Навьи чары

Моё место в доме всегда было на солнечной стороне комнаты гостиной, её угол окружала белая вуаль, что протягивалась вдоль стены. Лепестки орхидеи отпали от бутона — мама всегда относилась к цветам с великой любовью, но никогда ответственно. Каждый вечер, на закате, с моего окна, в том самом солнечном углу, мама включала виниловую пластинку со старым блюзовым проектом, подходила ко мне, брала мои крохотные ладони и начинала кружить меня в танце.

Её платье, обвитое рюшами, обвивало моё миловидное лицо и попадало в мой рот, когда я смеялся под чудесные мелодии и старался что-то громко вскрикнуть.

Отец танцевал в другом конце комнаты, кружа мою сестру, что младше меня всего на год. Её место было там, на теневой стороне комнаты, я знал, что она не любит солнце.

Наши танцы повторялись при каждом алом закате.

Но когда закат покрывали тёмные сгустки грозовых туч — все прятались по комнатам, и мама с папой не любили друг друга, не любили нас, и мы не имели права любить их.

Я догадывался, почему лепестки постепенно опадали: когда солнечный свет заменяли грёзы, когда снежные комы покрывали всё пространство, — мать, как и все родные, пряталась в комнате, наплевав на свои цветы. А в наших округах часто бродили дожди, снег выпадал ранней осенью, и грёзы посещали нас минимум раз в неделю.

Я никогда и думать не смел, почему в томные дни все разбегались и не издавали ни звука. Почему им было лучше в серых стенах комнаты с одной лишь тумбой и деревянной старой кроватью под тусклым светильником. По крайней мере, моя комната имела такие составляющие, какой она была у моих сожителей, что я называл их родными, — я не знал и не имел права знать.

Я бы ни при каких обстоятельствах не осмелился заикнуться или вовсе спросить об опавших лепестках, о серых комнатах и о странном переменчивом настрое.

— Мама, почему я должна прятаться в скучной комнате? Мне кажется, было бы чудесно покружиться босыми ногами под морось дождя, — однажды спросила моя семилетняя сестрёнка во время готовки ужина вместе с матерью.

Спустя несколько секунд, как мама улыбчиво гладила её и направляла её детские руки в верные действия, она взглянула на неё стеклянными и серыми глазами, её губы не сомкнулись, она вырвала клок волос у дочери, схватив её за голову, и повела в тёмный коридор, что находился с другой стороны гостиной.

Я слышал шлепки и вопли, я ощущал мольбы о пощаде от маленького и беззащитного ребёнка.

Во мне затаилась вина за мою трусливость: я мог бы встать на защиту сестры. Я просто сложился в клубок и рыдал безумными всхлипываниями, представляя, какие рубцы останутся на нежной детской спине девочки — моей сестры.

Я не слышал голоса матери, мне казалось, будто она бьёт мою сестру без какого-либо жизненного отголоска, не чувствуя ни сочувствия, ни удовольствия, и просто выполняла автоматически встроенные действия. В то время я и вправду видел в ней лишь встроенные функции и рабочие схемы.

Через несколько минут всё утихло. Резко наступившая тишина омрачила моё сознание. Не подумав ни о чём другом, кроме мерзких ран на теле сестры, я рванулся в уборную для справления тошноты. После опустился на колени, чувствуя себя крохотным и невинным созданием, которое необходимо было приласкать и прилелеять. Но в то же время чувство вины поедало меня изнутри всё ближе к головному мозгу. Я не защитил человека, за которого, как думалось мне, готов был отдать жизнь.

Мама на носках подошла ко мне со спины, но я почувствовал этот холодный вдох. Она тихо проговаривала слова утешения и заботы о моём здоровье. Я слышал её голос, как нежное мычание, но всё больше осознавал, что что-то, страшнее гремучего орка, в облике лукавого цветения стоит прямо за моей спиной, что у этого облика самые ласковые уста, что не сменялись даже при насилии.

— Доминик, время танцевать, — она провела ладонью по моей спине, и мои, и так расширенные от страха глаза застыли с узкими зрачками. Я начал судорожно дрожать и обнимать свои мокрые от пота плечи.

Мне пришлось отдать ей свою потную руку, и она медленно провела меня в гостиную. Сестра с отцом уже ожидали нас в другом углу комнаты. В выражении лица моей сестры виднелся неокаянный ужас, что не мог я его представить даже при приснившихся мне кошмарах, где моё представление о мире медленно разрывали. Но сестрёнка натянула улыбку, и я образумел, что ни на что другое мы не имеем права, кроме вечно довольного лица.

И тогда мне пришлось поддаться искушению матери: я сжал её руку так, будто тёплые чувства занимают всё пространство в моей душе, но на самом деле это был страх, и я думаю, мать это чувствовала. Я криво улыбнулся на одну сторону в ответ на её искусственно полюбившийся взгляд.

