Навсегда

КАМНИ МОЛЧАТ

Роман в двенадцати главах

Глава первая. Серые утра

Москва просыпалась неохотно, словно старик, которому снились слишком яркие сны. Октябрьский туман стелился по улицам, заползая в подворотни и обнимая фонарные столбы, ещё хранящие тепло ночного света. В такие минуты город казался нарисованным акварелью по мокрой бумаге — размытым, неуверенным в собственных контурах.

Сергей Воронов смотрел в окно своей комнаты в общежитии Российского государственного геологоразведочного университета. Четвёртый этаж, угловая комната с видом на внутренний двор, где росла старая липа, помнящая, наверное, ещё тех студентов, что искали нефть для первых пятилеток. Сейчас липа стояла голая, чёрная, и её ветви царапали небо, как пальцы утопающего.

Ему было двадцать два года, и он не понимал, почему каждое утро даётся с таким трудом.

Не то чтобы он не хотел жить — нет, это было бы слишком просто, слишком определённо. Депрессия никогда не приходит с чётким манифестом, не объявляет войну открыто. Она просачивается, как грунтовые воды в фундамент, незаметно подтачивая опоры, на которых держится человеческое существование. Сергей просто однажды обнаружил, что всё стало тяжелее. Книги, которые он любил — тяжелее. Разговоры с людьми — тяжелее. Сама мысль о том, чтобы встать, одеться, выйти в мир — неподъёмная.

Он помнил себя другим. Помнил, как на первом курсе бежал на лекции по минералогии, как сердце билось от восторга, когда профессор рассказывал о тектонических плитах, о миллионах лет, спрессованных в горных породах. Геология была для него не профессией — откровением. Земля говорила на языке камней, и Сергей учился понимать этот язык.

Но потом что-то сломалось.

Может быть, это началось после смерти бабушки на втором курсе. Может быть, после того провала на экзамене, когда профессор Ильин посмотрел на него с таким разочарованием, что Сергей неделю не мог заставить себя войти в университет. А может быть, причины не было вовсе — депрессия иногда приходит как погода, без спроса и объяснений.

Будильник на телефоне показывал 7:43. Первая пара в девять — структурная геология. Нужно было встать.

Сергей закрыл глаза и досчитал до десяти. Потом ещё раз до десяти. Это был его ритуал, маленький договор с собственным телом: я сосчитаю, а ты встанешь. Иногда это работало. Иногда — нет.

Сегодня работало.

Он спустил ноги с кровати, почувствовав холод линолеума. Комната была маленькой, но аккуратной — Сергей находил странное утешение в порядке. На полках стояли образцы пород, привезённые с практик: розовый кварц из Карелии, чёрный обсидиан с Камчатки, кусок крымского известняка с отпечатком древней раковины. На стене — геологическая карта России, испещрённая пометками. На столе — стопка нетронутых учебников и ноутбук, экран которого не зажигался уже три дня.

Сергей был высоким, но сутулился, словно пытался занимать меньше места в пространстве. Тёмные волосы, которые он постоянно забывал подстричь, падали на лоб. Глаза — серые, как московское небо в ноябре — смотрели на мир с усталостью, которая не подобает двадцатидвухлетним.

Он подошёл к зеркалу над раковиной. На него смотрело лицо, которое он с трудом узнавал. Тени под глазами, заострившиеся скулы, губы, забывшие, как складываться в улыбку.

«Привет, незнакомец», — подумал он.

В коридоре хлопнула дверь, послышались шаги. Громкие, уверенные, узнаваемые.

— Серёга! — Голос Арсения прорвался сквозь дверь. — Ты живой?

Сергей не ответил. Он знал, что друг всё равно войдёт — Арсений никогда не ждал приглашения.

Дверь распахнулась, впуская запах кофе и утренней сигареты.

— Живой, — констатировал Арсений, окидывая его взглядом. — Хотя выглядишь так себе. Шаховский опять будет спрашивать про твой курсовой, ты готов?

Сергей посмотрел на друга — полную свою противоположность. Арсений Петров был словно соткан из другого материала: коренастый, широкоплечий, с открытым лицом и вечным загаром, который не сходил даже зимой. Он говорил громко, смеялся ещё громче и, казалось, физически не умел грустить. Они познакомились на первом курсе, когда Арсений сел рядом на вводной лекции и тут же начал комментировать всё, что говорил преподаватель. К концу пары Сергей знал, что у Арсения есть собака по кличке Гранит («В честь породы, понимаешь?»), что он приехал из Екатеринбурга и что он терпеть не может полевой шпат, потому что «слишком много его на экзаменах».

Они стали соседями по комнате на втором курсе. Потом — друзьями. Теперь — чем-то большим, что не имело названия.

— Курсовой не готов, — честно ответил Сергей. — Я не… я не смог.

Арсений не стал спрашивать почему. Он никогда не спрашивал, но всегда понимал.

— Ладно, — сказал он, ставя на стол стаканчик с кофе. — Тогда сделаем так: ты идёшь на пару, говоришь Шаховскому, что нужна ещё неделя, а я подстрахую, если что. Вечером сядем вместе, разберёмся с твоими кернами.

Сергей кивнул, хотя знал, что вечером у него не будет сил. Их не было уже давно.

Кофе был слишком сладким — Арсений всегда добавлял три сахара — но Сергей выпил его до дна, чувствуя, как тепло разливается по телу. Это было почти как жизнь.

По дороге в университет они молчали. Арсений понимал, когда Сергею нужна тишина, и это было одним из его талантов — понимать без слов. Они шли по улице Миклухо-Маклая, мимо жилых домов и магазинов, мимо людей, спешащих на работу. Мир продолжался, не обращая внимания на то, что внутри Сергея что-то медленно угасало.

В метро было многолюдно. Сергей прижался к поручню, закрыл глаза и попытался представить себя где-то далеко — на берегу моря, например, или в горах. Где-то, где воздух чище и мысли не наваливаются такой тяжёлой массой.

— Эй, — голос Арсения вырвал его из забытья. — Наша.

Они вышли на «Юго-Западной» и пошли к университету. Серое здание Российского государственного геологоразведочного университета возвышалось над улицей, как скала над морем. Сергей любил это здание — любил его советскую монументальность, его гулкие коридоры, запах учебников и химических реактивов. Но сегодня, как и во все последние месяцы, оно казалось тюрьмой.

На входе их окликнул знакомый голос:

— Серёжа! Арсений!

Владимир Николаевич Кравцов стоял у доски объявлений, держа в руках стопку бумаг. Доцент кафедры общей геологии, он был одним из немногих преподавателей, которые знали студентов по именам. Ему было около пятидесяти, но выглядел он старше — годы полевых работ состарили его раньше времени. Лицо изрезано морщинами, руки загрубели от камней и ветра, но глаза оставались молодыми, яркими, полными того энтузиазма, который Сергей когда-то чувствовал и сам.

— Доброе утро, Владимир Николаевич, — ответил Сергей.

Кравцов окинул его внимательным взглядом, и Сергей почувствовал себя образцом породы под лупой.

