Найда

Найда

1

Река огибала берег широкой атласной лентой. Времена года обрамляли ленту, окрашивая её разными красками: летом она дарила свежесть всех оттенков густой зелени; зимой — обрисована словно тёмной тушью; пастельные оттенки дарила ленте весна, но всё же особенно красивой и яркой она была осенью... Вдоль правого берега шумел величественный лес. Если взглянуть сверху, то можно увидеть ковёр ручной работы, в котором тесно переплелись толстые цветные нити и прямые строчки, отшитые из густых ельников. Искусная мастерица Осень вышивала свой благородный ковёр каждый день понемногу, не забывая об изящных деталях — россыпях грибов и ягод. Она прятала каждый гриб по-особенному то скрывая его в ворохе опавшей прелой листвы, то возвышая на старом пне, потому что и её настроение было переменчиво каждый новый час. В конце концов Осень, довольная своим твореньем, взглянет на него свысока и… вдруг расстроится: в прошлом-то году получилось краше».

Осень вздохнула и стала вытаскивать одну за одной цветные нити. Не смогла она справиться лишь с крепкими хвойными стежками. Так и остались они незаконченным узором в остове осеннего леса…

Но вот лес совсем почернел. Ели насупились и стали совершенно тёмными, словно прячась от назойливых туч. Осень бросила эту землю. Она отправилась дальше! Осень снова попробует сшить ковёр — только теперь она добавит в него других красок и, может быть, даже придумает особый узор.

Всё меньше солнца. Птицы перестали звенеть, засыпает лес, тише ходит зверь. Вечер покрывает могущественные дубравы, а река, устав журчать и бежать невесть откуда и куда, натягивает на себя тонкий лёд. Совсем был бы печален этот пейзаж, если бы не накрыла зима своим большим пушистым пледом лес, спрятав даже хвойные стежки; не закрыла бы тонкой и хрупкой голубой пеленой речку; не набросила шаль на левобережные заливные луга.

К слову сказать, на левом берегу были не только луга. Там с давних пор стояла небольшая деревенька. Кто и когда построил её — неизвестно. Жители со временем стали бросать свои дома и разъезжаться в поисках других забот, — других, как им казалось, красот. Но были и те, кто любил эти места беззаветно и не хотел другого — городского — воздуха.

Деревня жила по законам природы, подчиняясь всем её настроениям. Особенно любила деревня весну. Весенний ветер врывался в неё без приглашения, с невероятной скоростью облетал каждый дом. Ему было всё равно, есть ли кто живой в этом доме. Он проникал в каждое брёвнышко. Жители встречали утро теперь по-новому. Они ждали его, не прячась в своих домишках; а вдыхали весенний воздух, будь он резким и морозным, или уютным и тёплым. Солнце требовало от жителей обновок, и, как только сходил снег, жители начинали красить ставенки, латать крыши и конопатить брёвна своих лачуг.

Солнце, глядя на старания людей, радовалось и согревало деревеньку с каждым днём всё с большей любовью. Снова зазвенели птицы. Лесной ковёр стал вдруг превращаться в озорную шаль, подёрнутую разными узорами: вот тонкие берёзки, словно белые ниточки, хвалятся своими стройными стволами, а вот дрожат серебристые осинки, отражая мягкий небесный свет. Чуть дальше видны крепкие стежки, простроченные тёмной зелёной нитью — теперь они нарядны. Глядя на лес, невозможно сосчитать всех оттенков зелени, но можно только утонуть в них, дыша полной грудью.

2

Деревенька когда-то была большой, но со временем домишки, оставленные своими хозяевами, стали разрушаться. Деревня начала ёжиться от одиночества. Она стала сжиматься, пока не стала совсем крохотной. Покосившиеся домики тянулись вдоль речки. Она медленно умирала, и все жители это понимали. Но в каждом сердце, словно еле живой огонёк в затухающей печи, таилась надежда на новое рождение.

Особенно ярко деревня жила летом. На летние месяцы приезжала ребятня. Городские мальчишки и девчонки заполняли всё пространство. Они шумели, кричали и бегали туда-сюда подобно птенцам, что радостно щебечут, бегая по двору.

Дети сбивались в тесные компании, и никто не интересовался достатком или уровнем городской жизни. Это была другая жизнь, она осталась где-то там, за лентами дорог. Здесь были планы! В деревне всё было просто и понятно. Именно здесь и сейчас, в спящей большую часть года деревеньке, кипела настоящая, детская жизнь! Всего три летних месяца, но сколько дел впереди! Битые коленки, тихое очарование леса, велосипедные гонки, яркие брызги речной глади, рыбалка и костёр… Разве можно успеть всё сделать за одно лето? Но в городе совсем другие правила, поэтому дети принимались жить в безумном мире детства прямо сейчас, в самый первый день.

