Наваждение

Наваждение

Глава 1

1.

Арсений Николаевич сошёл с поезда с тем скучающим и высокомерным видом, какой бывает только у столичного жителя, приехавшего в провинциальный город.

Провинциалы не любят нас. Не любят за ту надменность, с которой спускался Арсений Николаевич на непривычно низкий перрон, стараясь не задеть покрытые дорожной копотью поручни; не любят за то, что из вещей был у него с собой лишь небольшой кожаный саквояж флорентийской выделки; а особенно не любят за то, что приезжий сразу умел себя поставить. Арсений Николаевич не пошёл вслед за местными напрямик через пути к грязно-розовому зданию вокзала, а поднялся и спустился по эстакаде.

Впрочем, нелюбовь наша взаимна. Для Арсения Николаевича, человека часто, но неохотно путешествующего, все провинциальные станции были неотличимы друг от друга. Всюду тот же неистребимый запах креозота, те же короткие свистки маневровых тепловозов, то же дрожание эстакады под ногами, те же фиолетовые огни семафоров, везде та же казённая привокзальная площадь с безликим памятником посередине – и всё это, неоднократно виденное и пережитое, порождало ощущение надвигающейся тоски и полной бессмысленности своего здесь появления.

Гостиница, типовое четырёхэтажное здание, находилась в пяти минутах ходьбы от станции. Арсений Николаевич снял номер, с наслаждением принял душ и через полчаса, посвежевший и чисто выбритый, шёл осматривать город, шагая поначалу размашисто и энергично, как принято в столице, а затем всё медленнее и спокойнее, невольно приноровляясь к тихим и пыльным улочкам и слегка пьянея от свежего воздуха.

Городок наслаждался той спокойной провинциальной дрёмой, которую так презирают и которой втайне завидуют столичные жители. Никто никуда не спешил, шумели дети за оградой детского сада, с загадочным спокойствием везли коляски счастливые матери.

2.

Арсений Николаевич забрёл в уютный парк с извилистыми дорожками из красного, поскрипывающего под ногами кирпича. Городские шумы, и без того ненавязчивые, остались где-то за спиной, и воздух был напоён острым запахом прелой листвы и едва уловимым ароматом прощальных осенних цветов. Вдоль дорожек были поставлены скульптуры.

Арсений Николаевич подошёл к ближайшей. Невзрачный лысый человечек вдохновенно призывал к чему-то, стоя на броневике.

- Ульянов, - прочитал он надпись на постаменте.

Прочитал, видимо, вслух, потому что сзади ему ответили:

- Владимир Ильич Ульянов, легендарный симбирский адвокат, - на лавочке, напротив скульптуры, сидела дама и курила папироску, - не слышали о таком?

Арсений Николаевич неопределённо кивнул, но не даме, а как бы никому, как бы вообще в пространство, и пошёл дальше по аллее.

На следующем постаменте стояло зеркало. В зеркале отражались – парк, осенние деревья, дорожки, лавочки, на одной из которых сидела дамочка с папироской, небо. Не было только его самого.

- Не удивляйтесь. Я тоже себя в нём не вижу, - сказала из-за спины дама.

- Нечему тут удивляться, - резко бросил в ответ Арсений Николаевич.

- Нечему? Ах-хах!

Арсений Николаевич повернулся и быстро пошёл вдаль по аллее, думая об одном – как бы она за ним не увязалась.

- До встречи в Петербурге, - бросила дама в спину Арсению.

День был испорчен.

3.

После встречи с клиентом Арсений Николаевич ужинал в ресторане при гостинице.

Солёные грузди в сметане и графин ледяной водки помогли забыть и парк с навязчивой дамой, и нудные переговоры с заказчиком. Не забылось только ощущение липкого ужаса, когда он зашёл помыть перед едой руки и не увидел в зеркале своего отражения. Арсений Николаевич тогда ещё бросил быстрый взгляд в зеркало на соседа по умывальнику. Тот ответил улыбкой. Значит, он отражение Арсения Николаевича видел. Впрочем, легче ему от этого не стало.