— Зайди ко мне после четвёртой пары, — сказал профессор. — Есть разговор.

Это прозвучало как приговор. Сергей кивнул, не в силах произнести ни слова.

Арсений хлопнул его по плечу, когда Кравцов ушёл:

— Не накручивай. Может, это про Крым.

Крым. Летняя геологическая практика. Сергей почти забыл, что она существует. Каждый год группа студентов ехала на южный берег изучать горные породы, осадочные отложения, следить за работой настоящих геологов. В прошлом году он пропустил из-за болезни. В этом…

— Может быть, — сказал он, не веря.

Лекция по структурной геологии прошла как в тумане. Сергей смотрел на доску, но не видел формул. Слушал, но не слышал слов. Его разум был где-то далеко — или, точнее, нигде. В этой пустоте, которая стала его постоянным местом обитания.

В какой-то момент Арсений пихнул его локтем:

— Шаховский на тебя смотрит.

Сергей поднял голову и встретился взглядом с профессором. Тот нахмурился, но ничего не сказал. Очередная отсрочка.

После пар Сергей пошёл к кабинету Кравцова. Ноги несли его сами, пока разум продолжал блуждать в пустоте. Он постучал в дверь.

— Входи.

Кабинет Владимира Николаевича был похож на маленький музей. На полках — образцы со всех концов земли, на стенах — карты экспедиций, фотографии из Сибири, Средней Азии, Дальнего Востока. На столе — вечный беспорядок из бумаг, журналов и какого-то древнего прибора, назначения которого Сергей не знал.

— Садись, — сказал Кравцов, указывая на стул. — Чай будешь?

Сергей покачал головой.

— Тогда сразу к делу. — Профессор сложил руки на столе. — Серёжа, что с тобой происходит?

Прямота вопроса застала врасплох. Сергей открыл рот, закрыл его, снова открыл.

— Я… ничего. Просто устал.

— Устал, — повторил Кравцов. — Три пропущенных занятия на этой неделе. Незакрытый курсовой. Шаховский говорит, ты не сдал промежуточный отчёт по гидрогеологии. Это не усталость, Серёжа. Это что-то другое.

Сергей молчал. Что он мог сказать? Что каждое утро он просыпается с ощущением камня на груди? Что мир вокруг потерял цвета и запахи? Что иногда ему кажется, что он смотрит на свою жизнь со стороны, как на фильм про незнакомого человека?

— Я знаю это выражение, — продолжил Кравцов мягче. — Я видел его достаточно раз. У коллег, у студентов. У себя самого, если честно, много лет назад.

Сергей поднял взгляд.

— Депрессия — это не стыдно, — сказал профессор. — Это болезнь, как любая другая. И её нужно лечить.

Слово было произнесено. Депрессия. Сергей почувствовал странное облегчение — как будто кто-то наконец назвал по имени чудовище, которое жило в его голове.

— Я не знаю, что делать, — прошептал он.

— Для начала — не исчезать. — Кравцов достал из ящика бланк. — Вот направление к психологу в нашем медпункте. Это не приказ, это предложение. Но я буду рад, если ты им воспользуешься.

Сергей взял бумагу, не глядя на неё.

— А теперь о хорошем, — улыбнулся Кравцов. — Крымская практика. Ты в списке. Июль, три недели. Южный берег, горы, море. Настоящая работа, не эти ваши аудиторные симуляции. Что скажешь?

Что-то шевельнулось в груди Сергея. Что-то давно забытое, похожее на интерес.

— Я… да. Да, я хочу поехать.

— Вот и хорошо. — Кравцов встал, давая понять, что разговор окончен. — А до июля — держись. И помни: мы, геологи, народ крепкий. Мы пережили ледниковые периоды.

Сергей вышел из кабинета, сжимая в руке направление к психологу. Впервые за долгое время у него было что-то, напоминающее надежду.

Глава вторая. Тени и свет

Дни текли, как вода сквозь пальцы — незаметно и неумолимо. Февраль сменился мартом, март — апрелем. Снег растаял, обнажив серый московский асфальт, а потом и асфальт согрелся, зазеленели деревья во дворе общежития, та самая старая липа выбросила первые листья.

Сергей ходил к психологу. Не каждую неделю, как советовал Кравцов, но достаточно часто. Её звали Елена Павловна, она была женщиной средних лет с седой прядью в тёмных волосах и привычкой смотреть поверх очков. Она не давала советов, не говорила, что всё будет хорошо. Она просто слушала. И иногда задавала вопросы, от которых Сергей потом не мог уснуть.

«Когда ты в последний раз чувствовал радость?»

Он не помнил.

«Что ты делаешь, когда тебе плохо?»

Ничего. Лежал и ждал, пока станет чуть легче.

«Есть ли что-то, ради чего стоит просыпаться по утрам?»

На этот вопрос он долго не мог ответить. А потом вспомнил о Крыме.

Учёба продолжала рассыпаться. Курсовой по инженерной геологии был сдан с третьего раза и только благодаря Арсению, который провёл три ночи, помогая Сергею разобраться в чертежах. Экзамен по гидрогеологии он сдал на тройку — унизительно для того, кто когда-то был одним из лучших на потоке. Шаховский смотрел на него с сочувствием, которое было хуже любой критики.

Но были и светлые моменты. Редкие, как солнечные дни в ноябре, но оттого ещё более ценные.

Одним из таких моментов стала Ксения.

Он увидел её в библиотеке в начале апреля. Она сидела у окна, склонившись над книгой, и солнечный луч освещал её волосы — каштановые, с рыжим отблеском. Сергей остановился, забыв, зачем пришёл. Он смотрел на неё, на то, как она хмурилась над страницей, как поправляла прядь за ухо, как кусала губу в задумчивости.

Он не знал, сколько простоял так — может, минуту, может, час. Время в её присутствии теряло смысл.

— Ты будешь проходить или так и будешь стоять? — спросила она, подняв глаза.

Её голос был низким, чуть хрипловатым. Глаза — карие, с золотыми искрами. Улыбка — ироничная, но не злая.

Сергей почувствовал, как краска заливает лицо.

— Извини, — пробормотал он. — Я просто… книгу искал.

— Какую?

Он посмотрел на полку рядом с ней. «Историческая геология юга России».

— Эту, — сказал он, указывая наугад.

— Серьёзно? — Она посмотрела на корешок. — Это моя. Я её взяла пять минут назад.

— Тогда… другую?

Она засмеялась. Смех был тёплым, как летний вечер, и Сергей понял, что хочет слышать его снова и снова.

— Садись, — сказала она, указывая на стул напротив. — Можем разделить.

Её звали Ксения Лебедева. Она училась на палеонтологии, на год младше его. Она любила окаменелости, терпеть не могла математику, и у неё была привычка рисовать на полях конспектов. В тот день они проговорили три часа, пока библиотекарь не выгнала их, потому что библиотека закрывалась.

— Увидимся? — спросила Ксения у выхода.

— Да, — ответил Сергей, и впервые за долгое время это было обещание, которое он хотел сдержать.

