе.

Они не верили в свои силы, не верили, что могут так запросто расправляться с себе подобными, с их проблемами. Не верили и тем более не могли держать ответ перед начальником, который не то, что монетками, но и словами мог погружать пациентов с тяжелыми случаями в глубочайший сон.

По его указке ребята-санитары подготавливали всё необходимое для дальнейшей процедуры (даже отвязать мальчугана не успели), но тут внезапно воздух с тройной силой наполнился маххией. Сам он заискрился. Ударяя по всему, до чего только дотягивалось восприятие зверя. Несколько из них попали санитарам в ноги и бока, по крохотному помещению быстро пополз запах жженого мяса. Носитель молний подгадал момент и сумел воспользоваться удачной возможностью для побега. Путы оказались многим слабее, чтобы без труда можно было их скинуть. Крепкие ноги неслись, не чувствуя под собою земли и преград. Молодые глаза уже видели слегка приоткрывшуюся от беспорядочной пальбы дверь. Сам он чувствовал, как скоро окажется снаружи и тогда вопрос встанет в том, насколько быстро человеческие конечности способны передвигаться…

Удар. Тонкий звон и хлынувшие, словно всплеск воды, в которую бросили камень, осколки керамики отделили миг, когда пало бесчувственное тело и рассыпалась чашка с, неизвестно зачем здесь стоявшим, бонсаем.

Участливости или сострадания мальчик получил примерно столько же, сколько получила выпавшая земля, наскоро заметенная в мусорное ведро.

Быстро вкалывая в его шею действенный состав, махха приподняли под руки и поволокли в неизвестном направлении двое санитаров, пока третий получал от начальника какие-то ампулы и дальнейшие указания.

— Вколи это чуть пониже первой инъекции, — быстро объяснял врач, — Я совершенно не хочу, чтобы он проснулся в моем кабинете и принялся там все крушить.

— Как прикажете… Скажите, а это ему… Точно поможет?

— Точно, — коротко ответил доктор, даже не желая глядеть подчиненному в лицо. Глупость последнего чувствовалась слишком сильно, чтобы он мог с ним считаться. Закончив с пояснениями, мужчина принялся вытирать проступившую после удара кровь на руках. Белый платок с его инициалами быстро пропитывался алым, прямо как похожий на шкуру ягненка кардиган, который работники больницы оставили в комнате, чтобы промокнуть лужу крови оставшуюся на полу. Ковер под нею был окончательно испорчен и судьба его была такой же решенной, как и судьба отловленного махха.

Понимающий ситуацию санитар поспешил удалится по неотложным делам, не желая боле отвлекать задумавшегося начальника от его мало приятных суждений.

Комната опустела. Пользованные предметы отправились в помойку. Настенные часы пробили третий час ночи, а пытающийся прояснить ход мышления человек лёг на кушетку, в сторонку отодвигая ремни и вещи, которые не зависели от него по какой-нибудь из мало-мальски весомых причин.

«Не мог же сон начать сбываться… Так ведь?» — помыслил белолицый, перед тем как отправится в темные чертоги, скрывающиеся за его веками.

Глава 3#

Раннее утро встретило Акацию резким пробуждением и птичьей трелью прямо под самым ее ухом.

Девушка лежала, грудью приникнув к обеденному столу; сперва она думала, что это назойливый будильник, и что если его игнорировать, то мелодия обязательно смолкнет, но примерно в тот же миг вспомнила : никаких будящих средств она отродясь не заводила, а следовательно и певчей птичке здесь не место.

Поднимая голову, ее взгляд встретился с ясными глазами-бусинами пернатой крохи, яркое оперение которой напомнило девушке спелый апельсин.

— Ты мутировавший попугай? — по-птичьи наклоняя голову, спросила она.

Неизвестно, поняла ли ее нежданная гостья, однако улетела та столь же быстро, как и на пробуждённую ею женщину нашло озарение, что со стороны соседских домов уже довольно давно следуют надрывистые стоны и плачь.

Недолго думая, Акация накинула на плечи тёплый халат и понеслась по дорожке, ведущей к сливовым стенам. Старушка Эльза Тильд была слишком серьезным человеком, чтобы плакать по пустякам. А раз уж она пустилась в откровенный рев…

То дело точно неладное…

Родная мать ее лучшего друга сидела на ступеньках перед своими дверьми. В ее руках лежала связка ключей, сама же она всячески пыталась успокоиться, понимая, что звук ее голоса давно поднял на уши всю округу.

— Что случилось?! — прогремела чуткая соседка, оглядывая ее с расстояния десяти шагов. Ближе соседка подойти не позволила.

Акации это и не понадобилось. Молодой маххе даже не пришлось прибегать к нелюбимой ею силе. Госпожу Тильд била крупная дрожь, ее руки предательски содрогались. Собственно поэтому женщина и не сумела попасть в собственный дом. Сама она была сильно потрепанной. Домашний наряд и ноги местами покрывали мелкие царапины и крупные бурые пятна засохшей крови. Внимательно осмотрев женщину, девушка спросила :

— Может быть, стоит скорую вызвать?

— М? — брякнула старушка, разум которой пытался избавиться от надобности осмысления произошедшего, — Нет, что ты. Она уже не сумеет помочь мне… Уже слишком поздно…

— Эльза, — серьёзнея лицом, произнесла Акация, — Расскажи, что случилось. Нужно уже что-то делать? — затем немного погодя и, подумав какую-то ужасно недопустимую мысль, она добавила, — Где Но́рмо?

Услышав это имя, старая женщина вновь залилась рыданиями. Прикрывая рот и давясь собственными слезами, она молча указала в сторону заднего двора.

Ничего не уточняя, молодая соседка понеслась через дорогие ее подруге клумбы и высадки саженцев фруктовых деревьев. Сад, который они с ее семьей надеялись разбить, простит ей такую важность, как спасение человека.

Дом семейства Тильдов был устроен самым интересным образом. Вторя американскому стилю, его кухня выходила дверьми не в соседнюю комнату, а на небольшой закуток земли, смотрящий прямиком на забор и следующие за ним дома.

Тут-то и развернулась трагедия. Нагнувшись под неестественным для живого человека углом, лежала тщедушная фигурка страдающего от артрита человека. Он лежал лицом вниз и даже так Акация узнала в нем своего соседа. Махха, который с таким усердием узнавал у нее тонкости садоводства. Джон Тильд был из того разряда людей, что здоровья собственного не пожалеют, если так их близкие сумеют улыбнуться, пусть и на краткий миг. Хорошая работа, вкусная еда, звенящая в бумажнике купюра и плодоносящий сад — вот те вещи, что могли позволить его сыну вырасти нормальным; таким маххом, которому не придется пугаться собственной тени, наползшей на полуденную стену цветущего вьюнка. Он лез из кожи вон, но… Видимо просто не успел вылезти целиком…

Застрявший в дверях старик казался каким-то ненастоящим. Из его рук и спины торчали осколки разбитой двери, а сам он скорее походил на кармашек. Так изгибаются матери, желающие защитить собственным телом малое дитя. Обошедшая весь дом девушка не обнаружила никаких следов своего друга, как не нашла она и следов возможных его похитителей. Лужа натёкшей на крыльце крови сохранила здесь несколько частичных и половинчатых следов грубых, явно чужих ботинок.