Он механически жевал свой среднепрожаренный стейк и вспоминал всё, что он знал про оптические иллюзии и психиатрические болезни.

- Пожар! – в зал ресторана вбежал седой, изрядно помятый коридорный, - Пожар!

Когда улеглась паника, а гостиница полностью сгорела, Арсения Николаевича вместе с прочими погорельцами определили в комнату матери и ребёнка на вокзале.

Куда в России без паспорта?! Даже не похоронят… а уж чтобы билет купить на поезд – об этом и речи быть не может. Паспорт Арсения Николаевича сгорел вместе со всеми вещами в гостинице. Слава богу, остались деньги. С деньгами в России и без паспорта можно.

Домой он ехал, сговорившись с проводником, в служебном купе вместе с провинциальным попиком и жеманной барышней, хорошенькой и глупенькой, как большинство кокетливых барышень.

4.

Венеция, шутил Арсений Николаевич по случаю, будто списана с Васильевского острова. Поделённый каналами линий, начинается он Биржей и оканчивается мелким и своенравным Балтийским морем.

Арсений Николаевич жил на девятой, и окна его выходили на канал между восьмой и девятой линиями. Подмораживало, и по ночам серая вода канала затягивалась тонким ледком, исчезавшим к полудню. Катер прислуга поставила в ангар на зиму, и в гости по вечерам его отвозили на машине.

В гости же он ездил почти каждый день.

Поездки эти приносили ему мало радости.

Его преследовало ощущение полного краха – “fiasco” – как он определял это по-итальянски. То здесь, то там виделся ему силуэт провинциальной дамы с папироской, которую он встретил тогда, в парке, когда столь неосмотрительно погляделся в зеркало.

К отсутствию своего отражения он не то чтобы привык – скорее, притерпелся. Бриться ходил в парикмахерскую, где, сев в кресло, закрывал глаза и не открывал их до самого конца; галстук поправлял практически наощупь.

А зачем ещё мужчине зеркало? Не ресницы же красить, в самом деле?!

Глава 2

1.

Анечка Янцева проживала на Английской набережной в особняке, подаренном её бабушке графом Р.

Рассказывают, что бабушка была горда и неприступна, и граф потратил половину состояния, прежде чем она сдалась. Второй половины, впрочем, хватило и на особняк, и на законных детей.

Остепенившись, граф окончательно переехал к бабушке и жил с нею до самой кончины, нисколько не стесняясь светскими условностями.

Внебрачный сын графа, первый из Янцевых, заразился модной в шестидесятых «тибетской болезнью» и провёл полжизни на Востоке. Супруга его этому его увлечению никак не препятствовала и всю жизнь строила отношения со свекровью, разумно полагая, что сын сыном, а внучка, пока она единственная, должна стать любимой.

Анечка с детства жила в любви и обожании. Единственное, чего ей сильно не хватало – отца, пропадавшего где-то в шаолиньских монастырях.

Поэтому, войдя в интересный возраст, она бросилась искать мужского обожания – слабой замены отцовской любви и ласки. К двадцати шести годам ей повезло, она встретила Арсения.

Он был достаточно умён, чтобы не требовать невозможного – любви; достаточно мудр, чтобы беспрекословно выполнять её капризы; и вполне самодостаточен, чтобы оставить её в покое на неделю, когда её «я» требовало одиночества и самокопания.

К тому же он часто пропадал в командировках, что не давало Анечке к нему привыкнуть.

2.

Встречались они то у него на Васильевском, то у неё на набережной, а когда у Анечки было совсем уж романтическое настроение, то в гостинице на заливе. Мелкий, забивающийся в обувь песок и пахнущие тиной камни напрочь отбивали охоту к романтике. Месяца на два, не больше.

Особенно хорош залив был зимой.

Заснеженные камни на берегу почти не отличались от ледяных торосов, убегающих к горизонту, горизонт терялся в туманной дымке, сливающейся с белёсым небом.