Они стали встречаться — сначала случайно, в коридорах и на лекциях, потом всё чаще. Ксения была светом, которого ему не хватало. Она говорила много и быстро, смеялась над его мрачными шутками, таскала его в музеи и на выставки. Она не спрашивала, почему он иногда замолкает на полуслове или смотрит в пустоту. Она просто брала его за руку и вела дальше.

«Ты как порода, — сказала она однажды. — Снаружи серый и невзрачный. А внутри — кристаллы».

Сергей не знал, правда ли это. Но рядом с ней он почти верил.

Арсений, конечно, заметил перемену.

— Ну наконец-то, — сказал он, когда Сергей признался. — Я уже думал, что ты превращаешься в отшельника. Она красивая?

— Она… особенная.

— Это да или нет?

Сергей улыбнулся. Впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.

— Это да.

Но депрессия никуда не делась. Она притаилась, отступила в тень, но не ушла. В плохие дни Сергей не мог встать с кровати, не мог ответить на сообщения Ксении, не мог заставить себя думать о чём-либо, кроме пустоты. В такие дни он лежал и смотрел в потолок, считая трещины в штукатурке.

Арсений знал, что делать в такие дни. Он приносил еду, открывал окно, иногда просто сидел рядом, ничего не говоря. Он был якорем, который не давал Сергею утонуть.

— Ты же понимаешь, что это временно? — спросил он как-то. — Что это пройдёт?

— Нет, — честно ответил Сергей. — Не понимаю.

Арсений помолчал.

— Тогда просто верь мне. Я понимаю за нас обоих.

Апрель перетёк в май. Сессия надвигалась, как грозовая туча. Сергей знал, что не готов — слишком много пропущенных лекций, слишком много несделанной работы. Страх парализовал, но страх же и толкал вперёд, заставляя открывать учебники и сидеть над ними до рассвета.

Ксения помогала. Она приходила с конспектами и заставляла его повторять материал вслух. Она верила в него, даже когда он сам не верил.

— Ты справишься, — говорила она, целуя его в лоб. — Ты умный. Просто забыл об этом.

Сессию он кое-как пережил. Три тройки, одна четвёрка. Для человека с его потенциалом — катастрофа. Для человека в его состоянии — победа.

А потом пришёл июнь, и вместе с ним — письмо о Крыме.

«Студентам, включённым в список участников летней геологической практики…»

Сергей читал и перечитывал, не веря. Дата выезда — третье июля. Место — посёлок Партенит, южный берег Крыма. Продолжительность — три недели.

Три недели вдали от Москвы. Три недели среди гор и моря. Три недели настоящей работы, не бумажной возни.

И Ксения тоже ехала. Её группа присоединялась к экспедиции для изучения меловых отложений.

Сергей почувствовал что-то, напоминающее счастье. Может быть, это и было счастье — он уже забыл, как оно ощущается.

Глава третья. Тьма перед рассветом

Июнь был беспощаден. Жара обрушилась на Москву, превращая город в раскалённую духовку. Асфальт плавился под ногами, воздух дрожал над крышами, и даже ночи не приносили облегчения.

Сергей готовился к практике, но депрессия не отпускала. Она превращала простые задачи в непреодолимые препятствия. Собрать рюкзак — подвиг. Купить билет — марафон. Каждое действие требовало усилий, на которые у него не было сил.

Арсений, как всегда, помогал. Он составил список необходимых вещей, проверил снаряжение, договорился о транспорте до вокзала.

— Ты как будто собираешь меня в последний путь, — пошутил Сергей, глядя на заботливо упакованный рюкзак.

Арсений не засмеялся.

— Не говори так, — сказал он тихо. — Даже в шутку.

Сергей понял, что перешёл черту. Он обнял друга — неловко, но искренне.

— Прости. Я просто… ты знаешь.

— Знаю. — Арсений хлопнул его по спине. — Но ты вернёшься другим. Крым — это магия. Там невозможно грустить.

Ксения пришла к нему в ночь перед отъездом. Она принесла бутылку дешёвого вина и плитку шоколада — их традиционный набор для важных разговоров.

Они сидели на узкой кровати Сергея, прижавшись друг к другу. Окно было открыто, и откуда-то снизу доносилась музыка — кто-то из студентов праздновал конец сессии.

— Я боюсь, — сказала Ксения.

— Чего?

— Что ты там передумаешь. Что поймёшь, что тебе лучше без меня.

Сергей повернулся к ней. В лунном свете её лицо казалось нарисованным — нежные черты, тени под скулами, блеск глаз.

— Никогда, — сказал он. — Ты — единственное, что имеет смысл.

Это была правда. Болезненная, страшная правда. Он понимал, что нельзя строить свою жизнь вокруг другого человека, что это неправильно и нездорово. Но Ксения была его солнцем, и без неё он тонул в темноте.

— Обещай, что будешь писать, — попросила она.

— Обещаю.

— И что привезёшь мне камень. Самый красивый камень в Крыму.

Сергей улыбнулся.

— Я привезу тебе гору.

Они заснули обнявшись, и впервые за много месяцев Сергею не снились кошмары.

Утро было суматошным. Автобус до вокзала, толпа студентов с рюкзаками, крики преподавателей, пытающихся собрать всех вместе. Владимир Николаевич был главным организатором практики — он носился между группами, проверял списки, отвечал на бесконечные вопросы.

— Серёжа! — позвал он, увидев Сергея. — Иди сюда. Ты в моей группе.

Это было неожиданно. Кравцов обычно брал только лучших студентов, а Сергей со своими тройками едва ли входил в эту категорию.

— Почему? — вырвалось у него.

Профессор посмотрел ему в глаза.

— Потому что ты нуждаешься в этом больше других.

Поезд отходил в полдень. Ксения провожала его на перроне — они стояли, держась за руки, пока мимо проходили толпы пассажиров.

— Двадцать один день, — сказала она. — Я буду считать.

— Я тоже.

— И позвони, когда доберёшься.

— Конечно.

Поезд свистнул, предупреждая об отправлении. Сергей поцеловал её — быстро, жадно, стараясь запомнить вкус её губ.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Это были первые слова любви, которые он произнёс. Они вырвались сами, без разрешения, но он не жалел.

Глаза Ксении заблестели от слёз.

— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже тебя люблю.

Поезд тронулся. Сергей смотрел в окно, пока фигура Ксении не превратилась в точку, а потом не исчезла совсем.

В купе он был один — остальные студенты разбрелись по вагону. Сергей достал телефон и написал Арсению:

«Едем. Спасибо за всё».

Ответ пришёл мгновенно:

«Береги себя, брат. И привези мне ракушку».

Сергей улыбнулся, закрыл глаза и позволил себе впервые за долгое время ни о чём не думать.

Глава четвёртая. Дорога на юг

Поезд плыл сквозь Россию, как корабль сквозь бесконечный океан. За окном менялись пейзажи — подмосковные леса уступили место полям, поля — степям, степи — далёким предгорьям. Небо становилось выше, синее, свободнее.

Сергей смотрел и не мог насмотреться. Депрессия всё ещё была с ним — тупая боль в груди, тяжесть в конечностях — но она отступала, как отливает море. Каждый километр, отделявший его от Москвы, приносил облегчение.