Возвращаясь к передним дверям, Акация обнаружила вдову Тильд все в том же состоянии и положении. Разве что плач стал в разы тише, а ее лицо приобрело рассерженное выражение.

— Эльза, рассказывай, — повторила ее соседка, сдерживая подступающую ярость. Глядевшая на нее пустым взором старушка вмиг собралась, восстанавливая в памяти известную ей цепочку.

— То было раннее утро… Гораздо раньше этого часа. Дома закончилось молоко и я решила : пока мои домашние спят, я успею купить его в ближайшем магазине и вернуться до того момента, как мальчики заметят моё отсутствие. Но… Но…

— Но ты не успела.

— Нет, — ответила потерявшая все мать и жена, — Когда я пришла, в воздухе висел озон, который испускает Но́рмо после того, как поколдует. Я поняла, что ему пришлось ожесточённо защищаться… Скажи, ведь не он убил Джона? Так ведь!...

— Нет, не он, — покачала головой девушка, вспоминая найденное ею тело, — Твой муж до последнего защищал своего сына. Он даже накрыл его своим телом.

— О боже! — взревела новой волной слез женщина, — Как же так? Что же случилось?

— Не знаю, — нахмурилась Акация, — Не знаю, но приходили они точно за мальчиком. В ином случае, не стали бы довольствоваться только одним убийством… Мне очень жаль, Эльза, но это только начало…

#

Весь последующий день прошел в сплошных нервах и катящихся, как большой снежный ком, нелепостях.

Правоохранительный штаб был слишком занят разрешением нарастающих темпов погромов и случаев агрессии маххов, которых с каждым днём становилось больше той точки, что обозначала бы нормальный для общества уровень.

Звонки и весточки о помощи активно блокировались, любые сообщения о какой-либо неладности игнорировались, и обрывающая трубку девушка понимала, что помощи им ждать неоткуда.

Акация много часов сидела в доме со сливовыми стенами, стараясь обезопасить мать своего пропавшего друга. Оставлять ее сейчас в одиночестве было делом рискованным. Злоумышленники легко могли вернуться проверить не оставили ли они свидетелей или каких-то зацепок, ведущих на их причастность к похищению и убийству в семье Тильдов.

Солнце стояло высоко в зените, когда нависшую в кухне тревогу разрезал небольшой шарик света. Маххическая весточка высветила ее имя и, коснувшись огонька, Эльзе стало несколько спокойнее.

— Это моя сестра, — произнесла она, глядя как мерно тлеет сообщение, — Приглашает меня к себе, в деревню. Она живет далеко отсюда… Оно может и правильно.

— Эльза…

—… Слушай… Акация, спасибо, что так стараешься ради Но́рмо, но… Сердце мое материнское чует : не просто так все складывается. И похищение, и поиски эти… нету уже сыночка среди живых… Если уж что и прояснится…

— Я обязательно сообщу, — успокаивающе похлопав ее по плечу, кивнула девушка, — Я ни за что не прекращу искать Но́рмо. Даю тебе слово.

Вещи были собраны и уже к сумеркам вдова отбыла в направлении спасительного пункта. Сестра была в состоянии помочь пережить несчастье. В ее силах было оказать ту единственную поддержку, какой обеспечивают нас самые близкие и дорогие люди.

Тени на улице сгущались. Совсем скоро перестало быть видно даже уличные фонари, так щедро наставленные между домами. По улице вовсю гуляли холодные ветра. Плотная завеса туч расходилась, оголяя небеса и оставляя этот мир без чего-то очень важного. Висела звенящая тишина, в которой девушка сидела и пыталась рассуждать над поставленной ею целью, пока в конечном итоге сон не одолел ее.

Дом, со всех сторон окружённый цветочным садом и подозрением, пребывал в идеальной ситуации для внезапного нападения. Таким моментом невозможно было не воспользоваться трём крепким фигурам, затянутым в черное.

###

Обширное здание больницы высилось в розоватой утреней дымке. В ее окнах отражалось восходящее из-за лесного массива белое светило.

Собирающиеся заступать на смену медработники глядели на такое чудо с нескрываемым страхом. Ровно таким же взглядом их встретила новенькая палаты №10.

Пациентка оказалась молодой и хорошенькой женщиной лет тридцати, с ладным телосложением и общим цветущим видом. Назначенные на этот этаж сиделки глядели на девушку, да никак в толк не могли взять : зачем врачам ее было сюда определять.

— Больница Святой Кристины — это то место, куда семьи кладут своих особо вспыльчивых и несобранных родственников, — отвечая на нервные вопросы новенькой, говорила другая болезная.

Это была юная особа; от окружающих их маххов она отличалась буквально во всем. Подтянутая, яркая и с постоянной, будто бы пришитой улыбкой, девочка пятнадцати лет озаряла больничные помещения своим светом, ровно как и это проступившее солнце, разгоняя нагнетаемую медициной тоску.

— Арика, откуда ты все это знаешь?

Арика Джонс, с первых минут зарекомендовавшая себя лучшей подругой Акации, любила совать повсюду свой длинноватый носик, и хоть и слыла среди сверстниц и завистливых нянечек безмозглой модницей, а была готова подписаться на любой кипиш, какой только не развернулся бы в наскучивших ей стенах.

— Да так, — небрежно махнула она, деланно взросло поправляя прядь волнистых каштановых волос, — Слышала кое-что… Моего дядю однажды сослали в похожее заведение. Будучи всего полугодовалым малышом, его положили в одну из глухозапираемых палат в больнице Святой Люси.

— И что же?

— Ну как что… На праздничных обедах я его ни разу не видела… — пожала плечами девушка, лениво переворачивая страницу глянцевого журнала.

#

С самого первого момента здесь все проходило как-то не так.

С начала «заселения» и до нынешней минуты повествования, девушка чувствовала (и именно это слово), что она не в своей тарелке.

Безусловно, персонал был очень мил с нею, условия проживания и местный микроклимат были очень достойными, однако все остальное — оставляло желать лучшего.

Шел второй день принужденного лечения. Над зданием больницы стоял туман, отливающий бирюзой и перламутром. Растущее окружение внезапно залилось благоуханием, а соседки по палате сидели за закрытыми балконными дверями, обмениваясь мыслями относительно возможного побега.

— А там, должно быть, тепло и свежо… — мечтательно протянула Арика.