Бабушки и дедушки становились похожими друг на друга. В каждом живом домике гудели они теперь, словно пчелиный рой. Ведь и старики теперь должны были успеть так много!

Сколько пирогов, сколько походов в лес и на пруд, сколько воспоминаний и рассказов о непослушных родителях…

Каждый ребячий взгляд был открытым кладом: блестящие драгоценными камнями разных оттенков детские глаза кричали: «Баба, деда, ещё! Расскажи! Как вкусно! А так бывает? Ты правда видел оленя? А у лисы большой хвост? А от кабана можно убежать? А откуда здесь этот колодец? А Леший существует?».

Эти вопросы часто повторялись из года в год, но ребятня впитывала с новой жаждой рассказы стариков, а для стариков это время было глотком свежей родниковой воды, — живой воды, которая поможет дотянуть до следующего лета.

Сутулые и худые дедушки превращались в бесстрашных стариков-колдунов, которые знали решительно всё: о звёздах, о тайнах леса, о камнях и, конечно, о том, где бабушка прячет самое вкусное на свете варенье.

Бабушка, конечно, тоже знала об этом. Но ей доставляло большее удовольствие охать и ахать, вздыхая и бормоча себе под нос свои сказочные ворчания: ах вы негодники, раздобыли-таки мои сласти, вот и прячь от вас! А ты, дед старый, как дитя малое, ужин в печи томится, а вы делов-то натворили!

Она бубнила себе и бубнила, а стар и млад переглядывались и подмигивали друг другу, как самые таинственные заговорщики.

В каждом доме, куда привозили звенящего человечка, жизнь закипала и бурлила, будто вода в самоваре. Дым клубился от дровишек, источая необыкновенный аромат, какого не сыскать в городе, а на столе хвалились своими румяными боками пышные блины.

Но было и по-другому. Как, например, в накренившейся избушке посреди деревни, где тишину нарушали только утренние петухи.

3

Лето, конечно, не обходило и этот хозяйский домик. Пока есть хозяева — есть душа у дома. Умирает он тогда, когда становится никому ненужным. И вовсе не от того, что некому покрасить окошки или подбить доски на старом крыльце, а от того, что нет больше того, кому он нужен, кем он любим. Живое сердце в каждом доме сродни огоньку в печи. В этой избе огонёк напоминал больше угасающий уголёк. Он, конечно, тлел, понемногу разгорался, когда жизнью наполнялись соседние дома.

Под ребячий гам выходили старики за забор, удивлялись, каким теперь стал конопатый Алёшка, теперь уже не пошутишь с ним, как раньше; да и клубникой едва ли можно зазвать красавицу Марью, что живёт через два дома.

Дети росли на глазах у стариков. Но то чужие дети…

Когда-то и у них было шумно, пыхтел самовар, а печь бранила бабку, чтобы та скорее пироги вынимала, а то жар крепчает: разошлась матушка. В доме стоял шум, жизнь наполнялась смыслом. Огород, как живой организм, радовался детям не меньше стариков, он приносил небывалый урожай, а дед шутил, что это «не огород, а скатерть самобранка какая-то».

Минуло с тех пор сколько лет — уже никому и не важно. Осталось всё в памяти у стариков. Бабка каждый вечер шептала пред образами свои молитвы, которые сводились к одному и тому же. Перечисляла всех жителей деревни, их родственников, — живых и усопших, — и просила кому за здравие, кому за упокой.

— А нам с дедом памяти дай, Господи. Покуда память жива, то и жить не так горько.

Дед отмахивался, хотя в душе и он жил воспоминаниями. И повседневными заботами, которых, впрочем, он и не замечал.

Стариков в деревне любили. Дети, которые и сами стали уже родителями, всегда навещали, приносили гостинцы из города, справлялись о жизни, делились новостями.

В этой деревне, наверное, была одна большая душа, которая прижимала к себе крепко-накрепко дух каждого живого домишки. Эта душа была своевольной, непокорной и бесконечно доброй. Именно она держала деревню из последних сил, и именно благодаря ей жители помогали друг другу, и никто в мыслях не мог себе представить иного.

Вечерами старики засиживались во дворе, над которым раскинуло крону огромное дерево — какое именно, старики уже не помнили. Оно было сказочным. Ветви были переплетены друг с другом словно кружево, и, несмотря на почтенный возраст, свою мощь и величие, они не казались тяжелыми или неаккуратными. К дереву когда-то давно бабка прикопала дикий виноград. Он прильнул к стволу и, почувствовав рядом верного друга, обнял его своими тонкими лианами, будто малыш обвил руками шею матери. Под этим огромным природным шатром стоял деревянный стол и две лавки, которые дед когда-то очень давно сколотил со своим сыном. Стол и скамьи уже потрескались и стали качаться. Время беспощадно не только к человеку. Соседи предлагали построить или даже купить новый. Но слишком дороги сердцу были эти полусгнившие доски.

