Натурщик

Сегодня наступил октябрь, с утра шумел дождь. Я очень ждала его, надеясь, что в этом году он появится, как в прошлом. Но сегодня утром он не пришёл, и у меня едва хватило сил, чтобы не расплакаться.

Говорят, к хорошему привыкаешь.

Этот мальчик приходил к нам натурщиком пять лет назад. Как он мог вырасти в этого прекрасного юношу так быстро?

Я тогда на первом курсе была, едва выписавшись из больницы, начала жизнь с чистого листа и очень ждала первого дня рисования. Девчонки пересмеивались, мальчишки зевали. Из коридора донёсся разговор, женщина говорила с необычным акцентом.

— Милый Жульен, вы же понимаете, дело весьма срочное, и мальчика я не возьму с собой, это может быть таки очень опасно. Мой дорогой сын пережил многое, он — это самое ценное, что я имею. Если вы мне не поможете, я забуду день вашего рождения и где похоронена ваша бабушка.

— Дорогая Изольда, не утруждайте себя угрозами, я вам предан навсегда. Ваш малыш поможет нашим студентам как натурщик, мы с него глаз не спустим, в прямом смысле слова.

— Ах, Жульен! Вы растопили мне сердце! Не забывайте его кормить! Я буду после заката. Милый, обними маму.

Раздался щелчок, дверь отворилась. Затаив дыхание, мы уставились на хрупкого белокурого подростка в изящных круглых очках с цепочкой. Наш учитель, Жульен Вениаминович, похлопал мальчика по плечу и сообщил:

— Это Серж. Он будет нашим натурщиком в ближайшее… э… время, сегодня точно, может и завтра тоже.

В комнате раздались недовольные голоса парней, разочарованных, что не будет голой женщины. Жульен Вениаминович приструнил их. Потом подошёл к куче задрапированного хлама и извлёк из него деревянный табурет с облезшей краской времён революции.

— Присаживайся, мальчик. Эти дамы и господа будут рисовать твой портрет.

Серж абсолютно бесшумно сел на краешек стула, опершись на него ладонью. Кудри колыхнулись.

— Не робей, подними глаза, выбери, куда ты будешь смотреть ближайшие три часа и, по-возможности, не шевелись. Потом будет перерыв на пироженки с горячем чаем.

Мальчик поднял голову, обвёл комнату взглядом, серым и холодным, в груди моей, напротив, стало жарко, и пожар за считанные секунды достиг затылка, по шее моей поползла капля пота. Каждого из нас пронзили по-очереди стрелой Купидона прямо в сердце.

Учитель закашлялся, потянул галстук, освобождая горло, и отворил настежь окно. Сырой ветер ворвался в кабинет, но все были только рады.

Мальчик и впрямь очень походил на Купидона, но только сильно исхудавшего.

— Начинайте, до перерыва всего три часа! — Рявкнул ЖульВе, и я поняла, что у меня дрожит рука с карандашом. Серж глядел прямо мне в глаза.

Я смогла взять себя в руки, но все шептались.

— Мария, он смотрит прямо на Марию, хи-хи, ха-ха.

Тревога вскоре отступила. Взгляд этого отощавшего Купидона показался мне таким родным, словно он всегда, с рождения смотрел на меня. За эти три часа мальчик не двигался, только моргал.

Учитель тоже сел рисовать его и иногда ухмылялся, явно поражаясь выдержке парня. Ветер колыхал кудри мальчика, кончики пшеничных завитушек касались носа, лба, очки потихоньку съезжали на край, но он ни разу не почесался, не поправил очки и ни на миллиметр не сдвинулся.

— Перерыв! — Объявил ЖулВе, — вам десять минут пообщаться с нашей моделью, а потом я украду его на чай.

Только учитель закрыл за собой дверь, как Сержа облепили со всех сторон и засыпали вопросами. Оказалось, ему тринадцать лет, он приехал с мамой издалека по важным делам, и так как родственников у них тут нет, то дядя Жульен, друг, присматривает за ним, пока мама решает поставленные задачи.

Все ответы он выдавал спокойным отрепетированным голосом, никаких подробностей и ничего личного. И это порождало ещё больше вопросов и бесконечное количество догадок, одна фантастичнее другой.

После обеда мы уже не увидели Сержа сегодня. Зато его привели на следующий день, и на следующий. Он приходил к нам целый семестр.

Сначала мы рисовали его в той одежде, в которой его приводили. К слову, это были очень изысканные костюмы с белыми рубашками в диковинных воланах и кружевах, словно малец только что снимался в кино про французскую революцию. Но потом мы уговорили его переодеться в ангела, нацепив ему бутафорские крылья. А потом, в эльфа, надев шапочку с ушками. Иногда Серж улыбался, тогда пожар в груди разгорался сильнее.

Самое ужасное было — видеть его шрамы.

Когда он впервые снял рубашку, мы все ахнули, девчонки, схватившись за сердце причитали шёпотом: «кто?», «да как?», но Серж твёрдо сказал:

— Об этом я рассказывать не буду.

На этом расспросы закончились, наш истерзанный Купидон получился до боли душещипательным, с этими рисунками мы все получили высшие баллы, словно Серж жёг взглядом любого, глянувшего на его изображение.

На шее неровной фиолетовой полосой темнел шрам, словно от колючей проволоки. Спина — в полосах от, наверное, хлыста. На груди не было живого места от затянувшихся ран, а чуть ниже ключицы красовался свежий ожог, напоминающий изображение лилии на средневековых гербах.

И именно этот шрам, от ожога, он попросил нас не изображать на рисунках, взял у учителя лейкопластырь и заклеил лилию. Рисуйте, мол, так, с пластырем.