Мы протанцевали около двенадцати минут, я часто посматривал на настенные часы, как вдруг я заприметил в окне морось дождя и мелкие сгустки снега, что с ним сливаются.

— Снег! — я выкрикнул это рефлекторно и знал, что точно этого не хотел, я тут же осознал, какую ошибку совершил.

Мать изменилась в лице, лицо её стало мертвее трупа. Она закрыла мой рот ладонью, сжала моё худощавое плечо и повела в мою запылённую комнату.

Моё плечо зудело от боли, но я не сопротивлялся, а мысленно поддался насильному повелению, ведь любые противодействия могли стоить мне сдёртой до крови кожи от ногтей матери. Это я заметил у сестры после жуткого избиения.

Мать выкинула меня в комнату, и я прокатился коленками по деревянному полу, из-за чего загнал занозу. Я просидел около часа в абсолютной тишине, ни о чём не думая.

Мне казалось лишь то, что с каждым днём я всё больше желал остаться в этой серой комнате и всё больше понимал всю суть лицемерного отношения матери и несправедливого мира.

В последующие разы танцев я уже не трогал мать так нежно и считал, что она вовсе не является моей матерью.

Со временем танцы постепенно прекратились, и тогда мать перестала выстраивать тёплые взаимоотношения даже в хорошую погоду. Её цветы завяли и стояли так несколько лет, пока остатки лепестков не осыпались на пол. Гостиная навсегда осталась в солнечном свету.

Я не контактировал ни с кем из семьи и знал, что, если заговорю с сестрой, — меня ждёт страшная каторга, коей я буду давиться на протяжении недели. Сестрёнка не раз попадалась под это, когда на семейных праздниках что-либо говорила обо мне. На её спине не было живого места, всё покрыто шрамами.

В один из вечеров мать была приметно вольна и улыбчива, чего не замечал я на протяжении долгого времени. Она рассказывала различные выдуманные сказки, как в далёком детстве, и сестра сегодня имела право улыбнуться. Мать смотрела на неё с искусственным взглядом любви и нежности, но всё было лишь притворством.

При полуночи я слышал звонкий смех матери и голос отца. Они не были похожи на себя, ведь смеялись редко и по определённой веской причине. Моё любопытство переходило рамки дозволенного, и я осмелился выйти из замхлой комнаты в свет коридора, дабы разузнать причину их радостей.

Мой взгляд упал на дверь сестры — в расщелинах дверей не просачивался свет.

Свечи в комнате сестры всегда слегка просачивались в коридор, сама сестра пренебрегала темнотой и её неизвестностью.

Несмотря на ужас в образе родителей, я робко прикоснулся к двери и, с нервным вдохом, на носках вошёл в пустоту.

Абсолютно ничего не отражало блика, в моих глазах было лишь чёрное пятно, я чувствовал потрясение в каждом шагу. Чуть не зацепившись за один из предметов, я решил не подвергать себя избиениям и, сидя на прохладном полу, ожидал, когда за стенами наступит тишина.

При абсолютной тьме глаза мои закрылись, и я проникся сном.

Очнулся я под утро, когда мои глаза начали щуриться от восходящего солнца.

За стеной снова слышался смех. Кровать сестры пребывала в беспорядке. Выйдя из её комнаты, я выглянул из-за угла и там её так же не заметил.

Единственное, что пришло мне в мысли, — она сбежала, и я понимал: если её найдут, она будет лишь объектом, от её эмоций не останется и следа, а тело насытится шрамами.

На этот раз я не мог её оставить и должен был защитить.

Я вновь ворвался в её комнату, уже спеша, и, не медля, отпёр ставни.

На сопротивление ветру я вылез в солнечный снежный мир: вокруг пробивались яркие лучи, и голые деревья покрывали всё снежное поле. Мы никогда не трогали снег и не слышали его сладкого для ушей хруста.

Я выпрыгнул на мягкие пелены и побежал, не осматриваясь назад и не боясь последствий. Я бежал по маленьким следам — сестра, как и я, бежала с голыми ногами по мокрому снегу.

Слёзы на моих глазах леденели, но на несколько секунд я почувствовал истинную свободу.

Следы привели меня к озеру, не замёрзшему холодному озеру. Вокруг пролистывались страницы пейзажа, вода поблёскивала от капель солнечного света.

В центре озера, на самой поверхности воды, лежала сестрёнка.

Мою смелость обогнал строгий ступор, и на несколько минут меня постигло парализованное ощущение. Я смотрел, как сестра медленно уходит под воду, её глаза и уста не сомкнулись и не произнесли ни шёпота. Я лишь плакал и поглядывал на неё.

Моя рука потянулась к воде, и я медленно опускал её всё глубже, пока вода полностью не притянула моё тело к своей силе. Я окунулся в воду и, увидев любимую сестру на самом дне, закрыл глаза.