За столом наклонился дом. Было похоже, что кто-то вырезал его из старой доброй книжки со сказками и поставил вот здесь, в этом дворике. У дома были разноцветные ставенки, но в последние годы старики всё реже и реже обновляли краску, поэтому разглядеть узоры можно было только если подойти вплотную. Крылечко, где дед любил курить по вечерам, сидя на ступенях и выжидая внучат с прогулки, совсем покосилось, ступени скрипели, балясины потеряли свою былую изящность.

Вокруг дома — небольшой дворик, где ходили куры, беспрестанно волнуясь и суетясь. Был чуть поодаль и скотный двор, где некогда мычали коровы, отгоняя своим хвостом назойливых мух, и смешно, перебивая друг друга, на все лады хрюкали свиньи.

Володя, — так звали единственного сына стариков, — прожил в этой деревне до тех пор, пока не пришло время поступать в институт. Здесь у него была и первая любовь, Алёна, которая дождалась Володю со службы, но не смогла простить его увлечения в далёком городе. Володе бы смолчать, но он был воспитан иначе.

Родители Володи полюбили Алёну, всё надеялись, что станет она их невесткой. Алёна тоже душой прикипела к ним. И даже теперь, когда нет уже и Володи, и когда Алёна стала Еленой Егоровной, она любила стариков как своих родителей. И Володю, наверное, в душе продолжала любить, как очень давно, когда раскидистое дерево ещё не было таким величавым, а виноград дотянулся лишь до первых его ветвей.

Володя рос хорошим парнем, старики отдали ему всю свою любовь, научили всему, что знали. Поутру с отцом уходил пасти коров, днём помогал матери. Не было для него зазорным убрать ни за курами, ни за свиньями. Хотя родители берегли его и самые грязные работы делали сами, отговариваясь, мол, «успеешь извозиться, когда седина в бороде родится».

Вечерами Володя пропадал с Алёной. Сначала всей деревенской компанией они проводили часы напролёт на берегу реки, а потом всё чаще уходили вдвоём, бродили вдоль берега, купались при полной луне, ловили рыбу, в то время как отец курил на ступенях крылечка в ожидании сына. Они всё не могли насладиться друг другом, строили планы на будущее и влюблялись всё больше и больше.

Алёну — да и Володю тоже — городская жизнь совсем не манила. Только вот не было в этой деревне фельдшера, и ещё в детстве, будучи совсем мальчишкой, Володя выбрал для себя профессию.

В тот год словно мор по деревне прошёлся, не обошёл он и дом Володи. Сильно заболела мать, умерла бабушка Володи, отцова мать. Отец так боялся потерять жену, что, казалось, и не спал, боясь упустить её, и не дышал, опасаясь, что супруге не хватит кислорода. Благодаря небывалой самоотверженности и заботе мать выздоровела. Только вот кашель не захотел уйти из её беспокойной груди и остался с нею, встречая старость.

Близ деревни городов не было, сотни километров разделяли эти миры. Володя был верен своей мечте, родителям не хотелось отпускать его в далёкий и чужой город, они и со службы-то ждали сына, считая дни. Но отговаривать не решились. Поэтому Владимир уехал учиться, приезжая каждое лето в родную деревню и оставаясь всем сердцем со своей Алёной. Почтальон усмехался, говоря, что не останется без работы из-за голубков, чему и рад.

Всё идёт своим чередом. Так считал отец. А материнское сердце стало всё тревожнее и тревожнее. Ведь уже и приехать мог бы Володя, да вот снова дела…

4

Городская жизнь не сразу захватила молодого парня. Володя прилежно учился, полностью открывался новым знаниям, но всем сердцем был там, в своей деревне, со своей Алёной.

Ещё не окончив учебу, Володя поступил на службу в местную больницу, где его приметили и немного погодя отправили ещё дальше… Юноша всё мечтал, что приедет в родную деревню, и построят всем народом медицинский пункт — вот уж заживут! Никому Володя не откажет, каждому старику поможет.

Он так был увлечён своей работой, что всё меньше оставалось места в его сердце для Алёны. Ничего, вот как вернётся Володя, всё по-старому пойдёт…

Но Владимир не вернулся. Случилось так, что он женился в городе, — женился не по любви, а по глупости. Стал отцом двух мальчишек-близнецов, которые были похожи на него как две капли воды и которых он любил всем сердцем так же, как и родные места, своих стариков и — когда-то — Алёну…

Мать, узнав о переменах в жизни сына, пригласила Алёну на чай, а деда отправила на рыбалку.