В купе к нему подсели трое однокурсников. Дима — шумный парень с вечной улыбкой, Настя — тихая девушка с косой до пояса, и Влад — молчаливый великан, который, казалось, только и делал, что ел.

— Ну что, Воронов, — начал Дима, — готов к приключениям? Говорят, нас заставят лазить по скалам.

— Надеюсь, — ответил Сергей.

— Ты же боишься высоты, — хихикнула Настя.

Он хотел возразить, но понял, что она права. Он боялся высоты. И темноты. И одиночества. И ещё тысячи вещей, которые нормальные люди воспринимают как данность.

— Страх — это просто информация, — сказал он, удивляя самого себя. — Его можно переработать.

Дима присвистнул.

— Ого, философия. Это тебя Кравцов научил?

— Психолог.

Воцарилась неловкая пауза. Сергей ждал насмешек, но их не последовало.

— У меня сестра к психологу ходит, — сказала Настя тихо. — Помогает.

— Мой брат тоже, — добавил Влад. — После армии.

Сергей посмотрел на них — на этих людей, которых он едва знал, но которые вдруг оказались ближе, чем он думал. Может быть, он был не так одинок, как ему казалось.

Ночью он не мог уснуть. Лежал на верхней полке, слушая стук колёс и храп Влада снизу. В голове крутились мысли — о Ксении, об учёбе, о будущем, которое казалось таким туманным.

Он достал телефон и написал ей:

«Не сплю. Думаю о тебе».

Ответ пришёл через минуту:

«Я тоже не сплю. Считаю звёзды в окне. Сколько у вас там?»

Сергей посмотрел в темноту за окном.

«Миллионы. Здесь нет города — только небо».

«Красиво?»

«Без тебя — наполовину».

«Скоро увидимся. Твоя группа прибывает раньше, но мы догоним».

«Я буду ждать».

Он уснул с телефоном в руке и улыбкой на губах.

Крым встретил их солнцем. Таким ярким, что глаза болели; таким тёплым, что кожа горела. После серой Москвы это было как удар — прекрасный, оглушающий, живой.

Они пересели на автобус и поехали к Партениту. Дорога петляла между горами, открывая виды один великолепнее другого: синева моря вдали, зелень лесов, белые скалы, вздымающиеся к небу.

Сергей прилип к окну, как ребёнок. Он узнавал породы — известняки юрского периода, глинистые сланцы, выходы магматических пород. То, что он учил по книгам, здесь было живым, осязаемым, настоящим.

— Ну что, нравится? — Кравцов сел рядом.

— Это… невероятно.

— Подожди, пока увидишь Медведь-гору. — Профессор улыбнулся. — Это интрузивный массив, лакколит. Магма поднялась, но не прорвала поверхность — застыла под землёй. А потом эрозия обнажила её. Сто пятьдесят миллионов лет истории.

Сергей слушал, и впервые за долгое время чувствовал то, что раньше принимал за данность: любопытство. Жажду знаний. Желание понять, как устроен мир.

Может быть, он ещё не потерял себя окончательно.

База практики располагалась на окраине Партенита — старые корпуса советского санатория, переоборудованные под студенческий лагерь. Двухэтажные здания с облупившейся краской, но с видом на море. Общая столовая, где кормили простой, но сытной едой. И территория — гектары заросших садов, где между деревьями виднелись геологические выходы.

Сергею досталась комната на втором этаже, с окном на Аю-Даг — ту самую Медведь-гору, о которой говорил Кравцов. Гора действительно напоминала медведя, припавшего к воде, — округлая спина, опущенная голова.

Он стоял у окна, когда зазвонил телефон.

— Привет. — Голос Ксении был усталым. — Как там?

— Рай, — сказал он. — Настоящий рай.

— Завидую. Мы ещё в поезде, только-только Ростов проехали. Ещё часов восемь.

— Я буду ждать.

— Знаю. — Она помолчала. — Серёж, ты как? По-настоящему?

Он подумал.

— Лучше, — сказал честно. — Здесь легче дышать.

— Я рада. Так рада, ты не представляешь.

Они проговорили час, пока телефон Ксении не начал разряжаться. Сергей повесил трубку и снова посмотрел на гору. Солнце садилось, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Море внизу блестело, как жидкое серебро.

Он достал блокнот — привычка, которую почти забросил — и написал:

«Третий день июля. Крым. Первый день, когда я хочу жить».

Глава пятая. Камни говорят

Работа началась на следующее утро. Кравцов разбудил их в шесть — немилосердно рано, но профессор объяснил: в горах лучше работать до жары.

Первый маршрут вёл к подножию Аю-Дага. Группа из десяти студентов шла по тропе, нагруженная молотками, лупами, блокнотами. Сергей чувствовал приятную тяжесть рюкзака на плечах — давно забытое ощущение.

Кравцов шёл впереди, останавливаясь у каждого интересного выхода.

— Смотрите, — говорил он, указывая на серую скалу. — Габбро-диабаз. Видите структуру? Крупные кристаллы плагиоклаза. Это говорит нам, что магма остывала медленно, глубоко под землёй.

Сергей записывал, зарисовывал, собирал образцы. Его руки помнили эти движения — удар молотка, щелчок откалывающегося куска, вес камня в ладони. Геология была его языком, и он снова начинал на нём говорить.

К полудню они добрались до смотровой площадки. Отсюда открывался вид на всё побережье — Гурзуф, Ялта, далёкий Симеиз. Море было синим до рези в глазах.

— Перерыв, — объявил Кравцов. — Полчаса.

Студенты расселись кто где, доставая бутерброды и воду. Сергей отошёл в сторону, нашёл плоский камень и сел, свесив ноги над обрывом.

Страх высоты шевельнулся внутри, но он не отступил. Посмотрел вниз — сто метров пустоты, а потом зелень деревьев — и заставил себя дышать.

— Здесь красиво, правда? — Кравцов появился рядом, будто из ниоткуда. — Я впервые был в Крыму тридцать лет назад. Студентом, как ты. И тоже был в не лучшей форме.

Сергей посмотрел на него с удивлением.

— Вы?

— Я. — Профессор сел рядом. — Думал бросить геологию. Думал бросить всё. А потом увидел этот вид — и понял, что мир больше, чем мои проблемы. Что земля хранит миллиарды лет истории, и мои двадцать лет — песчинка.

— Это помогло?

— Не сразу. Но со временем — да. Перспектива — великая вещь, Серёжа. Когда ты понимаешь, что стоишь на камнях, которым сто миллионов лет, твои беды кажутся… менее вечными.

Сергей молчал, обдумывая услышанное.

— Владимир Николаевич, — спросил он наконец, — почему вы мне помогаете? Я же… я не лучший студент. Даже не средний.

Кравцов улыбнулся — мягко, почти грустно.

— Потому что я вижу в тебе себя. Того парня, который тридцать лет назад сидел на этом самом камне и думал, что всё бессмысленно. И потому что кто-то тогда помог мне — теперь моя очередь.