Арсений как будто растворялся в этой не дочиста белой белизне. Петербург, почти всегда серый и изредка золотисто-голубой, был родным до последней подворотни и, как всё родное, требовал разнообразия.

В командировках он нагляделся на провинциальные русские города. Все они, что Нижний, что Ялта, что Москва, куда-то торопились, за чем-то тянулись, лезли вон из кожи, чтобы кому-то что-то доказать.

Имперское спокойствие ощущалось только здесь, в Петербурге и его окрестностях.

Залив был продолжением города – Петергоф, Павловск и Царское село на одной его стороне; Алексеевск, куда он ездил с Анечкой, – на другой. Между ними лежал Кронштадт.

3.

Арсений Николаевич, по причине достаточного жизненного опыта, жениться не хотел, даже и с бабушкиным особняком в приданном; Анечке с самого детства внушили к замужеству не то чтобы отвращение, скорее, холодное безразличие; дети им нужны не были – слишком много интересного в жизни можно пропустить, сюсюкаясь с младенцем. Всех всё устраивало.

- А-арсюша! – проговорила она, потягиваясь. – А-арсюша!

- Да, барракудушка.

- А-арсюша, а почему от тебя сегодня не пахнет?

Арсений подавился персиком, закашлялся и залпом выпил полбокала шампанского.

- Анюта, ты хочешь сказать, что от меня обычно пахнет?

- Дурачок. От каждого чем-то пахнет. А от тебя сегодня ничем.

- Но я-то – не каждый! – отшутился Арсений.

Анечка была поцелована в ушко, и разговор сам собой закончился.

Пробка перед Благовещенским мостом была не по-субботнему плотной. Обычно Арсений Николаевич в пробках не нервничал, слушал радио; иногда, когда передавали выступление Его высочества в Думе, заслушивался так, что сзади ему начинали сигналить.

Сегодня его раздражало буквально всё. Хабарик, небрежно выброшенный из окна на мостовую, фура, зачем-то посреди субботнего дня оказавшаяся в центре столицы, машины с сорок седьмым регионом на номере… От раздражения он даже забыл поблагодарить аварийкой машину сзади, когда ему дали перестроиться в правый ряд.

«Не пахнет. Как может не пахнуть? - повторял про себя Арсений Николаевич. – Все чем-то пахнут, а я ничем? Отражение… пусть даже отражения своего не вижу… но я-то есть! И остальные отражение видят. А запах… запах – это такая меня часть… если её нет, то и я уже…»

Сзади загудели. Пробка неожиданно рассосалась, Арсений Николаевич промчался по мосту и через десять минут был дома и переодевался к ужину.

4.

Крабы дальневосточные пахли дальневосточными крабами. Севрюжка нижегородская – нижегородской севрюжкой. Пожарские котлетки – пожарскими котлетками.

И вкус вполне соответствовал. Но отчего-то не радовал.

За окном стемнело, но Арсений Николаевич шторы спускать не велел. Снежинки в окне вспыхивали мелкими искорками в электрическом свете столовой и складывались в волшебный узор из забытых детских воспоминаний…

Мир детства – это мир вкусов, запахов, ощущений, будущего.

«Чем старше мы становимся, - думал Арсений Николаевич, - тем скучнее и проще наша жизнь. И только детские воспоминания остаются яркими и обещающими такую же яркую жизнь впереди.»

Он ощущал себя невнятным блёклым пятном, по небрежности не смытым со школьной доски.

Положение, да и деньги, им зарабатываемые, нисколько не приближали его к исполнению детской мечты. А спроси его – в чём мечта-то? – не ответит.

Снежинки в окне вспыхивали мелкими искорками в электрическом свете столовой и складывались в волшебный узор из забытых детских воспоминаний…

Арсений Николаевич выпил бокал портвейна и пошёл спать.

Глава 3.

1.