— Э-эх… И цветы такие яркие… Их лепестки только маслом писать… — вторила ей Акация, пальцем водя и пересчитывая крупные кусты, — Когда я и моя сестра жили на юге, такие же цветы росли в саду дорогого отца. Это же люпины и гортензии… Ах, как их тут много!...

—Ндааа… Красота…

— С этим не поспоришь, — прозвучал, режущий женскую гармонию, мужской голос.

— Здрасьте, — в один голос среагировали пациентки, разглядывая своего гостя.

Светлолицый мужчина в белоснежном докторском халате, при радушной улыбке и теплом взгляде, глядел прямо на них, терпеливо выжидая, пока девушки обменяются всеми многозначительными знаками и ужимками. Они не ожидали его появления и то было более, чем оправдано.

— Извините, — слегка поклонился врач, — У меня были некоторые дела и я не сумел посетить вас прежде.

Голос мужчины был таким же теплым и мягким, как и его полные отраженного солнечного света глаза. Он действительно сожалел, что задержался. Сожалел о том времени, что болезные дамы потратили впустую из-за его ошибки; приобретая небольшую игривость, он произнёс, распахивая руки, словно собираясь обнять их:

— Ну-с, кто готов лечиться?...

Малость забавный человечек представился, как доктор Альф Дункельхет. Из его весьма долгого и продолжительного рассказа, ни Акация, ни Арика так и не поняли в какой области и отделении больницы господин трудится. Однако, он вполне доходчиво объяснил, что раньше времени девушки не смогут покинуть «Святой Кристины», что им сперва придется пройти лечебный курс и все необходимые тесты и манипуляции. Вместе с тем доктор принес им их лекарства и даже позволил открыть балкон, чтобы впустить в 10-ые лечебные покои немного свежего воздуха.

Закончив с приветствием, он вновь удалился в общий для больницы коридор, заверив своих подопечных, что постарается изо всех невозможных сил, чтобы потраченное ими время девушки не сравнивали с тюремным заключением.

Обе пациентки остались под хорошим впечатлением после знакомства с новым лицом; обе они были доктором очарованы, а малышка Джонс так и вовсе окрестила его «душкой Дуном», и тут даже понимающая все и вся Акация не в состоянии была разобраться: была ли то подростковая вредность, первая любовь или очередной ультиматум модницы против длинных и ломких на язык слов.

#

Две, еще очень даже молодые, особы носились на небольшом пяточке суши, неизвестно как сохранившемся в этом лесном море утра.

Они бегали под навесом, забавляясь с густым, как кисель, туманом, растущими под невысоким балконом цветами и пышным, исписанным тушью кандзи, зонтом, цвета спелой черешни, который девочка с каштановыми волосами привезла из-за границы — из самой страны восходящего солнца — когда она еще могла путешествовать с любимыми ею родителями.

Они театрально косолапили, притопывали и тонко хихикали, вторя манере величественных гейш, для полнейшего сходства с которыми им двоим не хватало только кимоно. Пациентки откровенно радовались проблеску чего-то нового в начинающейся рутине больничного эпоса, навязанного им непонятно кем. Девушки радовались; они танцевали и даже пытались петь песни на заморский лад, мелькая на фоне застекленных стен и ухоженного пейзажа, выполненного природой в фиолетовых и зеленых красках.

К концу их импровизированного театра кабуки, на улице начался дождь без малейшего намека на тучи или простые облака. Забава видимо поутихла, заставляя болезных пододвинуть одну из кроватей поближе ко входу, наблюдая спадение жары оттуда.

Их счастье было в том, что они сидели спинами к доктору, который так старательно заменял им и присмотрщика и компаньона одновременно.

Лицо без изъянов предельно нахмурилось. Его теплые глаза приобрели колкую хладность, какой не обладают даже водоплавающие Ледовитого океана. Он сидел и, морщиня лоб, прожигал их спины взглядом, который означал, что мужчина предпочел бы увидеть еще один аляповатый кошмар о танцующей картошке фри или о собаке породы корги, крестящей короля их страны на престол, чем допустить и мимолетного видения этой картины в целом.

В душе скрытного врача нарастало неимоверное раздражение. Опасаясь его проявления на образе добряка, господин Дункельхет мило улыбнулся своим подопечным, предупреждая их, чтобы те не засиживались у стужих дверей, и что он обязательно зайдет к ним на днях (новых лекарств принести да рассказать что-нибудь интересное, что им непременно захочется узнать).

Цокнул механизм ручки двери и девушки вновь остались в своей компании. Выполняя его просьбу, маххи закрыли балкон. Вот только любоваться непогодицей, окропляющей цветущие земли богоугодного заведения через окно им никто не запрещал.

— Какой же душка этот душка Дун, — верещала заворожённая Джонс, — Вырасту — предложу ему дорогу под венец. И красивый, и умный, а еще и добрый! Просто квинтэссенция моих мечт!...

— Арика, — сочувствующе ухмыльнулась Акация, качая головой, — Не отдавай ему свое сердечко. Ты слишком милая, чтобы влюбиться в своего лечащего врача…

#

Их палата была крохотной, однако и здесь было где поставить две кровати и некоторые удобства мебельного дивизиона. Едкий запах нашатыря и лечебных растирок создавали антураж, идеальный для размышления.

«И почему же так вышло?» — думала Акация, сидя на широком подоконнике.

В этой больнице она находилась уже третий день, но так ничего толком и не смогла узнать. Ей не позволяли выйти из палаты, у самых дверей в комнату постоянно сидел кто-то из местного персонала. Любая обратная и маххическая связь не выходила за пределы бетонных стен, электронные приборы настрого запрещались, а рискнувшие нарушить это правило, пронеся что-нибудь, — могли надеяться только на различного рода наказания. Важные дяденьки и тетеньки в белых халатах проходили тут крайне редко, словно избегая возможности выслушать своих подопечных. Все они были покинуты на произвол судьбы. Или, по крайней мере, такое складывалось первое впечатление.

Арика вновь сидела над новинками подросткового мира; ассортимент манил ее пробниками духов и различными подарочными предложениями, заказать которые можно было прямо по телефону. Периодически с ее половины доносились тяжелые вздохи или ожесточённое пыхтение. Так девушка выражала узкий круг своих эмоций, выписывая в толстую тетрадку номера редакций и фирм, явно собираясь в будущем сделать им успешную продаваемость.

В окружавшей их тишине малютка Джонс была особенно энергичной. Настолько, что Акация думала, будто слышит ее мысли.

«Очень милая девушка», — задумчиво улыбаясь, решила женщина, — «За такой короткий отрезок времени объяснила мне необходимое. Она очень многое сумела подметить, хотя находится тут всего на пару недель дольше моего. Очень любопытно — за что вполне себе нормальную махху положили в больницу, да причем в такой глуши?»

Из рассказанного Арикой вырисовывалась весьма интересная картина.

