Найти и не сдаваться!

«…сказал брат брату: „это моё, и то моё же…“

Неизвестный автор «Слово о полку Игореве».

На улочках, ведущих к порту, было значительно тише.

На улочках было лето Калифорнии и солнце в зените.

Жарко. Пыльно. Душно.

Двух-, трёх- и даже четырёхэтажные дома по обе стороны улицы, отбрасывали узкую спасительную тень только на одной стороне улицы, на тротуар.

Прохожие предпочитали эту — тенистую, которая была торгово-коммерческой.

Эту, на которой вывески магазинов с витринами: «Баранки и бублики. Свежая выпечка. Лавка братьев Караваевых» — где за прилавком стоял бородач в засаленном фартуке; магазин «Кац, Шац и Кальтербруннер» с инструментом для начинающего копателя: ломы, кирки, лопаты и это вот всё — всё, что могло превратить мечту в золото или в могилу.

Два салуна для джентльменов, желающих пропустить стаканчик виски с содовой или, по желанию, можно и привозной зубровочки на березовых бруньках.

Но не в такую жару, а попозже. Впрочем, двери открыты и, как положено — открываются в обе стороны, с десяти утра до последнего клиента, а клиенты здесь бывали разными — и те, кто пил молча, и те, кто начинал стрелять после третьего стакана.

Отделение банка «Додсон и Додсон», с вооружённым до зубов охранником, скучающим на деревянном стуле у входа.

У охранника и дробовик «Винчестер», и два револьвера «Ремингтон» на поясе в кобурах с заклёпками, или наоборот — дробовик у него «Ремингтон», а револьверы системы «Винчестер».

Мужчина, идущий по другой стороне улицы, не смог разглядеть наверняка, где у охранника «Ремингтоны», а где «Винчестеры».

Он шёл по солнечной стороне. Медленно перекатывал табачную жвачку с нижней губы к верхней и потом обратно.

По деревянным мосткам тротуара гулко стучали подкованные каблуки, звенели армейские кавалерийские шпоры.

Он был одет в запылённое длинное пончо с индейским узором, широкополую шляпу, отбрасывающую тень на верхнюю половину лица, оставляя видимой только недельную щетину с проседью.

Руки его были спрятаны под индейское пончо. Локти расставлены в стороны, так, как будто он держал на поясе обе руки. А быть может, держал их на парочке надёжных шестизарядных, системы «Ремингтон» или «Винчестер». Не видно.

Поравнялся с офисом крупнейшей частной охранной кампании «Шерман и Ли», занимавшим весь первый этаж доходного дома. Остановился. Осмотрел лошадей у коновязи.

«Добрые, добрые лошадки. Для таких дневной переход в сорок миль будет нипочём. Даже по такой жаре. Добрые лошадёнки, добрые», — так подумалось мужчине.

Прочёл надпись на одном из полдюжины плакатов, прибитых к стене мелкими сапожными гвоздиками.

— Боб Тилбот. Разыскивается. Живым или мёртвым. Вознаграждение: тысяча долларов или пятьсот рублей серебром, — прочитал, рассмотрел внимательно рисунок разыскиваемого в анфас; провёл рукой по щетинистому своему подбородку и добавил, — нет, не похож.

Человек, разглядывающий плакат, и был тот самый Боб Тилбот.

Сапоги его, армейские, кавалерийские, почти новенькие, со шпорами, были всего пару недель назад сняты с молодого лейтенантика в ущелье Койотов. Лейтенантик был как раз в форме «Шерман и Ли». Размер подошёл отлично. То, что надо, оказался размерчик — в самый раз.

Лейтенантика уже наверняка совсем доклевали грифы, ветерок прерий, горячий у самого песка, гнал мимо него перекати-поле, которое тот не мог видеть, от того, что глазницы его были пусты теперь, и от того, что он был теперь мёртвым лейтенантом.

Боб Тилбот прочёл и надпись-девиз над входом в офис. Она гордо гласила: «Шерман и Ли — мы правопорядок!»