Дядя Арсения Николаевича был марксистом. Не вульгарным, конечно; к пикетам и демонстрациям на Дворцовой он, как потомственный интеллигент, испытывал глубокое отвращение.

- Арсений, голубчик, - сказал он как-то за партией в шахматы, - представь себе Швецию или Голландию страной победившего социализма.

Арсений стал было возражать, что марксисты к власти просто так прийти не могут, что необходимо какое-то социальное потрясение…

- Нет-нет, без революций; революция – это грязь, кровь, абсолютная власть в руках маргиналов и фанатиков. Ну где, скажи мне на милость, в Швеции взять достаточно маргиналов, чтобы устроить революцию?

- Негде, - поневоле соглашался Арсений.

- А, между тем, на выборах тридцать седьмого года социалисты в Голландии почти победили. Каких-то полпроцента, и история могла пойти совсем по-другому.

- В Голландии всё может быть, - лукаво улыбнулся Арсений. – Травка у них отменная.

Дядя на эти его слова обиделся и проиграл в три хода.

Домой Арсений Николаевич возвращался в отличнейшим настроении, как, впрочем, каждый раз, когда ему удавалось навестить дядюшку. Провожая Арсения, дядя Митя чмокнул племянника в подставленную, как обычно, макушку и незаметно сунул ему в карман «Мишку на севере».

2.

Отпустив водителя на Большом, Арсений Николаевич брёл по своей линии, наслаждаясь скрипом снега под ногами, услышать который доводилось раз или два за зиму, не больше. Коммунальные службы Санкт-Петербурга с их химическими составами делали всё, чтобы ездить с удовольствием было можно, а ходить – нельзя.

Причудливый узор, в который складывались тени от фонарей, напомнил ему детскую игру, где нужно было изо всех сил прыгнуть вперёд и приземлиться, расставив ноги, чтобы не наступить на свою тень. Никто никогда так и не смог выиграть в этой игре.

Арсений Николаевич воровато оглянулся – нет ли поблизости прохожих? всё-таки солидный мужчина, за сорок, с брюшком – и прыгнул. Тень его прыгнула вслед за ним.

Домой его провожали уже две тени. Одна игриво скользила слева по неровному снегу, переливаясь в неверном свете фонарей; вторая угрюмо ползла справа.

До дома Арсений Николаевич шёл на цыпочках, опасаясь нечаянно подпрыгнуть.

3.

Арсений кружился с Анечкой на коньках в Новой Голландии – из Крюкова канала в Мойку, затем, через Ковш, опять в Крюков, затем в Мойку, затем в Ковш, затем опять в Крюков… Угрюмые кирпичные стены неспешно кружились вместе с ними.

- Сюшечка, - мечтательно сказала Анечка по дороге домой, - а познакомь меня с твоими родственниками.

Арсений чуть напрягся, но виду не подал:

- Да у меня их – кот наплакал.

- Арся!!.

Ужин был назначен в ближайшую субботу в «Распутине».

Дядя Митя по такому случаю был строг и подтянут и одет в чёрную пару и бабочку. Поцеловав Анне ручку, он вопросительно и требовательно глянул на Арсения.

- Дмитрий Фёдорович, мой дядя. Анна Валерьевна. Янцева, - представил их друг другу Арсений.

- Арсений, - вдруг прозвучало у него за спиной, - а меня Вы представить не хотите?

За спиной Арсения Николаевича стояла совершенно незнакомая ему дама.

- Позвольте… - начал было Арсений.

Дядя Митя поправил бабочку и поднялся, чтобы поцеловать даме ручку.

- Дмитрий Фёдорович Подъегорцев.

Как-то так получилось, что совершенно ему незнакомая, но знающая Арсения по имени дама оказалась за их столом.

- И давно Вы знаете Арсения? - с невинным видом спросила Анечка, после того, как заказ был сделан.

- Да примерно столько же, сколько он меня, - улыбаясь дяде Мите, ответила дама.

- И это Ваше «примерно» - это примерно сколько?