Подобных Акации людей в «Святой Кристине» было очень много. По их же словам выходило, что бедолаг вывозили и уводили прямо из родных домов и теплых кроваток. Не было никаких предпосылов или оснований, однако тех отмечали в некоторых списках и принимая, чуть ли не за сумасшедших, помещали в лечебные дома, прописывая невыполнимо длинные листы лечения и препараты, названия которых сами доктора выговаривали через раз. К таким больным родных не пускали, да те и не рвались; лежать тут люди могли годами. Кто-то выздоравливал, кто-то угасал или незаметно для всех скрывался из виду, плавно смешиваясь с серостью больничных стен. От таких пациентов не оставалось ничего. Комнаты и записи пустели, как пустеет «утка» по утрам.

— Миленько тут у вас…— хмыкнула женщина на подоконнике, — А полосатые пижамки случайно по четвергам не выдают?

— Неа, — донеслось с соседской кровати, — Пока что возятся с бюрократией, но думаю не сегодня, так завтра будем гулять, словно выводок цирковых мышек.

Теперь уже новенькая тяжело вздохнула. С местным варварским распорядком дня, о расследовании пропажи друга ей оставалось только мечтать.

Хорошо начавшийся понедельник обещался быть таким же серым, как и на прошлой неделе, когда в косяк их двери звонко постучали.

На пороге возникла фигура еще одного врача, цвета кожи и халата которого входили в диковинный резонанс.

— Котик! — воскликнула счастливая женщина, так давно не видевшая любимого мужа.

— Здравствуй, дорогая, — улыбнулся он, заключая ее в ответные объятия, — Узнал, что ты тут, и не мог не зайти…

—Мавик, но как же так… Почему оно так получилось? Почему мне назначили лечение? Я ведь прекрасно себя чувствую!

— Понятия не имею, дорогая, — пожимая плечами, отвечал доктор Шварц, переводя взгляд с жены на ее подругу и обратно, — Пойми, этим заведую отнюдь не я. Главный неведомыми мне путями и способами определяет маххов, которым требуется врачебное вмешательство, мы же — просто выполняем поставленные нам цели.

— Но как же так…— повесила нос Акация.

Видевший ее расстройство Мавик, не мог допустить, чтобы его любимая женщина тратила силы на подобное. Улыбнувшись для нее еще лучезарнее, он произнёс :

— Не переживай. Я ведь не сказал, что не попробую что-нибудь сделать. Пойду к главному врачу — Дюну — на его четвёртый этаж… Попробую разузнать что да как. Если не сумею… Ну. В крайнем случае устроим с тобою и твоей, — (перевел взгляд на любопытную махху-подростка), — Твоей подругой мозговой штурм. До тех пор : пейте лекарства, слушайте своего лечащего и ждите от меня новостей. Понадеемся, что они будут и совсем неплохими…

Услышав это, его любимая женщина понимающе кивнула. Слова были бы явно излишними, лишь потому она и промолчала. Перед уходом Мавик крепко обнял ее и Акация в полной мере вдохнула запах, по коему она успела соскучиться. Забивающиеся в ноздри крупицы детской присыпки и молочной смеси, успокаивающие нотки настоя с ромашкой и мятой, сладковатый запах микстуры от кашля и никотиновых пластырей, какими доктор Шварц так упорно пытался отучиться от курения. Все эти запахи были ей исключительно знакомы и вселяли в сердце женщины понимание, что им двоим суждено выбраться из любой ситуации, насколько нелепой она не казалась бы.

Он удалился в коридор. В палате №10 повисла неловкая тишина, секунды спустя которую было суждено порушить глумящейся Арике и ее неуместному и ничуть нескромному вопросу :

— А какими будут ваши детишки?...

Глава 4#

Многие дни прошли с момента встречи супругов Шварц.

Почти в каждый из них в комнату двух болезных махх заходил доктор Дункельхет, заставляя делиться ее воображаемые небеса на лучащиеся золотыми облаками малышку Джонс и расстроенную свинцовую тучку, которая в ожидании навещания другим мужчиной становилась от его физиономии только печальнее.

— Доктор, Вы, конечно, мой друг, но видеть Вас для меня настоящая мука, — болезненно щурясь произнесла как-то Акация, вводя добродушного доктора в подлинное замешательство.

Дни шли. Шло вместе с ними и лечение двух девушек. Периодически Акацию выводили на процедуры и выпускали гулять по территории больницы или люпиновому саду. В такие минуты она пропускала то, что ее юная подруга с таким трудом скрывала даже от врачей. Побочное действие, оказываемое на нее лекарствами…

— Ничего-ничего…— шептала махха-подросток, утирая проступающие слезы и отнимая руки от приютившегося в закутке их комнаты рукомойника. Попытки девочки умыться были тщетными. Эти следы крови, которая сопровождала ее дыхание и редкие рвотные позывы, стирались в разы труднее и дольше любых других, какие людям приходится сводить минералкой с лимонным соком.

— Ничего, — повторяла она, глядя на свое побледневшее отражение. Глаза девушки начинали вваливаться в глазницах, а кожа — бледнеть. Скоро даже дорогой пижонский крем не сумеет сохранить ее тон ровным. — Не для того я выжила в старшей школе, чтобы срезаться на такой глупости. Обязательно вернусь домой и ничто не остановит меня на таком простом пути!...

#

К написанному придется добавить, что не одна только Арика Джонс страдала от некоторого недомогания.

Лекарства выполняли свою задачу. Они помогали им выздороветь, но вот противодействие этого лечения было весьма пагубным.

Уже через месяц пребывания в больнице Святой Кристины, Акация осознала, что неладное творится не только в ее маленьком расследовании.

Обстановка в больничных стенах накалялась, все реже господин Дункельхет приходил лично, все чаще за дверьми комнат слышались топот бегущих ног, ругань и споры медперсонала, да шушуканье и причитания нянечек относительно их загруженности в работе. Маххов со случаями внезапной агрессии на улицах становилось несоизмеримо больше прежнего. У врачей попросту не хватало рук принимать и обрабатывать всех их. Куда уж им было до обхода этажей со стабилизировавшимися пациентами?...

«Наверное, он еще оооочень долго не сможет освободиться», — подумалось Акации, когда она по обыкновению сидела на широком подоконнике.

Ее душила обида и глубинный страх, однако она продолжала стараться не плакать. Сама она изрядно исхудала, все ее кости ломило так, словно женщину пропустили через гидравлический пресс; каждый ее вздох сопровождался миллионами чувствительных игл. Несмотря на внутренний жар, тело оставалось холодным, на коже периодически проступала ледяная испарина. А самым ужасным из появившийся новых симптомов были синяки. Огромные, ужасающие по цвету и форме синяки показывались в тех местах, где женщина была способна разглядеть их в зеркало.