Прочёл и густо сплюнул накопившейся табачной слюной на доски.

Достал из заднего кармана ковбойских штанов губную гармошку. Сдунул с неё крошки чего-то такого всякого и крошки табака, приставил к губам и сыграл короткую музыкальную фразу.

Вроде бы совсем обыкновенную, но в то же время такую пронзительную, что если услышать такую издалека в тишине ночью, где-то там — в прерии на востоке, там — ближе к горам, там, где ничья земля — кровь застынет в жилах.

В ней послышится и завывание одинокого койота, и трещотка гремучей змеи, и улюлюканье команчей, пляшущих у ночного костра свои зловещие ритуальные танцы, одним команчам по смыслу понятные — потому и зловещие.

— Свежая пресса! Покушение на русского императора! Открытие строительства перегона железной дороги от Касса-Флоренс до Феникса! Свежая пресса! — услышал Боб Тилбот со стороны салуна.

У входа в салун стояла большая дубовая бочка из-под пива, на ней сидел мальчишка-газетчик. Из огромной, несоразмерной с мальчишкой кожаной сумки торчали нераспроданные за утро газеты.

Мальчишка без энтузиазма, нараспев зазывал безразличных идущих мимо.

Двери из салуна отворились настежь. Скрипнули на петлях в обе стороны — и туда, и сюда, остановились.

Покачивающейся походкой на тротуар вышел морячок торгового флота, которому, судя по виду, не было так уж и жарко в этот полдень для виски с содовой.

Мальчишка-газетчик оживился.

— Свежая… — и тут же потерял интерес, оценив опытным глазом уличного торговца нетоварное состояние морячка.

Боб Тилбот направился прямо к мальчишке, перейдя улицу прямо перед проезжавшим лихачом.

Орловский рысак, белый в яблоках, впряжённый в открытую пролётку, дёрнулся, встал, избегая столкновения.

Бородатый лихач в ярко-красной атласной косоворотке, расшитой золотой нитью, приподнялся на козлах, злобно потряс плетью в спину такого-разэтакого наглеца.

— Куда прешь! Холера! Зыркай по сторонам-то! Э-эх! Нажрался, холера, ужо. Выстегнуть поперёк рожи тебя, для науки!

Лихач был не прав. Боб Тилбот был трезв.

Лихач вновь грозно потряс в спину пьянчуге плетью.

— Но! Пошла, пошла, залётная!

На такое обращение в свой адрес Боб Тилбот не обратил внимания вовсе, как будто ничего и не произошло. Направляясь к мальчишке, ещё на ходу нашарил что-то в кармане.

Цзинь!

Медная монетка взлетела в воздух над головой мальчишки-газетчика, отправленная ввысь щелчком пальцев Боба. Она заискрилась в полёте, блеснула своими сторонами на солнце.

Ловкий мальчишка в мгновение ока соскочил с бочки, поймал её налету в кулачок.

Ещё в полёте определил мальчишка двухкопеечную русскую. Русские червонцы обеспечены золотом. А скопить медных копеек до полного червонца оставалось мальчишке всего ничего.

Тогда сможет разменять на золотой с профилем русского императора. Таких у него было уже четыре в одном потайном месте, про которое никто не знал: ни младшая сестрёнка, ни даже матушка с батюшкой.

Он радостно затараторил, доставая из сумки пахнущую типографской краской газету:

— Свежие новости, сэр! Кто стоял за неудавшимся покушением на русского императора! Публикация номеров выигрышных билетов лото! Леопольд Нейршейлер открывает модный салон на «Пяти углах»! Банк «Додсон и Додсон» финансирует на паях строительство перегона железной дороги от Касса-Флоренс до Феникса! Свежая пресса!

Боб Тилбот взял в руки газету, развернул. Откинул широкополую шляпу на затылок. Открылся густой, тёмно-коричневый загар и быстрые, как у хищной птицы, глаза, бешено скачущие по строчкам.

