Natura

«Natura natura gaudet, natura naturam superat et natura naturam continet»

Я сидел на корточках перед муравейником у заброшенного корта поселка Песочный, что в Ленинградской области, и курил сигарету «Парламент», купленную в дьюти-фри еще до того, как границы закрылись и понятие «дьюти-фри» стало напоминать сюжет из Борхеса. Муравьи сновали по своим делам, тащили мертвую гусеницу, капельки янтарной кислоты дрожали на их хитине под косым сентябрьским солнцем. Это было первое звено фразы — natura natura gaudet, природа природе радуется. Гусеница стала удобрением, муравьи стали гусеницей, а спустя неделю труп муравья станет плесенью. Все довольны, если не считать самой гусеницы, но ее уже нет как субъекта страдания, так что в общем балансе веселья неудобство засчитывается как статистическая погрешность.

Я не просто так смотрел на муравьев. Я ждал Чуму. Чума — это мой старый знакомый, алхимик на пенсии, бывший лаборант НИИ Синтетического Каучука, который после развала Союза открыл в себе дар к созерцанию и перегонке спирта из всего, что растет на обочине. Он обещал привезти мне книгу. Не просто книгу, а факсимиле «Atalanta Fugiens» Михаэля Майера с комментариями на полях, сделанными рукой некоего ссыльного химика из Коми в 1948 году. Говорил, что там, на сорок второй эмблеме, где философ преследует убегающую Аталанту, есть правка карандашом: «Природа природе не рада, а просто делает вид, чтобы не платить налоги».

Чума появился из-за покосившихся ворот корта, как всегда, в своем драповом пальто, несмотря на плюс пятнадцать. Он шел, слегка приволакивая ногу, и нес в руке пластиковый пакет с надписью «Пятерочка». Звук его шагов по гравию был похож на ритм, сбитый в последней строке танка.

— Привет, — сказал Чума, усаживаясь рядом на перевернутую ржавую бочку. От него пахло мятой, старыми книгами и озоном, как после грозы в сухом подвале. — Ты смотришь на муравьев, как Витгенштейн на кочергу.

— Я смотрю на них как на доказательство первого постулата, — ответил я, стряхивая пепел в трещину в асфальте. — Gaudet. Они радуются. Или, по крайней мере, их феромоны сложились в такой паттерн, который моя сентиментальная кора головного мозга считывает как радость.

Чума хмыкнул, достал из пакета термос. Отвинтил крышку, и в прозрачном воздухе поплыл аромат не чая, а чего-то среднего между разогретым асфальтом и корицей — его фирменная настойка на чабреце и корнях девясила.

— Радость — это когда потенциал действия проходит по синапсу беспрепятственно, — изрек он, наливая в маленький граненый стаканчик. — А горе — это когда ионные каналы блокированы тетродотоксином, и ты лежишь пластом, но еще что-то соображаешь. В природе все просто. Вот, пей. Это природа природы.

Я выпил. Жидкость обожгла горло, но не грубо, а ласково, словно кто-то провел пальцем по внутренней стороне черепа. Сразу стало ясно, почему Будда улыбался, глядя на цветок. Не потому что понял какую-то истину, а потому что цветок был под кайфом от солнца и через мицелий транслировал это состояние прямо в шишковидную железу.

— Так где книга? — спросил я, возвращая стакан.

— Книга — это третья часть максимы, — сказал Чума, и в его мутноватых глазах, похожих на старые стекла пивной кружки, заплясали бесенята иронии. — Natura naturam continet. Природа природу содержит. Иными словами, книга сейчас у меня в туалете на даче, подпирает ножку стремянки. Она выполняет свою природную функцию — быть целлюлозой в пространстве. А вот вторая часть — superat, природа преодолевает природу — это мы с тобой сейчас будем наблюдать воочию. Я тут принес кое-что.

Он снова полез в пакет «Пятерочка» и достал стеклянную банку из-под маринованных огурцов. В банке, на дне, в лужице воды, лежал комок водорослей и извивалось нечто черное, продолговатое, сантиметров десяти в длину. Это была пиявка. Но не простая медицинская, а какая-то инопланетная. Она была чернее самой черной черноты, словно в ней сконцентрировалась вся пустота дзен-сада Рёандзи.