- Достаточно, - ответила незнакомка, прямо и твёрдо глядя в глаза Анне. Затем, повернувшись к дяде Мите, на вопросы больше не отвечала.

4.

Скандал вышел преизряднейший.

Дядя Митя спокойно и красиво ел, будто бы ничего не происходило.

Анечка рыдала на плече Арсения.

Арсений поедал глазами незнакомую даму, гладя по голове Анечку – воспитание не позволяло ему вмешиваться в истерические споры женщин.

Незнакомая Арсению дама надменно и гордо смотрела на несчастную Анечку, словно бы Арсений полностью принадлежал ей.

Официант, как и Дмитрий Фёдорович, вовсе ничего не замечал и исправно делал своё дело.

Арсений Николаевич отвёл Анечку в уборную, скромно постоял рядом с дверью, пока она поправляла макияж (хотя и было ему неловко из-за взглядов заходящих и выходящих женщин), и отвёл её обратно к столику.

Незнакомой дамы не было.

Не было и дяди Мити.

Анечка неожиданно быстро успокоилась, и вечер закончился вполне мирно.

5.

По дроге домой с Арсением Николаевичем случилась неприятная сцена. У Николаевского вокзала он наткнулся на орущего чёрт-те что блаженного:

- А вот придут нехристи, и имя им – большевики, и не потому, что больше их будет, чем нас, православных, а потому что больше зла в них. И зло их победит. И станут они крестить детей не на восьмой день, как завещано, а когда им удобнее. И имя младенцу абы как давать будут, а не по святкам. И кончится тут земля русская…

Арсений Николаевич брезгливо обошёл орущего мужичка, и его слегка передёрнуло. Он всегда испытывал какое-то непонятное отвращение к блаженным и убогим. И всегда этого стыдился. Вроде как не по-христиански выходило.

Подавать – подавал непременно и не мучился вопросом, действительно ли этой старушке его двадцать копеек нужнее, чем ему, и не богаче ли она в действительности самого Арсения Николаевича.

Бог рассудит.

И не то чтобы мысленно говорил он себе, что Бог рассудит, он даже подумать такое постеснялся бы. Но как-то чувствовал, что делает всё правильно.

Убогие же представлялись ему насмешкой над совестью. Вроде как здоровому человеку предлагают гипс надеть и костыли в руки. И чтобы ковылять, и не дай Бог быстрее некоторых.

Глава 4

1.

- Дядя Митя, ты вчера столь неожиданно исчез, что я не сразу и заметил. Да, и что за дама с тобой была, если позволено спросить?

- Дядя Митя?

- Арсений, я тебя не слышу. Сейчас перезвоню.

- Арсений?

- Да, дядя Митя.

- Арсений?.. Не слышу тебя.

- Нюта, солнце мое полярное!

- Анюта!

- Арсюш, мне безумно приятно слушать твое молчание и угадывать смыслы, но, может быть, ты предъявишь себя вселенной?

Кассир в ближайшем магазине что-то у него спросила и, не расслышав ответа, оторвала чек с такой яростью, что стоявший за Арсением мужчина перешел к другой кассе.

Такси не ловилось. Мороз потихоньку заползал под пальто и сворачивался стылым клубком где-то между шарфом и жилеткой. Арсений, чтобы согреться, пошел в сторону Среднего, к трамвайной линии, ежеминутно оглядываясь, но ни одной свободной машины так и не дождался. Пришлось сесть в трамвай.

Трамвай в Петербурге - больше, чем трамвай. Если другие большие города гордились своими метрополитенами - станциями со скульптурами, росписями, колоннами - то Санкт-Петербург был повязан каналами и рельсами. Способность проехать из точки А в точку Б за минимальное время ценилась не меньше, чем умение насквозь пройти Каменноостровский дворами. Подчас объехать через Троицкий было выгоднее, чем дождаться своего номера и медленно тащиться через Дворцовый.

Арсений именно что тащился и именно через Дворцовый.

2.

