Наволочка знает правду

В жизни Сары Анатольевны, женщины, чей возраст можно было обозначить лишь деликатным словосочетанием «бальзаковский период, слегка переваливший за экватор», существовали две непримиримые реальности.

Первая — отражение в зеркале, строгое, беспристрастное, фиксирующее каждую новую складочку, как геолог — пласты осадочных пород, с их медленной, неумолимой, равнодушной к человеческим надеждам логикой накопления.

Вторая — мир её гардероба, населённый призраками прошлых размеров, оптимистичными покупками «на вырост» (в смысле, на выросшую когда-нибудь силу воли) и предметами, которые, как она свято верила, «просто сидят немножко тесновато, но это от стирки».

Этот мир был похож на альтернативную реальность, где законы физики слегка мягче, сантиметр длиннее, а ткань обладает памятью о стройности.

Стирка была для не не рутиной, а еженедельным магическим ритуалом.

Она верила в волшебные свойства порошков с «эффектом стройности для тканей», в кондиционеры, «сохраняющие форму», и в священную аксиому: вещь, вышедшая из барабана тёплой и пушистой, автоматически становится на полразмера свободнее.

Это был акт веры, не требующий доказательств. Примерно как вера в то, что понедельник когда-нибудь станет добрым днём, а скидки — честными.

До того злополучного вторника.

Вторник был днём Большой Стирки.

Постельное бельё, полотенца, и — в отдельном, щадящем режиме — её любимая, года три назад купленная, футболка цвета «пыльной розы».

На ней был невнятный, почти стёршийся парижский силуэт Эйфелевой башни, но ценила Сара Анатольевна её не за это.

Она ценила её за удивительное, почти тактильное свойство: будучи надетой, футболка каким-то образом визуально отодвигала бока, делая фигуру в зеркале слегка менее… монументальной.

Это был её маленький, текстильный союзник в тихой войне с метаболизмом — войне позиционной, без победных маршей, но с регулярными отступлениями к холодильнику.

Закончив цикл, Сара Анатольевна с привычным вздохом облегчения открыла люк стиральной машины.

Пар с запахом альпийских лугов (такой был указан на флаконе кондиционера) окутал её лицо.

Она запустила руку в тёплую, влажную пучину и вытащила… загадку.

В руках у неё было нечто большое, бесформенное, изумрудно-зелёного цвета. Материал — приятный, хлопковый.

Но что это?

Гигантский носок?
Чудовищно раздувшаяся в процессе стирки шапка?
Чехол от кресла, заблудившийся между полотенцами?

Она потянула за края.

Предмет расправился, обнажив шов с одной стороны и аккуратную дырку для подушки — с другой.

Это была наволочка.

Её же наволочка от комплекта «Нефертити», купленного в прошлом году на распродаже — по акции «королевский сон за полцены».

Но что-то было не так.

Наволочка была… невероятно просторной.

Огромной.

Такой, будто её шили для подушки с дивана в холле гостиницы, а не для скромной спальной принадлежности женщины, предпочитающей спать на боку и не занимать лишнего места во Вселенной.

Сара Анатольевна, машинально выворачивая её наизнанку, ловила себя на мысли:

«Боже, я и не знала, что у нас такие большие подушки…
Или это они от стирки так раздулись?
Или у меня, не дай бог, выросла голова?..»

Она отложила зелёного монстра в сторону и снова запустила руку в барабан.

Её пальцы наткнулись на что-то мягкое, приятно-матовое.

Она вытянула.

Это была её розовая футболка.

Точнее, это должно было быть её розовой футболкой.

Но перед ней висело нечто, напоминавшее скорее детский комбинезон на вырост или очень короткое и широкое платье-мешок для людей, которые не признают концепцию талии как таковую.

Горловина, в которую раньше с некоторым усилием пролезала голова, теперь зияла, как вход в пасть пещеры.

Рукава болтались, как пустые шланги.

А сам «корпус» футболки мог бы, не напрягаясь, вместить в себя две, если не три, прежние Сары Анатольевны — включая ту, что жила в её памяти лет десять назад и всё ещё носила каблуки без страха перед позвоночником.

Она замерла, держа в одной руке гигантскую наволочку, в другой — расползшуюся до неприличия футболку.

В её голове, обычно занятой мыслями о готовке, платежах за квартиру и новых сериалах, включился холодный, аналитический процессор, достойный криминального профилировщика.

«Факт первый, — мысленно проговорила она. — Наволочка стала большой.
Факт второй: футболка стала огромной.
Факт третий: стирались они вместе.