Вряд ли что-то нужно было объяснять девушке… Но мать Володи любила её, а молчание считала предательством. Алёна пришла с гостинцем, напекла хрустящего хвороста, что очень любили старики.

— Алёнушка, здравствуй, милая! Проходи да садись. Деда я порыбачить отправила, с тобою потолковать хочу.

Девушка и сама заранее знала, о чём скажет эта женщина, но сказать самой, признаться в том, что в сердце Володи нет больше для неё места, было очень тяжело.

— Красивая ты девушка, Алёна, очень уж мы с отцом мечтали, что будешь ты нам как дочь родная, — она помолчала, а потом встрепенулась и засуетилась.— Ой, что же это я, Алёна! Чаю не налила тебе! Заварила твоего любимого, с травушкой.

Гостье в этот момент показалось, что мать Володи в один миг состарилась. Ей захотелось обнять и ничего больше не обсуждать. Алёна вскочила и обняла женщину.

— Да вы и мне и так — как мать родная! Вы не сердитесь на Володю: значит, так судьбой было положено. Как он здесь, так меня вы не зовите, а как нет его — буду ходить к вам за любовью вашей… Моя матушка совсем стара, вы же знаете… Не ровен час — покинет нас, а мне так страшно одной быть!

Женщины, конечно, не удержались, чтоб поплакать и вытащить из своей памяти прежние радости.

— Алёна, знаешь-ка, что: тебе надо замуж. Хватит убиваться! Матери не станет, а там и мы с дедом уйдём. Детишки тебе нужны! Жизнь продолжаться должна, в чём смысл её? — в детях, Алёна, а не в томительном ожидании. Разве не права я?

За забором послышалась лёгкие всплески и звон ведёрка — это дед возвращался с рыбалки. Увидев Алёну, сердито нахмурил бровь и бросил матери:

— Что, спровадила меня, а сама чаи с Алёнушкой гоняешь — али покрепче чего? — дед перевёл взгляд на Алёну, и тут же выражение его лица сменилось, как меняется оно у спящего младенца.— Что, дочка, не смог я тебе жениха хорошего воспитать... Замуж тебе надо выходить. Вот приглядись к Григорию: какой уж год ждёт он тебя. Ещё с Володькою ты ночи напролёт гуляла, а Гришка кулаки добела сжимал, всё ревновал.

— Дело дед говорит. Подумай, родная.

Алёне почему-то было стыдно признаться, что Гришка ей замуж предложил пойти сразу, как только Володя уехал, и что круги вокруг дома нахаживает, и о её матери заботу на себя принял. Он парень крепкий, в обиду не даст. Детишек хочет. Алёна хорошо это всё понимала, но в сердце горел слабый огонёк надежды: может, вернётся, её Володя?

5

Как только Алёна увидела, что Володя приехал в деревню с городской женой и детишек привёз, в её сердце поселился вечный холод. Она сама пошла к Григорию и напомнила о его предложении. Молодой мужчина, конечно, понимал, что Алёна не по любви к нему пришла, но столь страстно её любил, что схватил на руки и стал кружить.

В народе говорят: «Стерпится — слюбится». Так и у Алёны случилось.

Григорий жену свою любил, совсем скоро у них родилась дочь. Мать Алёны успела из последних сил улыбнуться внучке, а через неделю оставила земную юдоль….

Шли годы.

Дочь Алёны и Григория растёт красавицей. А отец всё сильнее любит её.

Володя живёт в своей новой семье, вот уже и обращаются к нему «Владимир Егорович», и человеком он стал значимым, и достаток есть во всём. Сыночки его подрастают, каждое лето привозит к родителям в отчий дом. Да только знает он, что старики хоть и рады ему каждый раз, но в душе так и не смогли принять его нового и жену его, которая деревню с её обычаями, запахами и звуками на дух не переносила.

Внуки радовались старикам, в деревню приезжать любили, здесь они жили по-настоящему. Ни матери, что назидания читает, ни отца, что всё пытается учить, как его папка с мамкой учили хорошим человеком быть… Мальчишки обожали бабушкины руки, часами могли сидеть под старым деревом, рисовать дом, закусив губу, или гонять кур по дворику, что обнимает старый дом.

Пасти коров у деда сил уже не было, осталась одна, да и то, потому что любима была. Кому по душе собака, кому кошка, а старикам — корова.

Мальчишки были дружны со всей деревенской детворой, днями напролёт пропадали с друзьями. Возвращались и подобно голодным птенцам рассказывали, как день провели, одновременно хватая всё, что бабка на стол подавать успевала.

Старики с нетерпением ждали лета, хотя бабка и поговаривала частенько, что разлуку больше любит.