- Вас, уважаемый мой Арсений Николаевич, нужно в музее выставлять. Как эталон здоровья. Проживете еще как минимум...

Арсений постучал ручкой по столу. Доктор осекся.

"Почему вы меня не слышите?" - Арсений писал вопросы на оборотной стороне каких-то протоколов, исследований, анализов. Это было неприятно. Ему давали эти листки, как мусор, а на каждом была часть чьей-то жизни. Как будто своим здесь появлением он перечеркивал важность других людей, низводил их до фона, канвы, по которой можно было, не стесняясь, вышивать что-то свое. Понятно, что все это и так выбросили бы и навсегда забыли. Но все-таки неприятно.

- Будьте добры, скажите "А-а"!

- А-а.

- Теперь скажите "Жатимрэ".

- Жатимрэ.

- А теперь - "Эрмитаж".

- Вот видите, голубчик, речевой аппарат у вас в порядке. Воздух проходит, связки вибрируют, язык и губы артикулируют превосходно. Все умирает на уровне смысла. Как только вы пытаетесь сказать хоть что-то осмысленное, звук как будто выключают.

"И что же делать?" - еще одна страница истории чьей-то болезни и, в каком-то смысле, жизни была испорчена Арсением.

- Не имею ни малейшего понятия, - доктор снял смешную белую шапочку и протер салфеткой вспотевший лоб. - Это не медицинская проблема. Попробуйте в церковь какую-то, что ли. Не знаю. Определенно не знаю.

Арсений прекрасно понимал, что церковь ему не поможет. Религия лечит сломанную душу, но не сломанную жизнь.

Метафизический салон мадам Эн был из тех заведений, про которые все знали, но в которые никто попасть не мог.

Кроме, естественно, тех, кто попадал. Возможность разовой консультации стоила Арсению не просто денег, а таких обязательств, закрыть которые жизни не хватит.

Мадам Эн располагалась за ширмой, так что клиенты могли видеть лишь элегантную тень с мундштуком в тонких пальцах и в невероятно сложном головном уборе.

- Излагайте, - позволила тень томным голосом, - посмотрю, чем можно помочь.

Арсений начал писать на своем клочке бумаги.

- Что же вы молчите? Мое время дорого стоит. Говорите же или уходите прочь!

- Рипскеш, - сказал Арсений, чтобы не молчать, - Норйаб. Обмер.

И продолжил писать.

- Обмер, - протянула тень понимающе, - вас облапошил какой-то землемер, и вы хотите навести на него порчу. Нет, дорогой мой, порчами я не занимаюсь.

Арсений наконец дописал свой вопрос и, подойдя к ширме, протянул мадам Эн листок. Та, прежде чем прочитать, поднесла листок к носу.

- От вас не пахнет. Совсем!

Затем она прочитала вопрос Арсения и завизжала:

- Уходите! Немедленно! Вон, или я охрану вызову!

Арсений брел по набережной Фонтанки, смотрел в тягучую холодную стыль редких промоин и почти готов был броситься туда, вниз, в неизвестность. При этом он оставался почти нормальным, почти обычным человеком и обменять призрачную надежду на лучшее на однозначный конец, на отсутствие выбора был совсем не готов. Эта раздвоенность терзала его до тех пор, пока он не свернул с набережной.

3.

Анечку он постепенно терял. И не потому, что он превратился в каком-то смысле в инвалида.

Она приезжала к нему, щебетала, как обычно, читала то, что он писал ей на клочках бумаги, пытаясь разговаривать с ней, смеялась его шуткам. Он шутил, хорохорился, но...

Арсений больше не мог дотянуться до главной эрогенной зоны любой женщины - до ее ушей. И не в смысле ласкового покусывания, это ему по-прежнему прекрасно удавалось. Тембр, переливы голоса, когда бархатистый расслабленный шепот внезапно переходит в настойчивый приказ, когда ласка слов обволакивает и утягивает в омут, когда не важно что, а важно как...