Гипотеза: произошёл… обмен свойствами.

Машина, видимо, не просто постирала. Она… перераспределила материю.

Забрала у наволочки скромность и отдала её футболке.

Нет, стоп. Логичнее наоборот.

Она взяла объём у футболки и передала его наволочке».

Мысль была абсурдной.

Но более логичного объяснения у неё не было.

Разве что…

Нет, не могла же она так растолстеть за одну ночь, что её любимая футболка превратилась в шатёр?

Хотя вчерашний торт «Прага»…

Нет, торт здесь ни при чём.

Это коварство техники.

Тихое, бытовое, с европейской вилкой в розетке.

Она надела футболку.

Действительно, в неё можно было завернуться, как в пончо.

Она подошла к зеркалу в прихожей.

Отражение было удручающим: из гигантского розового колокола торчали её голова и кисти рук, как у ребёнка, нарядившегося в одежду родителей.

Это был не просто плохой силуэт.

Это был намёк.

Явный, издевательский, текстильный намёк.

В голове прозвучала фраза, чёткая и беспощадная, будто её произнёс закадровый голос в документальном фильме о её жизни:

«Пора таки уже худеть!»

Сара Анатольевна вздрогнула.

Это был не просто внутренний голос.

Это был вердикт.

Приговор, вынесенный собственным гардеробом при пособничестве стиральной машины марки «Бош».

Она сняла футболку и уставилась на неё с чувством, в котором смешались обида и философское принятие.

«Ну что ж, — подумала она. — Значит, пора.

Диета.

Зарядка в 6 утра.

Может, даже этот фитнес-браслет купить… чтобы он официально подтверждал, что я страдаю».

Она уже мысленно составляла список обезжиренных продуктов, как взгляд её упал на корзину с ещё не стиранным бельём.

Там, сверху, лежал пододеяльник от того же комплекта «Нефертити».

Изумрудно-зелёный, королевских размеров, способный укрыть двойное одеяло и половину самооценки.

Мысль ударила, как молния.

Медленная, тягучая, полная чёрного юмора.

«…Или же стоит подождать до пододеяльника?»

Она представила себе эту картину.

Она стирает пододеяльник вместе с… ну, например, с той самой юбкой, которая уже полгода не сходится на талии.

И происходит новая метаморфоза!

Пододеяльник, забрав весь объём у юбки, превращается в парус для небольшой яхты.

А юбка становится… чем?

Поясом для гардины?

А сама она, Сара Анатольевна, останется в чём?

В чём-то таком маленьком и незначительном, что даже стиральная машина сочтёт это недостойным перераспределения материи?

Эта мысль была настолько гротескной, что она вдруг расхохоталась.

Тихим, покачивающимся смехом, от которого затряслись бока.

Она смеялась над абсурдностью ситуации, над своей готовностью поверить в мистику бытовой техники, над этим глупым, беззвучным диалогом с куском розовой ткани.

«Нет, — решила она, вытирая слезу. — До пододеяльника ждать не буду. Это уже перебор.

Если я дойду до того, что буду сверяться с размерами постельного белья, чтобы понять, пора ли мне на диету, то это уже не диета нужна. Это срочная помощь психиатра».

Она аккуратно сложила розовую футболку-гигант.

«Пригодится, — подумала она с внезапной нежностью. — Как домашний халат. Или как покрывало для чтения на диване. Или… просто как память.

О том дне, когда моя стиральная машина попыталась со мной поговорить. На языке кроя и размеров».

Гигантскую наволочку она натянула на подушку.

Та утонула в ней, как орех в скорлупе.

Получилось смешно и уютно.

А вечером, заваривая чай, Сара Анатольевна всё же открыла на телефоне сайт с упражнениями для начинающих.

Не потому, что её пристыдила футболка.

А потому, что поняла: единственное, что действительно должно быть свободным и просторным, — это её жизнь.

А не её одежда.

И уж тем более не её наволочки.

И контролировать стоит первое.

А со вторым пусть разбирается стиральная машина.

На своём, машинном, языке.

Она же — хозяйка своей судьбы.

И если уж перераспределять что-то, то не объёмы тканей, а своё время — между диваном и парком, между тортом и яблоком.

Но это будет завтра.

А сегодня — чай.

И, пожалуй, кусочек вчерашней «Праги».

В конце концов, пододеяльник-то ещё не стиран.

А значит, стиральной машине ещё есть что сказать.

А ей — над чем посмеяться.

И кого, в конце концов, считать виноватым: себя, торт или бытовую технику — тоже можно будет решить позже, желательно после следующей стирки.