— Как так, бабушка! — кричали наперебой внуки. — Ты что, любишь, когда папка нас забирает?

— Нет, милые, очень с дедом мы ждём встречи. Да только вот после встречи разлука идёт… А после разлуки что?

— Встреча!

— Я бы вот вообще жил тут! Даже собаку бы завёл! Чтоб навсегда вместе быть!

— Ага! Чёрную!

— С чего это чёрную! Пусть она пятнистая будет!

Старики никогда не думали о собаке. Скотина требует сил и забот, а тут ещё собака… Но в этот раз дед словно встрепенулся!

— Ишь ты! Собаку им! — он сказал это грозно, но бабка слишком хорошо знала своего мужа и приметила огонёк в его прищуренных глазах. Седые и лохматые брови деда нахмурились, и тут он сердито выдавил:

— Вы уедете — собака тосковать будет. Кто ходить за ней будет?

— А что дед, мы с тобой собаку не полюбим разве? Всё забота будет.

— Собаку! собаку! бабуля, дедуля, пожалуйста!

— Мама никогда не разрешит собаку завести!

— А папка вот просит. А мамка собак не любит. Говорит, что от них псиной несёт…

6

Мальчишки хоть и были близнецами, но по характеру были разными. Фёдор пригодился бы в деревне: он готов и со скотиною возиться, и в земле копаться. А Егорка — паренёк городской. Он хоть и пропадал с братом и другими ребятами на улице, но того и гляди скажет бабке: мол, дома побуду, порисую или книжку почитаю. Фёдор был надёжный, но заносчивый, обижался, если что не по справедливости. А у Егора характер мягкий, уступал во всём брату и очень скучал по матери.

Но одно их объединяло — собака.

Поговорили и спать пошли. Никто и не подумал, что следующее утро начнётся не с ароматных блинов.

Когда бабка проснулась, деда уже не было.

«Поди на рыбалку ушёл, старый. Всё не сидится ему», — она легко поднялась с кровати, но, как обычно, поохала. Лёгкой поступью, ещё в сорочке, она подошла к дверному проёму и приоткрыла занавеску, которая отделяла комнату мальчишек.

Те спали безмятежно — так, как и положено спать детям летом в деревне. Впереди было много дел!

Бабка переоделась, выбрав новенький ситцевый халатик. У неё было лёгкое настроение в ожидании тёплого дня. Ночью прошла гроза, из окошка веяло утренней свежестью. Расчесала седые волосы и затянула их в маленький хвостик, повязала поверх любимую косынку, узор на которой совсем уже истёрся.

Она планировала испечь сегодня оладьи с яблоками. Но едва ступила за порог, как навстречу ей попался дед.

Тот был взволнован. Косматые брови были подняты вверх, а открытые глаза старика сияли безрассудством и ребячеством.

— Ты что, совсем осатанел? Что под рубахою, говори!

Дед виновато улыбнулся, пытаясь потянуть время, ведь по его плану все в доме ещё спали. Но в этот момент нечто под рубахой зашевелилось. Дед вытащил и протянул жене малюсенького, но очень пузатого щенка, который беспомощно дёргал лапами, будто бежал, и вилял хвостом.

Глаза деда вдруг наполнились слезами, и он выдавил:

— Смотри, я собаку завёл!

Можно и побраниться, но в этом момент на неё смотрел не дед, не муж, а мальчишка, лет 8–9 от роду, его глаза виновато блестят и одновременно умоляют… Скажи она «нет» — и мир рухнет в глазах этого мальчишки, он снова превратится в ворчливого деда, у которого и так за всем не успеть, а тут ещё…

Она улыбнулась и бережно взяла щенка.

— Ну привет, пузатый! Где ж дед подобрал тебя! Хороший какой! Только не чёрный, да и не белый ты, а рыжий какой-то…

— В брошенном доме, где Агафья жила, собака ощенилась. Я как узнал — так похаживал туда, стряпню твою носил.

— Ах ты ж злодей старый! — нарочито сердито сказала бабка, а сама уже прижимала к себе новое приобретение. — Сколько ж их там?

Дед сник.

— Вчера ещё все были, четыре щенка да мать их. Всю ночь не мог уснуть, всё думал — принесу того, беленького! Или чёрненького, да чтоб внучата мои отсюда уезжать и вовсе не захотели. А как стал ближе подходить — слышу, пищит жалобно. Так я бегом туда…

— Так уж и бегом, — усмехнулась бабка. Она, конечно, слушала своего муженька, но сама поглаживала малыша, который, к удивлению стариков, ни произнёс ни звука.