Без всего этого Анечка удалялась. Арсений понимал, что развязка неизбежна, и, чтобы не мучить любимую женщину, не заставлять ее чувствовать себя виноватой в разрыве, разорвал с ней сам.

"Маленькая моя Вселенная," - он писал твердым почерком, хотя внутри все трепетало, не веря, что он своими руками, вот так вот просто и глупо отказывается от любимой женщины, - "вершина всей эволюции! Я не смогу больше тебя видеть. Я уезжаю отсюда и там, где я осяду, мне будет неловко тебя принимать. Да и тебе будет тяжело там дышать."

- Ты всегда можешь приехать ко мне!

"Тем, кем я стану, мне будет стыдно к тебе даже приближаться."

- Ты нашел кого-то? Кто она? Как ты мог?

Арсений попытался обнять Анечку, но та выскользнула и в слезах убежала.

После того, как он продал родной василеостровский угол о шести комнатах, отошел от дел и поселился в скромном доме в Стрельне, Арсений впервые задумался о том, для чего ему теперь жить.

Работать, как прежде, он не мог и не хотел. Продолжить род? Жениться на какой-нибудь дурочке, коей довольно будет достатка, мужа под боком и детишек? А кто из них вырастет? Сам он воспитать их не сможет, ни словом, ни примером.

Какой пример с отца, если тот не работает, если к нему не приходят в гости удивительные, интересные друзья и долгими вечерами не обсуждают материи, которые затаившемуся в уголке ребенку совершенно непонятны, но от предвкушения понимания которых ноет сердце и заходится душа? Отдать дяде на воспитание? А если взыграют гены дурочки-матери?

Или, того хуже, приключится та же беда, что и с самим Арсением?

Нет, банальный эволюционный посыл "Плодитесь и размножайтесь" целью его жизни стать никак не мог.

"Итак, - писал Арсений на ставших привычными листочках, -

Работа / служение государству и обществу - Х.

Семья - Х.

Любовь - ХА!

Так что же - ?"

Ответа не было.

4.

И вот, чудным апрельским утром, когда голубизна небес нагло спорила с нежной зеленью едва распустившихся тополей, ему пришла идея. "Писать! Вот, что станет моим спасением! Излагать я умею, а тема... Будет тема!"

Он подал прошение на допуск к архивам Министерства иностранных дел и, пока ждал резолюции, начал пописывать. Арсений разумно рассудил, что умение поразить салонных дам и приятелей остроумной шуткой и способность привлечь и удержать внимание читателя - это два совершенно разных навыка. И писать надо учиться, развивая, в том числе и усидчивость и безжалостность к себе. Разорвать пару страниц своего гениального текста и переписать все заново - это тоже талант.

Он начал с зарисовок, коротких рассказов, где сюжет был незамысловат, но героев он старался сделать живыми и чувствующими.

Единственным, с кем он поделился своими потаенными трудами, был дядя Митя.

Дмитрий Федорович читал медленно, как будто с натугой, а, дочитав, долго молчал. Арсения, как любого автора, буквально сжигало нетерпение. Ему нужно было услышать. Хоть что-то, пусть даже нелицеприятное. Он с трудом удерживался от вопроса - ну как? ну что? Но, как человек воспитанный, он молчал.

- Я, конечно, не критик, - наконец сказал дядя Митя, - не издатель и не литератор. Но я человек начитанный и неплохо начитанный. И мне было интересно. Ты не хочешь это напечатать?

Арсений тоже взял небольшую паузу. Во-первых, чтобы успокоиться. Во-вторых, слегка в пику дяде.

"Пока не хочу, - написал он на клочке. - У меня есть еще задумки."