— Это Hirudo orientalis, — пояснил Чума с нежностью в голосе. — Я вывел ее в бочке с дождевой водой на участке. Кормил исключительно кровью из просроченных пакетов для переливания, которые достал через знакомого ветеринара. В ней сейчас кровь донора по имени Артур П., 1987 года рождения, вторая группа, резус положительный. И еще немного эссенции календулы. Смотри.

Чума вытряхнул пиявку себе на ладонь. Тварь сначала сжалась в тугую черную каплю, а потом начала медленно, гипнотически волнообразно двигаться по линиям жизни на его морщинистой руке. Это движение завораживало. В нем не было ни цели, ни спешки, только чистая природная функция — движение ради движения, поиск тепла и капилляра.

— Что ты собираешься делать? — спросил я, чувствуя, как дзен-спокойствие от настойки сменяется тревожным любопытством наркомана перед первой дозой.

— Я покажу тебе преодоление, — ответил Чума и посмотрел на свои старые часы «Полет». — Через три минуты начнется. Видишь ту лужу?

Он кивнул в сторону трещины в асфальте, куда я стряхивал пепел. Там, за счет утреннего тумана и конденсата, образовалась небольшая лужица мутной воды, в которой плавали крошечные личинки комаров и одна белая ниточка плесени. Картина была настолько будничной и грязной, что казалась идеальной иллюстрацией к русской хтони.

Чума аккуратно опустил пиявку в эту лужу. Черное тело коснулось мутной воды, и произошло нечто странное. Пиявка не стала метаться или прятаться. Она замерла на секунду, словно вслушиваясь в химический состав этой грязной влаги, а затем начала петь.

Ну, петь — это, конечно, громко сказано. Звук был ниже порога слышимости, но я ощущал его не ушами, а кожей лица и тем странным участком мозга, который отвечает за древние страхи перед темнотой под кроватью. Это была вибрация. Густая, тягучая, как смола, и в то же время пронзительная, как ультразвук. Личинки комаров, резвившиеся в луже, вдруг замерли, словно остановленный кинокадр. Белая нить плесени, секунду назад шевелившаяся в конвекционном потоке, застыла, как замороженный росчерк молнии.

— Она поет им колыбельную? — прошептал я, очарованный.

— Она поет им о том, что они — это она, — ответил Чума так же тихо, но с металлическими нотками в голосе. — Natura natura gaudet. Она радуется им как части себя, поэтому поет на их языке. А теперь смотри, что будет с superat.

Вибрация изменила тональность. Она стала резче, суше. Личинки комаров начали сокращаться в спазмах. Это не было агрессией, нет. Это больше походило на то, как сильный магнит выстраивает железные опилки по линиям своего поля. Пиявка стала центром маленькой лужи-вселенной. Вода вокруг нее начала очищаться. Муть, плавающие микроорганизмы, останки гниющей органики — все это начало двигаться по спирали к черному телу, словно засасываясь в микроскопическую черную дыру.

— Ты видишь? — голос Чумы дрожал от профессионального возбуждения. — Она не жрет их. Она их преодолевает своим присутствием. Это чистая информационная алхимия. Ее собственная природа, сконцентрированная за месяцы голода и медитации на крови Артура П., настолько сильна, что природа личинок просто отказывается от себя. Они не умирают, они аннигилируют, сбрасывают свою форму и становятся питательной средой для более высокого порядка.

Я смотрел на лужу, и мне казалось, что я вижу нечто сакральное, что-то вроде христианского таинства евхаристии, только без крови и плоти, а с чистой энергетикой и биополем. Вода в радиусе пяти сантиметров от пиявки стала абсолютно прозрачной, словно слеза в хрустальном бокале. Личинок больше не было. Только черная, пульсирующая точка в центре, которая теперь напоминала глаз, смотрящий вглубь меня.