Госпожа Шварц подозревала схожие черты и у своей соседки, но с недавних пор она взялась носить длинные и мешковатые вещи, скрывающие ее девичье хрупкое тело, как Акацию скрывал ее любимый цветастый плед. Ничего самолично рассказывать подросток не желал, а допытываться и дознаваться у подруги не хотела уже сама ее соседка.

#

Вуаль ночного покоя опускалась на «Святую Кристину» не один раз. Однако никогда еще это сравнение не было так близко к истине.

Страх и невозможность допущения фатальной ошибки тяжелели на плечах врача, который поступался собственным дежурством, в надежде вызнать что-то, что могло спасти близких ему людей от опасности знакомых мужчине медицинских афер и интриг.

В опустевших больничных стенах шаги его становились в разы гулче и громче; разносясь на метры вперед они могли состроить ему такую неудачу, какой даже опостылевшая всем черная кошка не смогла бы обеспечить.

В больнице довольно давно творилось чёрте что и знал это доктор Шварц не понаслышке. Многие из его пациентов начинали страдать от наслаивающихся один на другой побочных симптомов, что в последствии вели к состоянию гораздо более ужасному…

Он шёл и шёл вперед, комнату за комнатой осматривая медпомещения в надежде отыскать нечто, способное заставить мерзавцев прекратить то, что по заверениям о наступлении благополучия для болезных ее обитателей, творилось под крышей почтенного заведения.

Половина всего здания была им уже исхожена взад и вперёд. Мавик начинал понемногу задумываться о вещах, за которые его дорогая женушка могла и по шапке недоделанному детективу настучать!

«Что это я такое делаю?!» — мысленно гневался сам на себя Мавик, — «Раз уж я рискую, чтобы спасти ее, то должен довести задуманное до конца. Не время и точно не место, чтобы сдавать по тормозам!...»

Неисследованным оставался еще один этаж. Этаж, столь плохо известный даже людям, работающим на нем, — третий этаж. Ярус и слой, не столь далекий от кабинета главврача, коего Шварцу так и не удалось отыскать за все эти дни и ночи поисков. А ведь разговор именно с ним мог прояснить подавляющее множество вопросов, дать те ответы, какие только мог дать махх сведущий.

На этом этаже мрак царил более плотный и непроглядный, чем во всех пыльных чуланах и грязных закутках просмотренных мужчиной коридоров. Он был настолько густым, что казалось, будто это было не природное отсутствие света, а живое существо, плотным меховым телом заслоняющее его обзор.

Покрепче сжав карманный фонарик, мужчина направился прямо в пасть этого неизвестного зверя. Каждый его шаг был тверже предыдущего, ведь надуманной смелости ему придавали воспоминания об Акации, ожидавшей от него добрых вестей. Его единственная и неповторимая находилась под вполне реальной угрозой. Угрозой стать очередным лабораторным хомячком.

Стремительно осматривая темнеющие двусторонним стеклом черные стены многих комнат, Мавик таки отыскал то, что могло послужить доказательством и разоблачением одновременно.

Комната, с лихвой наполненная неоновым блеском светящихся в потолке ламп, была от стены до стены заполнена длинными столами, уставленными специальным оборудованием, магистралями колб, бутылей и газоотводов самого сомнительного содержания.

За одним из особенно длинных столов сидел, сложившись в три погибели, человек в некогда белом лабораторном халате, который теперь покрывали мелкие брызги красноватых пятен и локально хаотичные россыпи пятен другого рода-племени, чьё происхождение даже Шварца заставляло сильно призадуматься.

Продолжая копаться в пробирках и стеклышках, он не замечал постороннего взгляда и так Мавик мог попытаться в полной мере изучить свою находку.

Скудная мебель, яркий свет и отсутствие каких-либо опознавательных знаков сильно мешало уставшему махху. Локальные знания по сугубо его специальности отказывались подходить для понимания рабочих записей незнакомого, которые тот раз за разом изменял и снова изменял, без конца чиркая черным фломастером по прозрачной пластиковой доске; его речь, больше походящая на нездоровые бредни, также не поддавалась расшифровке. Мавик уже был готов опустить руки, когда из недр проглядываемой лаборатории вышел второй человек. Ему рассуждения коллеги тоже казались бредовыми и он пытался осознать их по-своему, делая пересказ оных простым, понятным логичным маххам языком…

«Если я все расслышал правильно», — создавая как можно меньше шума и двигаясь в обратный путь, ошарашено рассуждал доктор, — «То выходит, что главенствующая верхушка этой больницы… Да что этой… Таких, как <Святая Кристина> и по стране, и по миру миллионы миллионов!... Верхушки этих чертовых заведений, предназначенных для помощи неуправляемым маххам… Они… Они… Они всем нам врали!... Они…!»

Увы… Мысли мужчина докончить был уже не в силах.

Он ушел от лаборатории вовремя и шел довольно быстро, чтобы избежать любого посланного за ним преследования. Но шел он слишком сильно погрузившись в мысли о грядущем, а потому не сумел заподозрить, что его поджидают в темноте.

На дверях лифта на второй этаж висела табличка «Не работает» и господин Шварц не посчитал чем-то опасным в данной ситуации воспользоваться лестницей, на которой не то что камер, фонарей работающих практически не было…

Тусклый свет одинокой надколотой лампы освещал его перекошенное непониманием и предсмертной мукой лицо. Рукой он отчаянно зажимал шею, из коей фонтаном била красная, как морозный закат, кровь. Она сочилась через пальцы, она текла и пропитывала его халат, а также настил пола, на который так бестолково свалился исследователь пустых и темных коридоров.

Он умер очень быстро, не оставляя своему убийце и секунды, чтобы поглумиться над поверженным. Хотя, возможно, что он и не стал бы. Для мужчины в белоснежном халате, что сейчас стоял во мраке лестничной клетки, изредка посверкивая не человеческими, но животными зрачками, Мавик не был равным, не был угрозой, ради какой и он сам мог бы пораниться.

Нет, Мавик Шварц был лишь очередной проблемой, глупой мышкой для опытов, сбежавшей из клетки, везде на своем пути растаскивая кал и неприятности своим мерзким длинным хвостом.

—… Как же достало… — прозвучал ответ убийцы, глядящего, как самые последние искорки жизни покидают его жертву.

Освещающая эту сцену слабая лампочка также освещала и орудие убийства — скальпель, что будучи целиком окровавленным, у случайного свидетеля вызвал бы немой вопрос : врач не успел или не стал спасать его?...

#

Действие помогающих препаратов продолжало вредить женским организмам. Теперь у них обеих пропало одно из пяти чувств — вкус.

Любая предлагаемая им еда мысленно сравнивалась с клейстером, сваренным из старых газет; напитки и фрукты положения не меняли вовсе и, придя к соглашению о меньшем зле, болезные попросили перевести их на питание жидкими кашицами и супами.