Они спустились к обеду. В столовой было шумно — студенты делились впечатлениями, спорили о породах, строили планы на вечер. Сергей сидел в углу, ел щи и чувствовал себя почти нормальным.

Арсений прислал фотографию — он и Гранит на фоне московского заката.

«Как там пляжи? Нашёл ракушку?»

«Пока только камни. Но ракушку найду».

«Держи себя в руках. И пиши чаще — мама волнуется».

Мама. Сергей вздрогнул, осознав, что не звонил ей уже неделю. Он взял телефон и вышел на улицу.

— Алло? Серёжа?

Голос матери был усталым, но тёплым. Она работала медсестрой в поликлинике, и смены у неё были бесконечными.

— Привет, мам. Как ты?

— Я-то что! Ты как? Доехал нормально? Кормят? Спишь?

Он улыбнулся. Мать всегда задавала эти три вопроса — еда, сон, безопасность. Её любовь была простой, как хлеб, и такой же необходимой.

— Всё хорошо, мам. Правда. Здесь красиво.

— Я рада. — Она помолчала. — Серёжа, ты… ты как себя чувствуешь? По-настоящему?

Он не мог врать ей. Никогда не мог.

— Лучше, — сказал он. — Не идеально, но лучше.

— Слава богу. — Голос дрогнул. — Я так за тебя переживаю.

— Я знаю, мам. Но всё будет хорошо.

Он сам не был уверен, но хотел, чтобы она верила.

Вечером группа Ксении наконец прибыла. Сергей ждал у ворот, нетерпеливо расхаживая туда-сюда.

Автобус появился из-за поворота — пыльный, уставший, но везущий самое ценное. Дверь открылась, и она выскочила первой.

— Серёжа!

Он поймал её в объятия и закружил, не обращая внимания на смеющихся студентов вокруг. Её волосы пахли поездом и шампунем, её губы были сухими от жары, но он целовал их так, будто это последний раз.

— Я скучал, — сказал он, когда они наконец оторвались друг от друга.

— Три дня, — засмеялась она. — Всего три дня.

— Как три года.

Она взяла его за руку, и они пошли к морю. Солнце уже село, но небо ещё хранило отблески света. Волны тихо шуршали о гальку.

— Расскажи мне всё, — попросила Ксения. — Каждую минуту.

И он рассказывал. О горах, о камнях, о Кравцове. О том, как страх отступает. О том, как мир становится больше.

— Я горжусь тобой, — сказала она, когда он замолчал.

— За что?

— За то, что ты всё ещё здесь. За то, что борешься.

Он притянул её к себе, чувствуя биение её сердца.

— Только благодаря тебе.

Они сидели на берегу до полуночи, пока комендант не погнал всех спать. И даже тогда Сергей не мог уснуть — лежал и смотрел в потолок, улыбаясь в темноте.

Глава шестая. Пещеры и звёзды

Вторая неделя практики была посвящена карстовым образованиям. Группа Кравцова изучала пещеры — те самые, что миллионы лет вода вырезала в известняках.

Сергей никогда не был в пещерах. Он думал, что боится — темноты, замкнутого пространства, неизвестности. Но когда они вошли в первый грот, страх уступил место изумлению.

Стены блестели в свете фонарей — сталактиты свисали с потолка, как замёрзшие капли дождя. Воздух был прохладным, влажным, пахнущим вечностью. Каждый шаг эхом отзывался в глубине.

— Этим образованиям пятьдесят тысяч лет, — сказал Кравцов, указывая на особенно крупный сталагмит. — Капля за каплей, год за годом. Терпение геологии.

Сергей провёл пальцами по холодному камню. Пятьдесят тысяч лет. Пока эта капля падала, люди изобретали колесо, строили города, воевали и мирились. А камень просто рос — медленно, неумолимо, прекрасно.

— Терпение, — повторил он про себя.

Ксения работала со своей группой, изучая ископаемые в осадочных породах. По вечерам они встречались на пляже — уставшие, загорелые, счастливые.

— Я нашла аммонит! — похвасталась она однажды, показывая спиральную раковину. — Сто миллионов лет!

— Красивый, — сказал Сергей. — Но я нашёл кое-что лучше.

Он достал из кармана камень — небольшой, отполированный морем, с жилками кварца, блестящими на солнце.

— Для тебя, — сказал он. — Самый красивый камень в Крыму.

Ксения взяла его, рассмотрела, прижала к груди.

— Я буду хранить его вечно.

— Как сталактит?

— Дольше.

Они поцеловались, и волны облизывали их босые ноги.

Дни летели. Сергей работал, как никогда раньше — составлял карты, описывал образцы, помогал Кравцову с отчётами. Усталость была приятной, физической, совсем не похожей на ту свинцовую тяжесть, которая мучила его в Москве.

Депрессия не ушла — она никогда не уходит совсем — но отступила на задний план. В хорошие дни Сергей почти не чувствовал её. В плохие — справлялся, потому что вокруг были люди, которые помогали.

Арсений писал каждый день. Короткие сообщения, мемы, фотографии московской жизни. Он готовился к пересдаче экзамена по кристаллографии и жаловался на жару.

«Здесь +35 и ни одного кондиционера. Как вы там выживаете?»

«Море. И горы. И Ксения».

«Везунчик. Привези мне ракушку и невесту».

Сергей улыбнулся, читая это. Невесту. Слово застряло в голове, не отпуская.

Он думал об этом всю следующую неделю. Думал, когда они с Ксенией гуляли по набережной Ялты. Думал, когда она засыпала у него на плече, уставшая после полевого дня. Думал, когда она смеялась над его мрачными шутками и называла его своим медведем — в честь Аю-Дага.

Он знал, что это безумие. Им двадцать два и двадцать один, они ещё студенты, у них нет денег, нет работы, нет будущего. Но что-то внутри него говорило: «Сейчас. Если не сейчас — никогда».

За три дня до конца практики он решился.

Глава седьмая. Вопрос

Солнце садилось над Партенитом, окрашивая небо в цвета, которым не было названий. Сергей стоял на склоне Аю-Дага — том самом месте, где две недели назад разговаривал с Кравцовым — и ждал.

Ксения поднималась по тропе, запыхавшаяся и удивлённая.

— Зачем мы сюда тащились? — спросила она, когда наконец добралась. — Я думала, ты покажешь мне что-то геологическое.

— Покажу, — сказал он. — Смотри.

Он достал из кармана камень — тот самый, с жилками кварца, который подарил ей раньше.

— Это я уже видела, — улыбнулась она.

— Посмотри внимательнее.

Она повертела камень в руках — и замерла. На одной из граней, той, что была скрыта, было выцарапано слово. Неровно, криво, но читаемо: «Навсегда».

— Серёжа… — прошептала она.

Он опустился на одно колено. Руки дрожали, сердце колотилось так громко, что он был уверен — она слышит.

— У меня нет кольца, — сказал он. — У меня нет денег, нет работы, нет уверенности в завтрашнем дне. У меня есть только я — такой, какой есть. С депрессией, с тройками, с этим бардаком в голове. Но я люблю тебя. Люблю так, как никогда не думал, что способен. И я хочу… я хочу попробовать. С тобой. Всю жизнь.