— А третья часть, — тихо спросил я, не отрывая взгляда, — continet, содержание?

Чума взял с земли сухую веточку и аккуратно подцепил ею пиявку из лужи. Тварь не сопротивлялась, она обмякла, как будто только что пережила оргазм или нобелевскую лекцию. Чума положил ее обратно в банку с водорослями и завинтил крышку. Потом вытер руки о пальто и удовлетворенно выдохнул, выпустив изо рта облачко пара, хотя на улице было совсем не холодно.

— Continet — это самое важное, — сказал он, убирая банку в пакет. — Мы, люди, видим только superat. Нам нравится борьба, преодоление, драма, сюжет. «Акела промахнулся, человек человеку волк, природа покоряется человеку». Это все чушь. Потому что после того, как природа преодолела природу, она должна ее содержать. Ты думаешь, куда делись личинки? Они теперь в ней. Она их несет в себе, как беременная мать несет дитя. Их природа не исчезла, она перешла в новое качество, в новую форму. И это не поглощение хищником жертвы, а преображение.

Он сделал паузу и закурил мою сигарету, хотя сам не курил уже лет двадцать.

— Вся проблема современной цивилизации, — продолжил он, выпуская дым через ноздри, как китайский дракон, — в том, что мы умеем пользоваться природой (gaudet — вот уж точно радость), умеем ее преодолевать (superat — мы закатали полмира в асфальт), но мы совершенно разучились ее содержать (continet). Мы только берем. Мы не возвращаем. Мы думаем, что преодоление — это финал. Нет, финал — это когда ты становишься ответственным за то, что преодолел. Иначе ты просто вор, который украл энергию у мироздания и свалил в закат на черном джипе, оставив после себя лужу токсичных отходов.

Я посмотрел на прозрачную воду в трещине асфальта. Она уже начала снова мутнеть от поднимающейся снизу грязи. Прошло всего три минуты, а мир возвращался в свое привычное грязное равновесие. Только белой нитки плесени больше не было, и это почему-то навело на меня острую, почти физическую тоску.

— Чума, — спросил я, — а та книга, которая под ножкой стремянки в туалете... В ней было про то, как содержать?

Чума засмеялся. Это был редкий, дребезжащий смех, похожий на звук ломающегося в костре сухого можжевельника.

— В ней, брат, было про то, что содержание — это самая большая тайна. Потому что содержать — это не просто хранить. Это быть. Быть тем пространством, в котором происходит гудение природы. Это ответственность без пафоса. Это тишина, в которой слышен рост травы. Ладно, пошли, я тебя чаем напою, пока ты не начал в муравейник дзен-коаны кидать.

Мы поднялись и пошли по разбитой дороге к его старой «Ниве», стоявшей у покосившегося забора. Я оглянулся на корт. Сетка на рабице провисла, на ней висели капли вчерашнего дождя, и в каждой капле, как в маленьком шарике ртути, отражалось все небо с облаками. И в этот момент я вдруг ясно, до мурашек, понял, что эта фраза — не о пиявках и не о личинках. И даже не о алхимии.

Это обо мне. О том, как мое сознание (natura) пользуется потоком мыслей (natura), преодолевает лень и туман (natura), чтобы потом содержать эту чертову пустоту, которая открывается, когда все мысли аннигилированы. И как раз этого содержания пустоты я и боюсь больше всего на свете. Потому что там нет ни «Парламента», ни Чумы. Там только я и бесконечное гудение природы, которая радуется, преодолевает и содержит сама себя.

Чума завел мотор, и «Нива» чихнула облаком сизого дыма. В этом дыму, как в последнем вздохе умирающего дракона, я на секунду увидел лицо того самого Артура П., донора 1987 года, чья кровь теперь текла в сосудах медитирующей пиявки. Он улыбался. И я понял, что он тоже рад. И что все мы — часть одного огромного, ироничного и совершенно бессмысленного с точки зрения дзен-парадокса сюжета, где природа пользуется природой, чтобы преодолеть природу и в итоге просто содержать эту прекрасную, грязную, мутную лужу у заброшенного теннисного корта.