Когда Арсению дали допуск в архивы МИДа, он достал чистый лист и вывел заглавие:

"Гроза у порога"

"(Революции в Европе 1913-1918 годов, и их влияние на российскую государственность и российское общество")

Задумка была масштабная. Не то, чтобы "Гроза" соревновалась с "Войной и миром", но Арсений лично знал многих, кто был причастен к тем событиям, расспрашивал, запоминал, сопереживал. Отец дяди Мити, например, ушел добровольцем в Балканский батальон в пятнадцатом году и был ранен под стенами Константинополя. О славной победе братьев-болгар он узнал уже в госпитале. Дед Арсения служил в посольстве в Париже и часто вспоминал, как они прожили на осадном положении почти полгода, пока во Франции не установилась хоть какая-то власть.

Но, самое главное, у Арсения была своя, глубоко продуманная картина европейских событий тех лет, и ему не терпелось отдать ее на суд широкой публики.

Несколько лет прошли, как один долгий и счастливый день. Арсений просыпался, писал, завтракал, писал, прогуливался, ездил в архив, если надо было что-то уточнить, обедал, писал, ужинал и снова писал. Читательское одобрение ему уже не требовалось. Он знал, твердо и точно, что все получается так, как он задумал. Иногда даже лучше - герои его романа жили своей, не всегда подвластной его перу, жизнью.

Наконец, роман был закончен, и Арсений отослал его в издательство.

Шел он туда со странным торжеством в душе. Вроде, и не получил еще ответа, а был уверен.

- Вы издеваетесь?! - издатель, принявший Арсения лично, чуть не брызгал слюной от возмущения. - Вы, видимо, решили, что нашей литературе не хватает своего Малевича?! У нас солидное издательство, а не балаган!

Он брезгливо и резко бросил Арсению рукопись. Белоснежно чистые листы разлетелись по кабинету.

5.

Университетский приятель Арсения, где-то поэт, где-то философ, а по сути глубоко несчастный юноша оставил такую предсмертную записку:

Если тут немота, темнота, пустота,

Ты орешь, но не слышат тебя ни черта,

Ты живешь, но не так, и не с той, и не там,

Ты поешь, но не в такт.

Если здесь мы не смотрим друг другу в глаза

И молчим, когда надо хоть что-то сказать,

Прошептать, прохрипеть, просто пробормотать,

Что же там?

Арсению было не до красивостей. Он достал дедово вечное перо, дедов же револьвер, бритву и, полоснув ею по вене, окунул перо и написал:

Если меня не слышат, меня нет.

И нажал курок.

***

Поезд, все реже подзвякивая на рельсовых стыках, приближался к станции. Арсений уже стоял в тамбуре и нетерпеливо мял в руке ручку портфеля. Наконец состав крякнул в последний раз и замер. Проводник откинул металлическую площадку, закрывавшую доступ к ступеням, и только было собрался сойти и протереть поручни вагона, как Арсений прошмыгнул мимо него и помчался напрямик через пути к грязно-розовому зданию вокзала. Выбежав на привокзальную площадь с дежурным бюстом Ильича, он подскочил к вечно ошивавшимися там бомбилам и договорился за нормальные деньги.

На совещание к смежникам он успел во-время, и теперь надо было как-то скоротать три часа до обратного поезда. Арсений шел, осматривая город, шагая поначалу размашисто и энергично, а затем всё медленнее и спокойнее, невольно приноровляясь к тихим и пыльным улочкам и слегка пьянея от свежего воздуха.

Городок наслаждался той спокойной провинциальной дрёмой, которую так презирают и которой втайне завидуют жители мегаполисов. Никто никуда не спешил, шумели дети за оградой детского сада, с загадочным спокойствием везли коляски счастливые матери. Арсений забрёл в уютный парк с извилистыми дорожками из красного, поскрипывающего под ногами кирпича. Городские шумы, и без того ненавязчивые, остались где-то за спиной. Он сел на скамейку и с наслаждением вытянул уставшие ноги. На лавочке напротив сидела дама и курила папироску.

- Не получилось. - Она выпустил дым из щербатого рта. - И не получится.

Арсений с недоумением поглядел на даму, встал и перешел на соседнюю аллею. Было тепло, и воздух был напоён острым запахом прелой листвы и едва уловимым ароматом прощальных осенних цветов.