— Пришёл я туда, значится, а собаки-то, матери ихней, — нет! И щенков нет, один вот он остался. Не знаю уж, куда всех их нечистая увела... Да как подумал, что и этот пропадёт. В голове — как туман. Схватил его, сиротинушку, к себе прижал. А он — дрожит. Дай, думаю, под рубаху.

В этот момент щенок вдруг звонко залаял, бабка отпустила его на пол. Маленький и толстенький, словно кабачок, тот стал обнюхивать хозяйские ноги. Из комнаты мальчишек послышался вопль:

— Собака!!!

Мальчишки, увидев живого щенка здесь, прямо у них в доме, и заметив довольные лица стариков, буквально ошалели от счастья. Они прыгали, обнимали то деда, то бабку, и всё время тёрли глаза, будто не могли поверить своему счастью. Егорка даже разрыдался, не сумев обуздать свои чувства.

Дед радовался вместе с ним, бабка прослезилась, тихонько выругалась и ушла готовить завтрак.

— Папка с ума сойдёт! Он как узнает — так всё лето с нами жить будет в деревне! Деда, уговори, чтобы нас оставили ещё на чуть-чуть! А, деда! — Фёдор то плакал, то смеялся, а дед не мог ничего ответить, потому что ком уже предательски подошёл к горлу, и ему тоже хотелось и плакать, и смеяться вместе с внуками. В их возрасте он был точно таким же.

Егорушка тоже был рад, но идея остаться в деревне «ещё чуть-чуть» ему не понравилась.

— Федька, а как же мама? Ты что, собакой её заменишь?

— Ну что ты заладил! Не хочешь — езжай в свой город!.. Деда, а деда, смотри, какой он смешной! Деда, а это мальчик или девочка? А как назовём? А где ты нашёл его, а, деда? А будку сейчас построим или он с нами в доме будет жить? Деда, а что собаки маленькие кушают? Скорее бы папа приехал!

Фёдор не унимался. Егор, немного попыхтев, быстро остыл и присоединился к брату, они стали чесать щенка и звать его. Малыш радостно вилял хвостом и крутился между тремя мальчишками.

Щенок оказался девочкой, внуки долго спорили, как же его назвать. Тогда в спор вступила бабка:

— Дед нашёл — пусть и имя ей дает.

Дед был польщён. Он хитро улыбнулся, косматые брови снова игриво убежали на лоб.

— А я давно назвал. Раз нашёл — значит, Найда она.

7

Володя приехал, как обычно, в конце августа и без супруги. Но мальчишек он сразу не забрал, они погостили у родителей до конца сентября. Всё оставшееся лето дети проводили с дедом и собакой. Прибегали и другие ребята. Отчий дом, казалось, никогда ещё не был столь наполнен жизнью.

Найда росла, из пузатого невзрачного щенка превратилась в красивую и ухоженную дворняжку.

Вечерняя прохлада спустилась в деревню. Издалека показался туман, ползущий на деревню, густой и пахнущий прелым сеном.

— Володя, у тебя отпуск, почему ж не к морю поехали? Мы б с дедом поняли. Всё ли дома хорошо?

Перед матерью сидел уставший и постаревший сын. Он по-прежнему плечист и красив, но взгляд его уже давно был потухшим.

— Мариночка совсем не приезжает. Не приняла она нас, да и деревню не полюбила. Ты с нею не спорь, в ладу живите.

Сейчас, когда на Володю падал вечерний свет и вокруг была тишина, в доме мирно сопели мальчишки и дед, а Найда дремала у Володиных ног, он показался матери таким беззащитным и несчастным.

— Да нет, мам. Марину не отпустили с работы, отпуск перенесли. Решили поехать на море на машине. Но это уже по весне. Вот и решил я погостить у вас с отцом подольше. Спасибо за собаку, кстати… Я бы давно завёл, но Марина против… Марина, Марина…— Володя вдруг охватил свою голову руками, потрепал волосы, а потом стукнул по столу.

— Не полюбил ты, сынок, Марину свою. А глупостей наделал.

— Разве мои дети — это глупость?

— Детей бы и с Алёной понародили, и счастье бы было тебе. Ребёнка сделать — дело нехитрое.

— Отчего ж вы не сделали больше?

Мать тяжело вздохнула...

— Отчего ж не сделали, Володенька? — сделали. Помнишь ли, как я болела, когда ты в школу пошёл? Вот и потеряла я их...

— Их?

Мать улыбнулась.

— А ты думал, близнецы просто так у тебя, сынок?

Володе нечего было сказать, а матери и не хотелось ничего отвечать и бередить воспоминания.

— Приезжайте чаще. Мы ведь не молодеем…

— Работаю, мать, работаю…

— Володя, но ведь ты мечтал быть доктором?

Володя тяжело вздохнул.

