Наваждение струн

Лето тянулось, выдохшееся и прозрачное. В парке пахло пылью, увядающей липой и чем-то ещё — не осенью, но её обещанием. Он сидел на своей лавочке — третья от входа, под фонарём, который мигал раз в десять секунд. В гитарном чехле у ног валялись немногочисленные монеты. Мелкий, безликий металл. Плата за то, чтобы он был, но не слишком навязчиво.

Он играл. Пальцы сами бродили по ладам, находя знакомые дорожки боли. Это были не песни в полном смысле. Скорее, обрывки звуков, осколки мелодий, которые так и не сложились во что-то целое. Как и его жизнь.

Кот, серый и обтрепанный, как старый коврик, спал на другом конце скамьи. Они не были друзьями. Они были соседями по одиночеству, и этого хватало.

А потом пришла Она.

Просто подошла и села. Без спроса, без слов. На её губах играла лёгкая полуулыбка, а в глазах мерцали золотые искорки — будто она видела сквозь вечерний сумрак что-то невероятно смешное и печальное одновременно.

Он не перестал играть. Но музыка изменилась. Стала тише, вопросительнее. Он ловил её взгляд краем зрения, искал в нём хоть намёк на оценку. Но она смотрела сквозь него, сквозь деревья, сквозь самое небо.

Прохожие шли мимо, бросали монеты. Они не видели её. Или не замечали. Он и сам начал сомневаться.

Фонарь мигнул — и она исчезла. Рядом лежал только кот, щурящий один глаз.

____________________________________________________

­Они сидели на его кухне. Ночь липла к стёклам. Он кипятил чайник второй раз. Говорили ни о чём. О звуке дождя по жести, о вкусе корицы в яблочном пироге, о том, как пахнут книги в старых библиотеках.

И обо всём сразу. О том, как больно терять, даже если нечего терять. Как страшно смотреть в глаза человеку, который видит тебя насквозь. Как легко дышится, когда не надо ничего объяснять.

Кот, тот самый, серый и обтрепанный, спал у неё на коленях. Непрошибаемый скептик и бродяга, он мурлыкал тихо, как моторчик далёкого самолёта. Это было чудо. Кот никогда ни к кому не шёл. А тут — растёкся, доверчивый, как котёнок.

Она гладила его одной рукой, пальцами касаясь лохматой шерсти, а другой чертила на столе призрачные узоры. Он смотрел на эту картину — женщина, кот, чайный пар, поднимающийся к потолку, — и думал: вот оно. То самое «после». То, что называют «настоящим». Хрупкое, как первый лёд. И такое же прозрачное.

«Он тебя признал», — сказал он, кивая на кота.

«Он признал тишину», — поправила она, и в уголках её глаз заплясали те самые золотые искорки. — «В тебе её много. Целое море».

Он просто молча налил ей ещё чаю. Сахарницу подвинул. Ложку положил рядом. Простые, мирные жесты, которые значат больше, чем любые слова. Любые вопросы.

Она взяла ложку, помешала. Звякнула о фарфор. Звук был таким ясным и звонким в ночной тишине, будто отбивал такт чего-то безвозвратного.

____________________________________________________

Щелчок замка вырвал его из небытия. Глухой, окончательный звук. Он вскочил, сердце колотилось где-то в горле. Бросился к двери, сбивая стул. Вылетел на лестничную клетку.

Успел увидеть, как внизу хлопает дверь подъезда. Успел выскочить на улицу, босиком по холодному асфальту. Успел только увидеть, как красные огни такси скрываются за углом — быстро, безжалостно, как последний шанс.

Он стоял посреди пустынного двора. В пижаме. С бешено стучащим сердцем. Потом медленно поплёлся обратно.

Квартира встретила его тишиной. Но не той, привычной, дружеской. А новой. Выстуженной и пустой. На кухне на столе стояли две чашки. В одной — недопитый остывший чай с плавающим лимонным ломтиком. В его чашке — тёмная гуща на дне.

На спинке его любимого кресла, где она сидела, лежал длинный каштановый волос. Он поднял его. Волос был тёплым.

Воздух всё ещё хранил лёгкий, едва уловимый запах её духов. Что-то между дымом и полевыми цветами. Он вдыхал его, пока не закружилась голова.

Он сел в то самое кресло, взял гитару. Не играл. Просто держал. Смотрел на волос, натянутый между пальцев.

За окном начинался рассвет. Небо светлело, выцветая от чёрного к грязно-серому. Фонари один за другим гасли.....

И тут он проснулся.

Сергей Кочев © 2026