Сколько мы тогда историй про него выдумывали! В общении Серж становился мягче, к концу месяца даже начал смеяться от наших шуток. ЖульВе сдувал с него пылинки, и никто из нас никогда не хотел обидеть Сержа.

Из-за того, что он смотрел на меня чаще, чем в окно, меня принялись подбивать заговорить с ним на запретную тему. Ради этого нас однажды оставили вдвоём в классе. На соседней улице снимали кино, учитель всех позвал в коридор, глядеть в широкие окна, и вот мы с Сержем остались наедине.

Он по-прежнему просил открывать хотя бы форточку, даже не смотря на то, что за окном мороз, а он раздевался порой, ради образа, до трусов.

Я подошла к нему ближе, ощущая, как внутри меня, запутавшись в красный клубок нитей, бьётся, дрожа, сердце.

— Почему ты не пошла со всеми? Там же кино, — заговорил со мной мальчик.

— Тебе холодно? — спросила я, увидев мурашки на его бледной полупрозрачной руке.

Но ему не могло быть холодно. Внезапно от его тела пошёл пар, кожа покрылась румянцем, словно наливное яблоко.

— Не трогай меня, — прошептал он так жалостливо, что я отпрянула, — тебе нельзя. Ради твоего же блага. Я вернусь за тобой потом, обещаю. Но сейчас нельзя. Отойди.

Он почти плакал, я в смятении выскочила из кабинета, чтобы не пришлось никому объяснять свои слёзы.

В тот день он единственный раз встал со стула до перерыва. Когда все вернулись в класс, а я самой последней, Серж стоял у окна, раскрыв его настежь, и глядел в стену дома напротив. Так уж расположен наш корпус, что в этом кабинете мы можем наблюдать в окно лишь глухую стену другого факультета.

— Мы можем продолжить, Серж, вернитесь, пожалуйста, в декорации, — вежливо попросил Жульен Вениаминович.

Он всегда говорил с Сержем чересчур вежливо, я бы даже сказала, патетично, но никто не был против.

Конечно, когда его забрала мама, ребята атаковали меня расспросами, но я ответила им, как могла:

— Об этом я рассказывать не буду.

Серж пробыл с нами полгода, а потом исчез. ЖульВе грустил, напивался, грозился уволиться, ругал всех натурщиц на чём свет стоит, и мы понимали, что он тоже не мог смириться с потерей истерзанного Купидона.

Прошло пять лет. Один год из которых я пролежала в академе, в больнице, думая, что в этом году уж точно всё. Но судьба хотела по-другому. Я вернулась на учёбу, и снова в октябре случилось чудо. ЖульВе задерживался, все думали, что он в запое, но тут дверь отворилась и в класс заглянула женщина в шляпе. Она процокала шпильками, поддела кончиком зонта край шпингалета и отворила окно.

— Серж! В этих туманах ты будешь смотреться как бог!

За ней следом ворвался сияющий ЖульВе и последним вошёл Серж.

Высокий, выше матери, золотисто-кудрявый тощий Купидон.

Когда он закатывал рукава, я поняла, что не такой он и тощий. Отлично развитые мышцы, словно созданные для того, чтобы их рисовали. Он ни разу не поднял на меня глаз, всё буравил туманную стену за окном, но легонько улыбался, когда в моей груди натягивались нити, сжимающие сердце непонятной тоской.

Я ничего не помнила, что было со мной до поступления в универ. Учителя говорят, авария. Родни нет. Льготное бюджетное место. Неужели, он мог знать меня раньше?

Серж приходил и после перерыва. Так как курс был новый, он знакомился со всеми, общался, смеялся, от прежнего грустного ребёнка не осталось и следа. Я просто не могла найти такое время, чтобы заговорить с ним один на один. На этот раз он был с нами только месяц.

А потом длинная зима, весна и диплом. Меня взяли реставратором, я была безумно довольна. Приступов больше не было, и приходить в больницу уже не требовалось.

В один туманный день я проснулась от лёгкого стука в дверь.

— Ника, ты? Заходи!

Соседка часто приходила ко мне по утрам, приносила свои платья-юбки, брала мои. Удобно, когда сходитесь по чистоплотности, размеру попы и не привязываетесь к тряпкам.

Дверь отворилась и зашёл Серж. Маленький Серж. Тот, тринадцатилетний страдающий Купидон.

Я застыла на кровати, не в силах принять, что это реальность. Он обогнул кровать, присел на край и дотронулся до моей лодыжки.

— Ты ещё не проснулась, лежи. Я разгоню кровь в твоих ногах, и будет легче, — сказал он и принялся аккуратно массировать мои ступни.

Порыв ветра уволок штору на улицу, я посмотрела туда и потом уже не увидела Сержа. Никого не было. Только дверь отворилась от ветра.

На следующий день стук в дверь повторился, я сказала «входи», но это уже был взрослый Серж, которого я видела на последнем курсе.

Он присел на край кровати и глядел на меня царапающим взглядом.

— Ты вернулся за мной? Да? — услышала я свой голос будто сквозь слой воды.

— Да,— ответил, улыбаясь, Купидон и потянул из своей груди кровавую нить.

Мне было очень больно. Голова взорвалась от образов, словно я пыталась смотреть несколько фильмов сразу. Серж протянул руку, дотронулся пальцами до моей груди и проник внутрь тела, словно я была призраком, аккуратно размотал кровавую нить, опутавшую моё сердце и свернул её в аккуратный клубок.

— Что это? Что? — задыхаясь, спросила я.

— Твой билет в любую сторону.

Он приходил каждое утро октября, принося с собой туман и дождь. Мы гуляли по городу, болтали о том, о сём, я водила его на свою работу. А потом он пропал, не предупредив, не попрощавшись.