Ксения молчала. Слёзы текли по её лицу — он не мог понять, от счастья или от чего-то другого.

— Ксения Лебедева, — он взял её за руку, — ты выйдешь за меня?

Она смотрела на него — на этого худого парня с измученными глазами, который стоял перед ней на коленях на вершине древней горы. На этого человека, который так упорно боролся с собственной тьмой.

— Да, — сказала она. — Да, я выйду за тебя.

Он вскочил и подхватил её на руки, кружа над обрывом. Она смеялась, он смеялся, и эхо их голосов разносилось над морем.

— Мы сумасшедшие, — сказала она, когда он наконец поставил её на землю.

— Абсолютно.

— Нам негде жить.

— Найдём.

— У нас нет денег.

— Заработаем.

— У тебя депрессия.

— Буду лечиться.

Она обняла его, уткнувшись лицом в грудь.

— Я не буду тебя чинить, — сказала она тихо. — Ты не сломан.

— Знаю, — ответил он, целуя её макушку. — Просто помоги мне не потеряться.

Они спустились с горы, когда уже стемнело. Звёзды усыпали небо — яркие, как нигде в Москве, близкие, как будто можно дотянуться.

— Мы правда это сделали? — спросила Ксения.

— Сделали.

— И что теперь?

— Теперь, — сказал Сергей, — мы живём.

Он написал Арсению:

«Она сказала да».

Ответ пришёл мгновенно — череда восклицательных знаков, эмодзи, и наконец:

«Я так за вас рад, брат. Я так чертовски за вас рад».

Последние дни практики пролетели как во сне. Сергей работал, смеялся, строил планы. Впервые за долгое время будущее казалось не пугающим, а возможным.

Кравцов узнал о помолвке и позвал их обоих к себе в кабинет — маленькую комнату в старом корпусе, заваленную картами и образцами.

— Поздравляю, — сказал он, пожимая Сергею руку. — Это требует мужества.

— Или безумия, — ответил Сергей.

— Часто это одно и то же. — Профессор улыбнулся. — Ксения, береги его. Он хороший человек.

— Знаю, — сказала она. — Потому и согласилась.

Сергей смотрел на них — на эту девушку, которая станет его женой, на этого человека, который стал ему наставником — и чувствовал что-то, похожее на покой.

Может быть, всё действительно будет хорошо.

Глава восьмая. Возвращение

Москва встретила их дождём.

После крымского солнца, после синевы моря и белизны скал серое московское небо казалось предательством. Сергей стоял на перроне Курского вокзала, держа Ксению за руку, и чувствовал, как что-то внутри него сжимается — медленно, неумолимо, словно тиски.

— Ты как? — спросила она, заглядывая ему в лицо.

— Нормально, — соврал он.

Она не поверила — он видел это по её глазам — но не стала настаивать. За три недели в Крыму она научилась различать его настроения, как геолог различает породы: по мельчайшим признакам, по оттенкам, по текстуре молчания.

Арсений ждал их у выхода — загорелый, несмотря на московское лето, с широкой улыбкой и букетом полевых цветов, явно сорванных где-то по дороге.

— Молодожёны! — заорал он, бросаясь к ним. — Ну, почти молодожёны!

Он обнял сначала Ксению, потом Сергея — крепко, по-медвежьи.

— Ракушку привёз? — спросил он, отстраняясь.

Сергей молча протянул ему горсть ракушек — белых, розовых, перламутровых.

— Целую коллекцию! — Арсений присвистнул. — Вот это я понимаю — друг.

Они поехали в общежитие на такси — Арсений настоял, сказав, что это его подарок на помолвку. За окном проплывала Москва, мокрая и хмурая, и Сергей смотрел на неё, как на чужой город.

В комнате ничего не изменилось. Те же стены, та же кровать, та же липа за окном — только теперь зелёная, тяжёлая от листвы. Сергей поставил рюкзак на пол и сел на кровать, чувствуя, как усталость наваливается всем весом.

— Отдохни, — сказала Ксения, целуя его в лоб. — Я приду вечером.

Она ушла, и комната стала пустой. Слишком пустой.

Сергей лёг и закрыл глаза. В голове ещё шумело море, ещё пахло солью и нагретым камнем. Но реальность уже просачивалась сквозь воспоминания — холодная, неизбежная.

Завтра начиналась работа.

Он устроился в университет ещё весной — лаборантом на кафедре прикладной геологии. Работа была несложной: подготовка образцов, ведение каталогов, помощь преподавателям. Платили копейки, но это были хоть какие-то деньги, а главное — опыт. Так говорил Кравцов, когда рекомендовал его на эту должность.

Но Кравцов не предупредил об Олеге Алексеевиче.

Глава девятая. Тень

Олег Алексеевич Морозов был заведующим лабораторией — невысокий человек с водянистыми глазами и привычкой говорить тихо, так что приходилось наклоняться, чтобы расслышать. Ему было под шестьдесят, и он проработал в университете всю жизнь, поднявшись от такого же лаборанта до своей нынешней должности.

Он ненавидел студентов. Это Сергей понял в первый же день, ещё до Крыма.

— Вы думаете, что вы особенные, — сказал тогда Олег Алексеевич, глядя на Сергея поверх очков. — Все вы так думаете. Но вы — никто. Расходный материал. Запомните это.

Сергей запомнил.

За весенние месяцы он научился держаться в тени. Приходить вовремя, делать свою работу молча, не привлекать внимания. Олег Алексеевич почти не замечал его — и это было лучшее, на что можно было надеяться.

Но после Крыма что-то изменилось.

Первый рабочий день после практики начался с вызова в кабинет Морозова. Сергей шёл по коридору, и ноги его становились всё тяжелее с каждым шагом.

— Воронов, — сказал Олег Алексеевич, не поднимая глаз от бумаг. — Садитесь.

Сергей сел.

— Мне сообщили, что вы были на практике. Три недели. — Морозов наконец посмотрел на него. — Три недели, которые вы должны были работать здесь.

— У меня было разрешение, — сказал Сергей. — Я согласовал с деканатом…

— Мне плевать на деканат. — Голос Морозова стал ещё тише, и это было страшнее, чем крик. — Вы работаете на меня. И вы бросили свои обязанности на три недели. Каталог образцов не заполнен. Отчёты не сданы. Лаборатория в беспорядке.

Сергей хотел возразить, что всё это он передал коллеге перед отъездом, что всё было согласовано — но слова застряли в горле.

— С сегодняшнего дня, — продолжил Морозов, — вы будете работать сверхурочно. Каждый день. До тех пор, пока не наверстаете упущенное.

— Но у меня учёба…

— Это ваши проблемы.

Морозов вернулся к бумагам, давая понять, что разговор окончен. Сергей вышел из кабинета на негнущихся ногах.

В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось, руки дрожали. Знакомое чувство — паника, поднимающаяся из глубины, как вода в трюме тонущего корабля.

Он достал телефон и написал Ксении:

«Плохо. Морозов. Не могу дышать».

Ответ пришёл через минуту:

«Где ты? Иду к тебе».