В подобном кошмаре прошло еще около недели. Погода сравнимо ухудшилась. Новостей от Мавика или Альфа не поступало. Не происходило ничего такого, что сумело бы затмить ужасных процедур.

Ничего, покуда одной из особо грозных ночей не открылась дверь, ведущая из палаты в большой больничный коридор, и покуда, переставшая нормально спать по ночам, охочая до размышлений, женщина не выбралась наружу, в надежде, что прогулка развеет парочку ее подозрений.

В покорных ее шагу просторах, пропахших средствами медицины коридорах, стояла тишина, неподвластная махховскому слуху.

Мрак и, покрываемая пеленой капель, луна сохраняли ее в абсолютном одиночестве. Казалось, будто бы эти бетонные стены никогда не знали внимания и общества двуногих обитателей.

Путь был полностью свободным. Никто и ничто не мешали Акации осматривать обновленные сменой декораций комнаты. Многие из них были занимательными и не раз в темноте вспыхивали голубым два карих глаза.

От малых сквозняков, двери ходили туда-сюда без особой надобности; этаж за этажом повторялась та же картина, покуда госпожа Шварц не зашла на третий из четырех, и не достигла кабинета, озаряемого странным белым светом.

Этот свет, подобно выжигающему любую заразу свету солнца, коробил ее зрение, заставляя щуриться, словно шахтера, вылезшего на поверхность.

Как только взгляд ее прояснился, до слуха долетел приглушённый стеклянной дверью разговор :

— Мастер Якорд, Вы уже закончили работу с новыми представленными пробами? — вопрошал без конца паренек в лабораторном халате и одноразовой маске, скрывающей половину его лица, — Вы ведь помните, что результаты надо представить Старшему завтра же?

— Не торопи меня, — просил нервный мужчина, склонившийся над тарой. Он напряженно и усиленно что-то смешивал, любое дрожание его руки могло порушить какой-то очень важный процесс.

— Мастер, Вы ведь опять опоздаете… И он снова будет браниться… Вот только уже не на Вас одного!...

— Не торопи меня! — рявкнул Якорд, проливая состав и вызывая в таре бурную реакцию пены и взрыва.

Немного поглядев на это с бесстрастной миной, паренек-лаборант произнёс:

— А я говорил… Я говорил, что Вы опять ничего не успеете…

— Ах ты говорил…— тихо клокотала ярость ученого, — Ты говорил… А ты сказал мне, что я работаю с маххически выведенными вирусами, ради создания универсальной вакцины? Ах да, нет, конечно же, ведь это говорил Я! ТЫ ЧТО ЖЕ ДУМАЕШЬ — Я ИЗ БОЛЬШОЙ ЛЮБВИ К ОТЧИЗНЕ СИЖУ НОЧАМИ В ЭТОМ СОЛЯРИИ?!

— Нет… Я думаю, что вы… Что самоотдача у Вас отменная…

— Самоотдача? Серьёзно? Так вот что практиканты обо мне думают? Нет, дорогуша. Не из-за этого. Просто тот, кого ты запросто кличешь «старшим», желает прояснить одну веселенькую вещицу. Я тоже хочу для тебя кое-что прояснить : будешь мне мешаться и тоже угодишь в палаты на первом этаже. Я даже замолвлю за тебя словечко, — издевался врач-вирусолог, — Постараюсь, чтобы вид был наилучшим. По такой непогодице люпины да гортензии — просто загляденье!...

Угрозы нередко оборачиваются желанным результатом. А потому пугливый практикант нашелся вовремя замолчать, подавая ученому новые колбочки, крепко закупоренные герметичными зажимами.

Нечаянно обернувшись, он мог отыскать подслушавшую их девушку в черном окошке двери, однако ее наблюдательный пункт уже опустел, потому как сама она на всех парах неслась лестницами и пролетами к родной палате №10. Единственному месту, что сейчас представлялось ей безопаснее всего…

… И даже так ей невдомёк было, что в полутьме коридора третьего этажа, помимо ее маххических глаз, сверкал и другой огонек…

Глава 5#

Сидящий в стенах своего кабинета мужчина в белоснежном халате, находился в полудреме. Удобное кресло, тусклый свет луны, ели-ели пробивающийся из щели под дверью и мерное потрескивание огня, где-то неподалеку от него, навевали на мужчину неподдельный сон, который и в сравнение с прежними кошмарами не шёл.

Совершенное им намедни убийство дарило махху такое спокойствие, какое не получает грешник после многочасового терзания, слушающего его одного, священника.

Сон шёл к нему, нечистый на руку врач понимал, что скоро все придет к концу. Хоть я и слукавлю, если напишу, что будущность грязных действий не причиняла ему настоящую душевную боль.

Внезапно разрезавшая тишину телефонная трель, прогнала лёгкое состояние его покоя. Мужчина неохотно достал аппарат из глубокого, наполненного мелочью кармана и отвечая на очередной доклад с пункта слежки (с поддельной бодростью) ответил, что сейчас начнет разбираться и пары минут ему хватит прибыть на место.

«О-хо-хо», — думанно кряхтел махх, продолжая так и не закончившийся мысленный монолог, — «Как же я устал от всего этого… Каждый день я просыпаюсь, чтобы сделать жизни, порученных мне людей немногим лучше, однако… Кого я обманываю? Разве я делаю что-то действительно хорошее, травя их плацебо, которое только и может, что затуманивать сознание внутреннего зверя каждого? Конечно же, я понимаю о побочных противодействиях. Конечно, осознаю, что помогаю им столь же эффективно и умело, как им помогла бы молитва из глухой, засыпленной землею с горкой, могилы. Конечно, это все тщетно…»

Доктор прошел по своему кабинету, отключая громадную печь, в которой легко поместился бы дюжий человек. Его рука уже тянулась к круглой дверной ручке и прилаженной к ней щеколде, когда внутренняя оправдательная бравада нашла на новые «грабли»:

«… Тут отстреливать нужно каждого третьего. Эти глупцы упиваются тем, что даже не в состоянии контролировать и с чем даже медицина не может справиться. Глупцы, которые так живо страдают ради внимания своих родственников, ради сочувствия со стороны общества… Их насыщение собственным положением… Надо прекращать. Понадеюсь, что отдел вирусологии успел с новыми опытами и мне не придётся кричать на них«.

Щёлкнул простенький дверной механизм и, устремляя шаги за пределы его порога, врач, практически без изъянов на лице, направился по коридору и лестнице вверх, чтобы минутами позже выслушивать охранников относительно вторжения глупышки, сумевшей подсмотреть за трудами неосмотрительных ученых.

Светлейшее лицо мужчины подернула гримаса раздражения. Он узнал свою пациентку и теперь ему придется придумать, как расправиться с нею да так, чтобы приходящая к дверям «Святой Кристины» ее беспокойная сестра — Глициния — не попыталась вызнать о состоянии последней прямо из первых уст.