— Мечтал. И медпункт мечтал здесь построить…

— Да ведь жизнь — она хитрющая, всё по-своему сделает. А помнишь, Володя, как дед на рыбалке ведро с рыбою опрокинул, и весь улов был таков? Ох и ругался он…

И они погрузились в воспоминания. В долгие, грустные и радостные, иногда смеялись, иногда молча проглатывали слезу. Об одном не сказал ни Володя, ни мать: оба старательно не упоминали Алёну.

Звёзды мерцали на тёмном сентябрьском небе, где-то вдали слышались птичьи голоса, мягкий шелест могучего семейного дерева словно поддерживал воспоминания, а на горизонте уже были видны отблески раннего солнца.

Володя поглаживал стол рукой, отмечая, что древесина потрескалась и кое-где покрылась лишайником.

— Мам, я ведь тут послание нацарапал…

Володя похлопал нежно Найду и привстал. Собака отошла к матери, а Володя стал забираться под стол.

— Кому ты его оставил! Я уже туда не смогу поглядеть.

— Себе, мать… Себе...

С обратной стороны стола ножиком было выцарапано «Вова и Алёна». Но Володя сделал вид, что не нашёл ничего, пожал плечами и подсел поближе к матери.

— Может спать, сынок?

— Давай ещё посидим, завтра ведь уедем. Теперь до лета не увидимся.

И они остались сидеть до самого рассвета, пока петух не провозгласил утро.

Но летом они не встретились.

8

Дети уехали. Деревня опустела и стала медленно готовиться ко сну. Затихли дворы, старики стали приводить в порядок дома и дворы. Наступила размеренная жизнь. Сердце каждого дома погружалось в медленный и долгий сон, в томительное ожидание новой встречи со своими любимыми.

Случалось и так, что встречали не оба старика, один покидал наш мир, не дождавшись приезда внуков.

В накренившемся домике, где жила собака Найда, случилось всё вопреки обычному течению жизни.

Володя, как и планировал, отправился с семьей в отпуск на машине. Дети были счастливы, но больше всего они ждали, когда же папа отвезёт их деревню. Туда, где тоже можно купаться в тёплом пруду, как здесь, на море,— и где ждёт их лучший друг на свете, их Найда. И где бабушка откроет самое вкусное варенье и напечёт любых пирожков, каких только пожелаешь, а дед расскажет о звёздах, а об огромном дереве и разрешит разжечь настоящий костёр.

Дорога домой всегда кажется быстрее. Володя за рулём рассказывал детям, как первым делом, приехав в деревню, они сделают новый стол и новые скамьи, как построят другую будку для Найды. Он так же, как и дети, с нетерпением ждал поездки в деревню. За этими разговорами уснули мальчишки. Уснула и Марина, для неё деревня никогда не была темой интересной. Ровная лента шоссе, буйная зелень, знакомые места успокаивают и завораживают.

Уснул и Володя.

Страшно говорить о чувствах в минуты, когда рушится мир, когда жизнь уходит из любимого человека. Страшно, когда нет никого вокруг. Страшно слышать боль потери и не смочь ничего исправить. Дорога вернула домой всех, но не Володю.

Марина больше никогда не привезла детей в деревню. В её памяти остались планы мужа о предстоящих каникулах в деревне, и она всем сердцем возненавидела её ещё больше. О случившемся сообщила телеграммой.

9

Лето ворвалось в деревню, облетев каждый дом, робкий солнечный луч коснулся окна дома Володи, он погладил пыльное окно, попытался оживить старые ставни, но никто не вышел поздороваться с ним.

Дед всё больше молчал, изредка только мотал головой, а бабушка плакала. Её глаза потухли, одна боль била в сердце, другая накатывала волной на всё тело так, что у неё перехватывало дух.

Найда не понимала, что стало с её людьми. Она по-прежнему весело лаяла, крутилась у ног и просила внимания. Дед стал всё меньше к ней подходить, словно боясь воспоминаний, а бабка иногда подолгу разговаривала с собакой.

Их дом опустел навсегда. Лишь Алёна могла приходить в этом дом. Она окутывала лаской и заботой своих стариков, её дочь прибегала играть и гулять с Найдой.

Люди старались помогать старикам, но боялись сказать что-либо не так.

Их мир раскололся на тысячи мелких осколков, оглушая стариков болью утраты.

Шли годы… Старики считали, сколько лет сейчас Фёдору и Егорке. Всё больше их жизнь походила на осенний лес, где остались только воспоминания, подобные хвойным стежкам, темнеющим на фоне голого леса.

Найда старела. Она ждала и помнила своих юных друзей. Собака радостно лаяла и оживала, едва услышав ребячьи голоса.