«Третий этаж, у лаборатории. Но не приходи. Справлюсь».

Он не справлялся.

Следующие недели превратились в ад. Сергей приходил в университет к восьми и уходил в десять вечера. Он заполнял бесконечные таблицы, сортировал образцы, мыл пробирки. Олег Алексеевич находил новые задания каждый раз, когда старые заканчивались.

— Вы слишком медленно работаете, — говорил он. — Вы некомпетентны. Вы тратите моё время.

Учёба страдала. Сергей пропускал лекции, не успевал к семинарам, забывал про курсовой. Преподаватели смотрели на него с разочарованием — тем самым, которого он так боялся.

Шаховский остановил его в коридоре:

— Воронов, что происходит? Вас не было на трёх занятиях подряд.

— Работа, — выдавил Сергей. — Я наверстаю.

— Вы уверены? Потому что сейчас вы на грани отчисления.

Отчисление. Слово упало как камень.

Сергей кивнул и пошёл дальше, не оглядываясь.

Глава десятая. Разрушение

Сентябрь был жестоким.

Дни становились короче, небо — ниже, воздух — холоднее. Сергей чувствовал, как Крым уходит из него, как вода уходит в песок. Солнце, море, надежда — всё это казалось теперь сном, приснившимся кому-то другому.

Депрессия вернулась — не как гость, а как хозяин. Она заполнила все углы его сознания, отравила каждую мысль, сделала каждое движение невыносимым.

Он больше не мог вставать по утрам. Арсений будил его, тряс за плечо, заставлял открывать глаза — но Сергей смотрел сквозь него, как сквозь стекло.

— Серёга, ты меня пугаешь, — говорил Арсений. — Давай к врачу. Давай к Кравцову. Давай хоть куда-нибудь.

— Не могу, — отвечал Сергей. — Работа.

Работа. Это слово стало проклятием.

Олег Алексеевич, казалось, чувствовал его слабость — как хищник чувствует раненую добычу. Он давил сильнее, требовал больше, унижал изощрённее.

— Вы бесполезны, Воронов, — говорил он при других сотрудниках. — Я не понимаю, зачем вас вообще взяли. Протекция Кравцова? Он всегда подбирал бездарей.

Сергей молчал. Что он мог сказать?

Ксения приходила каждый вечер — уставшая после своих занятий, но всё равно приходила. Она приносила еду, которую он не ел. Говорила слова, которые он не слышал. Держала его за руку, пока он смотрел в стену.

— Серёжа, — сказала она однажды, и в её голосе была мука. — Уволься. Пожалуйста. Это убивает тебя.

— Не могу, — ответил он. — Нам нужны деньги. На свадьбу. На жизнь.

— К чёрту деньги! К чёрту свадьбу! Мне нужен ты — живой!

Он посмотрел на неё — на эту девушку, которая любила его, которая обещала быть с ним навсегда. И впервые подумал: она заслуживает лучшего.

— Может, тебе стоит уйти, — сказал он тихо.

— Что?

— Уйти. От меня. Я… я порчу тебе жизнь.

Ксения ударила его. Несильно, по плечу, но он почувствовал.

— Никогда, — сказала она сквозь слёзы, — никогда больше так не говори. Слышишь? Никогда.

Он кивнул, но внутри что-то уже сломалось.

Кравцов вызвал его в начале октября. Профессор выглядел постаревшим — или, может, Сергей просто раньше не замечал.

— Серёжа, — сказал он без предисловий, — мне сообщили о ситуации с Морозовым. Почему ты молчал?

— Я справляюсь.

— Нет. Не справляешься. — Кравцов встал, подошёл к окну. — Я поговорю с ним. Это нужно прекратить.

— Не надо, — Сергей тоже встал. — Пожалуйста. Будет только хуже.

— Хуже, чем сейчас?

Сергей не ответил.

— Серёжа, — Кравцов повернулся к нему, и в его глазах была боль, — я видел, как ты расцвёл в Крыму. Ты был живым. А сейчас… сейчас ты как тень. Я не могу смотреть на это.

— Я справлюсь, — повторил Сергей как мантру. — Просто нужно время.

— Времени нет. — Кравцов положил руку ему на плечо. — Уходи с этой работы. Сегодня. Я найду тебе другое место.

— Морозов не отпустит.

— Морозов — не бог. У него нет власти над твоей жизнью.

Но Сергей знал: Морозов имел власть. Власть страха, власть зависимости, власть привычки. Он не мог уйти — не потому что не хотел, а потому что уже не понимал, как это делается.

Глава одиннадцатая. Последние дни

Октябрь пришёл холодным и равнодушным.

Листья облетали с деревьев, устилая землю ржавым ковром. Небо было низким, серым, давящим. Сергей ходил по городу и не узнавал его — всё казалось декорациями, картонными фасадами, за которыми пустота.

Он почти не спал. Ночами лежал с открытыми глазами, слушая дыхание Арсения на соседней кровати, и думал. О чём — он сам не знал. Мысли путались, наслаивались друг на друга, превращались в бессмысленный шум.

Утром он вставал — потому что должен был встать — и шёл на работу. Тело двигалось само, по инерции. Разум был где-то далеко.

Восьмого октября Олег Алексеевич вызвал его снова.

— Вы провалили инвентаризацию, — сказал он. — Три образца потеряны. Три. Вы понимаете, что это значит?

Сергей не помнил никакой инвентаризации. Не помнил потерянных образцов. Последние дни слились в одно серое пятно.

— Я напишу докладную декану, — продолжил Морозов. — О вашей профнепригодности. О том, что вас следует отчислить. И уволить, разумеется.

— Я… — Сергей хотел что-то сказать, но слова не шли.

— Вы — ничтожество, Воронов. Я говорил это с самого начала. Теперь все это увидят.

Сергей вышел из кабинета. Ноги несли его куда-то — он не знал куда. По коридорам, по лестницам, мимо людей, которые что-то говорили ему вслед.

Он оказался на крыше. Не помнил, как поднялся. Просто стоял у ограждения и смотрел вниз — на двор, на машины, на крошечных людей.

Телефон зазвонил. Арсений.

— Серёга, ты где? Ксения звонила, волнуется.

— На крыше, — сказал он.

Пауза.

— На какой крыше? Серёга, ты что делаешь?

— Смотрю.

— Не двигайся. Слышишь? Стой где стоишь. Я уже бегу.

Арсений прибежал через десять минут — запыхавшийся, с безумными глазами. Он схватил Сергея за руку и оттащил от края.

— Ты что творишь? — Голос дрожал. — Ты… ты хотел…

— Нет, — сказал Сергей. — Просто смотрел.

Но оба знали, что это ложь.

Арсений отвёл его домой, уложил в кровать, сел рядом. Позвонил Ксении, Кравцову, матери Сергея. Все приехали — все говорили что-то, держали его за руки, плакали.

Сергей смотрел на них и чувствовал себя зрителем чужой драмы.

Его отвезли к психиатру. Тот выписал лекарства — сильные, от которых мутилось в голове. Взял на больничный. Сказал не выходить из дома.

Сергей лежал в кровати и считал дни.