— Ай, как нехорошо, — морщинился он, ударяя по клавиатуре охранников и заставляя ту разлетаться брызгами ломанной пластмассы, — Как нехорошо-то… Записи уничтожьте. Я решу и эту неприятность…

###

Акация сидела на своей койке уже пару часов и все никак не могла выровнять дыхание. Она нервно всхлипывала, периодически заливаясь глубинными хрипами или бульканьем.

Госпожа Шварц сразу же по возвращении в 10-ую палату разбудила свою соседку и постаралась, сильно заморочив ту, в тонкостях и красках описывая услышанное ею в эту чудную дождливую ночь.

— Как-то больно сложно…— мутно соображала махха-подросток, с умным видом скрестив руки на груди.

— О чем ты?

— Я, конечно, ни на что не намекаю, но рассуждения о глубинном правительстве, заговорах против нас — простых обывателей — масштабные действия, а уж, тем более, разработка загадочной «универсальной вакцины» добром не кончаются. Знаешь, подруга, — с сочувствием кивнула девочка, — Такое только в книжках бывает. Глупых таких, что на заправках продаются… О чем-то подобном и я читала, когда была моложе.

— В пеленках что ль? — съехидничала обиженная разведчица.

— Туше, — ухмыльнулась малышка Джонс, — И все ж… Сомневаюсь, что ты так распереживалась бы из-за бредней, над какими я сейчас посмеиваюсь. Акация, я — очень вредная, слегка мерзкая, самую малость глупая и неуемная…

— А еще очень скромная, да?...

—… Ну, не без этого же…

— Конечно-конечно.

—… Короче. Давай рассуждать?

— А как же Мавик? — вскакивая с кровати, начала ходить по комнате женщина.

— Твой муженек? — непонимающе переспросила вторая думающая голова, — Я право слово не знаю. Он очень давно не приходил… Иного способа связаться — не пробовал. Не хочется говорить тебе такое, нооо…

—… Нам придется раздумывать обо всем самим?

— Что-то вроде того. Есть ли у нас кто-то, кому и ты и я могли бы без зазрения совести довериться?

— Хммм, — протянула Акация, задумчиво подпирая подбородок, — В ситуации, где целая больница наш враг? А кому мы можем доверять?...

— Полагаю : ответ тут только один…

— Это да…

#

Ранним утром доктор «душка» или, как привычнее для отдела, начисляющего ему его зарплату, Альф Дункельхет сидел на соседней койке, внимательно выслушивая душевные тревоги своей подопечной.

Малышку Джонс спозаранку забрали на какие-то длительные процедуры и, по словам их с Акацией лечащего врача, вернуться она должна была только поздним вечером. Практически ночью.

А жаль. Она была б очень рада увидеть, вновь распустившуюся на его лице, самую искреннюю улыбку.

— То есть… Ты хочешь сказать, что под сводами этого государственного заведения творится подобное? — покручивая в руках шариковую ручку, пытался выстроить ход мысли мужчина.

— Да, — коротко ответила госпожа Шварц.

Еще прошлым вечером они с Арикой сошлись на одном просто факте — человека ближе, чем «доктор душка» у них сейчас нет, а значит и утаивать что-то от него не имеет смысла.

— Это точно все, что ты хотела бы мне рассказать? — вкрадчиво поглядывая на пациентку, протянул врач.

— Нет… Нет, точно ничего… Нуууу, — мялась женщина, потом, подумав еще получше, она встала, развязывая больничную одежду, представляя его взору изуродованное лечением во благо тело, — Если Вам не сложно… Вы бы могли сказать, что об этом думаете.

— Ё-ма! — в голос воскликнул доктор. Теперь он тоже поднялся на ноги. Его обтянутые в латекс руки принялись осторожно ощупывать пораженные ткани, да проговаривать то, что приходило на его врачебный ум. Выходило так, что многие синяки, и кожа под ними, давно омертвели; их следовало аккуратно срезать и серьёзно изучить перечень препаратов, чтобы не навредить натерпевшейся женщине еще больше.

— Я почти закончил, — произнес он, видя проявляемое пациенткой смущение.

Она лишь молча кивнула. Доктор продолжал «колдовать» с ее увечьями, а женщина попыталась отвлечься, осматривая все, что в данный момент находилось в палате. Мебель, шкафы и тумбы с одеждой, закуток с туалетными принадлежностями, окно и балкон, койки… На одной из коих стоял красный чемоданчик с большим белым крестом. Чемоданчик, предметы наполняющие который так заинтересовали ее. Мимолетно поглядев, не заметит ли чего Альф, Акация применила свою маххию. Вновь карий зажегся неоновым голубым, а ее взгляду предстал скальпель, от острия лезвия до самой рукояти, покрытый ужасающими черными пятнами.

Такого кошмара маххе еще никогда не доводилось видеть. Все те травмы и ранки, все те ушибы, ссадины, занозицы и царапины, раз запечатленные ею боевые ранения и даже смерти, все это ни в какое сравнение не шло с этими следами. Чудом женщина сдержала проявления отвращения. Чудом сдержала лицо и не показала другому махху то, что позволила ей увидеть ее сила.

Нервно сглотнув накопившуюся слюну, Акация спросила, как бы невзначай:

— Доктор Дункельхет, а это Ваши инструменты стоят на койке?

— Ты про чемоданчик? — не отрываясь от ее осмотра, проговорил врач.

— Да, я о них…

— Нет, каждую смену мы — медслужащие, то бишь — отдаем свои вещи и чемоданчики на чистку, ремонт и тому подобные глупости… Сказал бы, у кого он был вчера-позавчера, но просто не могу… А чего такое? Почему спрашиваешь?...

— Да так, — задумчиво отвернулась она, — Мысль кое-какая закралась… Но то пустое. Не волнуйтесь.

— Ладно, — настороженно пожал плечами Альф и, собирая все своё, уже направляясь к дверям, добавил, — Я выясню, что с тобою такое. Постараюсь исправить, чтобы ты поправилась быстрее и точно вернулась домой до начала снегопада. Полагаю, у вас с мужем есть планы на Сочельник?

Последние слова доктора заставили Акацию болезненно передернуться. То, что он говорил или не говорил позже, уже не отпечатывалось в ее мыслительной карточке. Нет, невинное замечание относительно следующих пары месяцев и грядущего праздника, заставило размышления кружится вокруг свежеокровавленного скальпеля, заговора медицины над порученными ей жизнями и того, как из этого водоворота сумрака могут выбраться несколько звеньев внутреннего наблюдения.

Подобное состояние маххи продолжалось до тех самых пор, пока, с пробившими полночь курантами, не вернулась малышка Джонс, в чьих силах было растрясти соседку для продолжения их вчерашнего затяжного разговора :

— Давай рассуждать логически. Хотя бы попробуем, — лидерски распределяя единственный свидетельский ресурс, говорила Арика, — Ты видела и слышала нечто весьма и весьма подозрительное…

— Да…

—… И я тебе верю… Тупо просто потому, что ничем иным мне заняться нечем…

— Выходит так…

—… Тогда чего мы ждем?