Однажды утром дед проснулся от охватившей его тревоги. У него стучало в висках, сердце выпрыгивало из груди, прошиб холодный пот.

«Должно быть, дурной сон», — подумал дед. На сердце его лежал холодный гнетущий камень.

— Бабка, слушай-ка, может, чаю сходим выпьем, а? Чей-то на душе у меня лихо.

Но никто ему не ответил. Беспокойный сон навсегда забрал его жену.

Дед остался один. Только он и его Найда.

На этот раз собака всё поняла и тосковала теперь вместе с одиноким стариком.

Жизнь в домике потихоньку угасала.

Дед отмахивался от Алёны, всё реже выходил. В один из дождливых вечеров сидел на ступеньках и курил. Неведомая сила скрутила его, он закричал, бросил свою папироску и подошел, хромая и сутулясь, к своей Найде. Собака вышла к хозяину и стала лизать его в лицо.

Дед опустился на землю и отвязал Найду.

— Что, Найда, выходит, я тебя нашёл, чтобы одному не умирать? Что же на цепи-то... Иди милая, ты, поди, помирать не так должна, а по-своему, по-собачьи…

Дед похлопал найду. Собака села и смотрела на деда, не отводя своих огромных верных глаз.

Дед обнял её и уткнулся в крепкую и мохнатую шею. Он стал содрогаться всем телом, плача, а Найда покорно слушала своего хозяина.

Небо нахмурилось. По крыше забарабанили тяжёлые капли ноябрьского дождя.

— Пойдём в дом, старушка моя. Даст Бог, первым умру. Что же это я Господу так не угодил, что столько потерять мне случилось?

Но Найда не знала ответ на этот вопрос. Дед лёг на кровать, позвав к себе Найду. Собака никогда раньше не лежала на хозяйской кровати.

— Иди, иди… Холодно одному мне. Хочется мне, чтоб рядом чьё-то сердце билось.

Найда забралась к деду.

С тех пор прожили они вместе ещё несколько долгих лет, пока однажды Найда не проснулась одна. Теперь рядом с ней не стучало более сердце её человека. Она выла, тоскуя по своему хозяину, и мечтала умереть, чтобы скорее догнать его где-то там, на небесной радуге. Он бы потрепал её и побранил. А бабка поворчала немного и тут же принесла наваристой каши.

Но смерть не торопилась за Найдой.

10

Дом опустел теперь совсем. Он наклонился так тяжело и так низко, будто и сам просился к земле. Найда ушла в будку. Он тосковала всем своим собачьим сердцем. Собака ждала своих людей. Или окончания своего пути. Алёна приходила с дочерью и внуком. Найда на время отвлекалась и представляла, будто её люди вернулись. Но они уходили. И Найда снова оставалась одна.

Весенний ветер решил сделать последнюю попытку. Он снова ворвался в этот двор. Старая собака подняла морду, она жадно внюхивалась в весенний воздух. Глаза подвели Найду: она ослепла. Что принёс этот воздух? Она всё так же ждала своих людей.

Соседи жалели Найду. Алёна и Григорий пытались забрать её к себе, но собака — существо слишком верное, чтобы предать свой дом.

Лето не было особенно жарким, часто землю поливали дожди. Земля не успевала впитывать влагу, как небо снова опрокидывало тучи.

Григорий с зятем укрепили будку, чтобы собаке было теплее.

Дом держался из последних сил. Из-за Найды. Ведь теперь она была его огоньком, ради которого он должен был жить.

В один из ненастных дней в деревню приехал новый участковый. К удивлению всех оставшихся жителей, в первую очередь он пошёл к этому заброшенному, одинокому домику.

Найда ещё издалека почувствовала что-то в воздухе. Или в своем собачьем сердце, — она не поняла. Она тяжело поднялась и стала принюхиваться.

Во двор вошел высокий мужчина в форме. Увидев собаку, бросил всё, что было в его руках, прямо на мокрую землю, и отчаянно закричал: «Найда!».

«Фёдор», — наверное, подумала Найда.

Фёдор, так похожий на отца, сел рядом с собакой, уткнулся в неё, как когда-то и его дед, он горько заплакал. Собака радостно виляла хвостом.

Найда дождалась. Она теперь может передать свой огонёк Фёдору. Она так и сделает уже завтра. Сейчас она будет облизывать Фёдора и радостно крутить хвостом. Он будет чувствовать биение её сердца, будет смотреть в её влажные глаза, которые, к сожалению, не видят его,— не видят, как он вырос и возмужал, как стал похож на своего отца.

Найда устала. Ей пора в путь, пока ещё не слишком далеко ушёл её дед.

Что может быть бóльшим подарком в жизни, чем ждать и дождаться?..

8 июня 2020 г.

Отредактировано 26 июня 2021 г.