Девятое октября.

Десятое.

Одиннадцатое.

Ксения не уходила от него ни на минуту. Спала на полу рядом с кроватью, потому что он просил не уходить.

— Я люблю тебя, — говорила она снова и снова. — Мы справимся. Вместе.

Он хотел верить.

Глава двенадцатая. Двенадцатое октября

Утро двенадцатого октября было солнечным.

Впервые за много дней небо очистилось от туч, и свет залил комнату — яркий, почти крымский. Сергей открыл глаза и посмотрел в окно. Липа во дворе стояла почти голая, только несколько жёлтых листьев ещё держались на ветвях.

Он чувствовал себя странно. Не лучше — просто иначе. Как будто что-то внутри него наконец успокоилось.

Ксения спала рядом, свернувшись калачиком. Её лицо было измученным даже во сне — тени под глазами, складка между бровей. Он смотрел на неё и думал о том, как она красива. Как много она для него сделала. Как мало он дал ей взамен.

Он тихо встал, стараясь не разбудить её. Подошёл к окну.

Мир за стеклом казался нарисованным — чистым, ярким, невозможно прекрасным. Люди шли по улице, машины ехали, голуби клевали что-то на асфальте. Жизнь продолжалась.

Он достал блокнот — тот самый, крымский — и начал писать.

«Ксения,

Ты — лучшее, что случилось со мной. Тот камень с надписью «навсегда» — храни его. Это правда.

Арсений,

Спасибо, что был рядом. Ты лучший друг, какой только может быть. Позаботься о Ксении.

Владимир Николаевич,

Вы верили в меня, когда я сам не верил. Крым был счастьем. Спасибо.

Мама,

Прости. Я люблю тебя. Это не твоя вина.

Простите все. Я устал.»

Он положил блокнот на стол. Посмотрел на Ксению ещё раз — запоминая её лицо, её дыхание, изгиб её плеча.

Потом он подошёл к полке, где стояли крымские образцы. Взял в руку кусок габбро-диабаза с Аю-Дага — тяжёлый, тёмный, древний. Сто пятьдесят миллионов лет.

— Терпение геологии, — прошептал он.

Сердце сжалось — один раз, сильно, больно. Он упал, всё ещё сжимая камень в руке.

Ксения проснулась от звука.

— Серёжа?..

Она бросилась к нему, схватила за плечи, перевернула. Его глаза были открыты, но они ничего не видели.

— Серёжа! СЕРЁЖА!

Она кричала, трясла его, пыталась делать искусственное дыхание. Прибежал Арсений, вызвал скорую. Врачи приехали через семь минут — но было уже поздно.

Сердечная недостаточность, сказали они потом. Организм, измотанный стрессом и бессонницей, просто не выдержал. Остановился, как часы без завода.

Сергею Воронову было двадцать два года.

Солнце продолжало светить в окно. Липа качала голыми ветвями. Мир продолжался — без него.

Послесловие. Те, кто остался

Ксения

Она не плакала на похоронах. Стояла у гроба, держа в руке тот самый камень — с жилками кварца и нацарапанным словом «навсегда» — и смотрела на его лицо.

Он выглядел спокойным. Впервые за долгое время — спокойным.

После похорон она не выходила из комнаты три дня. Потом встала, умылась, надела его свитер и пошла на занятия.

Она закончила университет с красным дипломом. Стала палеонтологом, как мечтала. Каждое лето ездила в Крым — на ту самую гору, где он сделал ей предложение.

Замуж она так и не вышла.

Камень она носила на шее — в маленьком серебряном кулоне, сделанном на заказ. До самой старости.

— Он ждёт меня, — говорила она, когда спрашивали почему. — Мы обещали — навсегда.

Арсений

Он винил себя. Годами, десятилетиями — винил.

Почему не заметил раньше? Почему не отвёл к врачу силой? Почему отпустил его одного в тот день, когда нашёл на крыше?

Он стал геологом — не потому что хотел, а потому что это было единственное, что связывало его с Сергеем. Работал в экспедициях по всей стране, почти не бывал дома.

В его кабинете висела фотография — они с Сергеем в Крыму, на фоне Аю-Дага. Оба смеются.

Каждый год двенадцатого октября он приезжал на могилу. Приносил ракушки. Сидел молча, пока солнце не садилось.

— Я скучаю, брат, — говорил он. — Чертовски скучаю.

Владимир Николаевич

Он ушёл из университета через месяц после смерти Сергея. Не мог больше ходить по тем коридорам, видеть ту лабораторию, встречать Морозова.

Написал заявление на Олега Алексеевича — подробное, с доказательствами. Морозова уволили, но это ничего не изменило.

Кравцов переехал в Крым. Поселился в Партените, в маленьком домике у подножия Аю-Дага. Водил экскурсии для туристов, рассказывал о геологии.

Иногда, глядя на гору, он вспоминал того худого парня с измученными глазами, который сидел рядом на камне и спрашивал: «Почему вы мне помогаете?»

— Потому что надо было помочь сильнее, — отвечал он теперь. — Потому что я не успел.

Мать

Она получила письмо от Ксении — вместе с блокнотом, в котором было прощальное послание.

Она читала его снова и снова, пока буквы не стёрлись от слёз.

«Мама, прости. Я люблю тебя. Это не твоя вина.»

Она знала, что это неправда. Что она могла сделать больше. Приехать, забрать его домой, не отпускать.

Она продолжала работать в поликлинике. Лечила людей, помогала им, как не смогла помочь своему сыну.

В её комнате, на полке рядом с иконами, стояла фотография Серёжи — маленького, лет пяти, с широкой улыбкой и камнем в руке.

— Он всегда любил камни, — говорила она гостям. — С самого детства.

И плакала — каждый раз, каждый день, до самого конца.

Эпилог

Липа во дворе общежития РГгРУ пережила много поколений студентов. Она видела, как они приходят — молодые, полные надежд — и как уходят. Одни — в жизнь. Другие — в вечность.

На её коре, если присмотреться, можно найти вырезанные буквы: «С + К». Их оставил Сергей в мае того года — единственный знак того, что он здесь был.

Время стирает всё. Дождь размывает надписи, ветер ломает ветви, люди забывают лица.

Но камни помнят.

Кусок габбро-диабаза с Аю-Дага — тот самый, что сжимал в руке Сергей — лежит теперь в витрине университетского музея. Под ним табличка:

«Образец интрузивной породы. Юрский период. Около 150 млн лет.

Дар Ксении Лебедевой в память о Сергее Воронове (2001–2023)».

Студенты проходят мимо, не задерживаясь. Они не знают истории этого камня. Не знают о мальчике, который любил геологию. О девушке, которая любила его. О друге, который не смог спасти. О наставнике, который не успел.

Но камень знает.

Камни всегда знают.

Они хранят историю — миллиарды лет терпения, спрессованные в молчании. И если прислушаться — если по-настоящему прислушаться — можно услышать, как они говорят.

Они говорят: мы помним.

Они говорят: мы храним.

Они говорят: он был здесь, и это имело значение.

Камни молчат. Но молчание их — громче любых слов.