— А?

— Во всех крутых мало-мальски шпионских книженциях, и фильмах, кстати, тоже, гг-шки делают что? Правильно. Фото и видео того, чем они хотят прижучить гада… Или в нашем случае гадов…

— Но как же? У нас ведь нет камеры!

— Гыгы, — победно ухмылялся подросток. Пока ее подруга обреченно причитала, та успела покопаться в недрах наматрасника и извлечь оттуда маленькую коробочку с сенсорным экраном, — Акация, — ласково проговорила она, помахивая ею, — Ты наивно полагала, что мои любящие па́ и ма́, любят меня НАСТОЛЬКО мало, чтобы не удовлетворить моей крохотной просьбы?

— Ну… Хммм, теперь уже нет, — усмехнулась напуганная женщина. Теперь к ней вернулась истинная цель, по которой она пыталась выжить в бетонных стенах. Она желала расследовать причину и пропажу дорогого друга, а какое-то жалкое самочувствие вынудило ее впасть в уныние.

— Честно признаюсь, — с печальной завистью глядя на смартфон, протянула девушка, — Хотела назаказывать всякого… Быть самой неотразимой, охмурить доктора «душку», а потом с блеском выписаться, размазав тем самым завистливых сверстниц. Но все же… Это гораздо важнее. Помогу тебе собрать доказательства, чтобы ночную тишь этого червивого улья разразили мигалки и сирены машин правоохранительных служб.

— Помочь? Разве ты можешь сделать что-то лучшее, чем даль мне свой телефон?

— Ооо, — горделиво выпрямилась Арика, — Я — махх или кто? Моя маххия — наваждение морока. Могу заморочить кого или что угодно. Напущу немного тумана в коридор — ты и проскочишь до кабинета на третьем этаже, а оттуда — к кабинету главврача. Слышала, что у него есть компутер с выходом в Паутину.

— Тогда… Чего мы ждем?

— Гы, начнем заварушку прямо сейчас?

— Лучшего часа для чаровства нет, чем полночь. Ты так не думаешь?...

###

Любой костер разгорается хорошо, если в его основе лежит правильная затравка. Вот и тут вышло примерно так.

Минутами позже намётки всех этапов и ходов их мини-заговора, девушки разминулись у дверей палаты №10 : Арика начала ворожить еще в комнате. Ее истошные крики о начавшемся пожаре, сидящие рядом, няньки расценили правильно и идущий из-под дверей сизый дым разом занял и их, и тех, что сидели да глаза выпучивали, наблюдая через хитроумную механическую призму разнообразнейшие видения и галлюцинации. Во время этакого замешательства, женщина, крепко сжимая в руке заветный пропуск на мирные улицы, неслась по проторённым путям, всем своим, пораженным навязанной болезнью, сердцем надеясь, что ей удастся собрать доказательства и предать мерзавцев наказанию.

К ее большому удивлению, нооо… Все получилось. У нее все получилось, причем самым лучшим из лучших вариантов. Охраны у кабинета по-прежнему не было, сами ученые и в речах и в действиях были столь открытыми и беззащитными, что умелой Акации их стало даже немного жаль.

Фото белой комнаты, со всеми ее врачами, злодейскими махинациями и опасными вирусами… Фото и видео всего этого безобразия… Были сохранены и покоились в галерее творения изобретательской мысли, ожидая своего блистательного мига.

Изо всех сил женщина перебирала истощенными лечением ногами. Старалась уже из тех сил, которых ей-таки и не доставало.

Поворот налево, затем еще один и вот уже видно дверь с золочеными буквами «доктор Дюн», но…

… Как не странно… Удача и неудача идут, цепляясь рука об руку, а потому…

За ее спиной раздался какой-то странный звук. Ухо успело его считать, а вот она сама — нет. Чья-то рука с силой сдавила ее затылок и нечто отвратительное, металлически скользкое проткнуло шею.

За считанные мгновения по всему телу разнеслось тягучее сонное ощущение; руки и ноги онемели и тут же подкосились, скидывая свою обладательницу на пол. Уже и сознание начало покидать ее, а в голове гвоздем застряла мысль :

«Кто же меня предал?...»

Как и ее муж, Акация просто не успела чего-то понять. К худу или нет?

Высушенный мешок костей и органов грузно осел на продолжающем пахнуть хлоркой и моющим средством линолеуме. Игла шприца справилась со своей задачей, а мастер медицины, держащий флакончик со снотворным, с досадой покачал головой. Словно не он только что оборвал очередную жизнь. Словно не он провернул оправдываемое им одним преступление в который раз… Идеально.

— Как же глупо, — скривился он, — Можно подумать ты, или этот идиот — Мавик, — будто бы в ваших хотелках было что-то сделать. Нет, лишь в моих силах изменить пропахший смертью мир. Мир, что так жесток к своим созданиям. Я сумею излечить маххов, и роли не играет, скольких моих хороших знакомых мне придется убить…

Где-то вдали лязгнула старая дверь, однако Акации уже было не до этого. Она лежала на разделочном столе в отделении-крематории. Лежала и терпеливо ждала своей очереди. Вместе с одеждой у нее отобрали и имя, а вместе с именем — возможность вернуться наконец-то домой. Уже совсем скоро она станет с другими людьми единой серой массой, какой, собственно, и была жалкими неделями ранее…

‌Белесая рука в латексной перчатке привычно повернула небольшой рубильничек. Где-то в недрах огнеупорной камеры заплясали язычки желтоватого пламени.

Через несколько минут им будет чем заняться, а он же продолжит сидеть в своем кабинете, в удобном кресле, заполняя бумажки и готовясь соболезновать безутешным родственникам, чьи болезные ушли из этого края слишком «рано».

Осматривая смартфон и стирая одну фотографию за другой, Альф Дункельхет не мог отделаться от мысли, что вот уж который его кошмар подряд… Сбылся. С точностью до миллиметра.

И мальчик с ворсистым кардиганом был, и фиолетово-зеленые кляксы цветущих прерий больничной территории, и девушка с русыми волосами… Ее коса тоже лопнула. Точнее он отрезал ее, чтобы ощутить их вес своими руками, чтобы понять, чего стоила жизнь, сумевшая отрастить волосы такими длинными.

Сейчас, повязанная простенькой женской резинкой, кипа светлых волосинок лежала на его столе, на расстоянии вытянутой руки. Они были холодными и, лишь едва прикоснувшись к ним, доктор сильно пожалел об одной только идее театрально «оскальпить» своего противника.

Они были такими же отвратительными, как и все то, что приходилось мужчине делать, оправдывая ему одному известные мотивы.