Глаза остановились, потом ушли куда-то в даль далёкую над краем газеты. Он издал звук не звук, рык не рык…

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы, — потом добавил сквозь стиснутые, пожелтевшие от жевательного табака зубы, — Додсон и Додсон.

Боб Тилбот двинулся дальше.

***
Двести лет тому назад, буйные в те давние времена испанцы, а ныне слегка поостывшие, слегка угомонившиеся, ибо их пыл укротили новые буйные — те, что пришли со старыми мушкетами и новыми амбициями, — открыли у побережья Тихого Океана этот узкий пролив, зажатый между скалами, будто самим Богом предназначенный стать вратами в новые земли.

Назвали пролив красиво — Золотые Ворота. Местечко же на берегу, где первые поселенцы построили миссию из белого камня, назвали в честь Святого Франциска, хоть сам святой вряд ли ступал на эту землю, пахнущую солёным ветром и чабрецом.

14 июня 1846 года произошло эпохальное для этих мест событие. На международном Базельском конгрессе в Швейцарии, где дипломаты в напудренных париках спорили до хрипоты над картами, была провозглашена нейтральная территория — штат Калифорния.

Государство-не-государство, страна-не-страна, республика-не-республика, в которой государственные функции исполняли торговые кампании: американская, русская, испанская, французская, английская, немецкая и так далее — все, у кого хватало золота на взятки и смелости на авантюры.

За модель были взяты уже известные к тому времени примеры британских и голландских Ост- и Вест-Индских кампаний, чьи корабли бороздили океаны в погоне за прибылью. Противоречия и юридические коллизии разрешались многочисленными двухсторонними, трёхсторонними, многосторонними договорами, в которых ломали головы в третейских судах и юристы, и черти, и даже ангелы, если бы те спустились с небес.

Но вернёмся к изначальным испанцам.

Знали ли испанцы двести лет тому назад, что название будет пророческим? Вряд ли!

Однако, следует уточнить — какое из двух названий оказалось пророческим.

Конечно, первое.

Святости на этой земле, ни тогда — двести лет назад, ни в текущем настоящем, если кто-то отчаянный решился бы искать её в этих краях, то нашёл бы такой совсем мало — разве что в потрёпанных молитвенниках старых монахов да в потускневших фресках полуразрушенных миссий.

Нашли в Калифорнийских предгорьях вовсе иное. Этим иным стало — золото! Золото! Золото!

И святости в людях, если таковая ещё оставалась, стало значительно меньше. Нечего и говорить о святости деловым людям, если в Калифорнии золото! Особенно тем, у кого в глазах загорался тот самый блеск — холодный, ненасытный, бесовской.

А деловые те люди не заставили себя ждать. Началась золотая лихорадка. Для кого-то эти ворота и вправду стали золотыми — но лишь для горстки счастливчиков, а для остальных — позолоченной ловушкой.

Как только весть разнеслась попутными для неё ветрами на все четыре стороны. А для такой вести все ветра на всех широтах и меридианах станут попутными. Золото! Оно манило, как маяк во тьме всем, большинству принося лишь пот, кровь и пустые карманы.

Потянулись к здешним краям, казалось, со всего света, накатывая в порт мутными потоками: искатели-старатели всех мастей и те, что вовсе без масти — оборванные, голодные, но с горящими глазами; «торговцы-всем-что-захочешь» — эти будут первыми там, где зазвенела монета, и последними, кто уйдёт; за ними потянулись романтики и авантюристы, мечтавшие о славе, но получившие лишь синяки да долги; «оптимисты-сделай-себя-сам», верившие в свою звезду, пока не натыкались на нож в тёмном переулке; искатели приключений и «горе-искатели-на-свою-задницу», чьи кости теперь белели где-то под палящим солнцем.

Бог весть, кто ещё в довесок, коих можно назвать без лишней церемонии — просто всякий человеческий сброд. Назвать и оказаться правым на их счет, ибо среди последних не мало: дошедших до ручки попрошаек, шаркающих по пыльным улицам в поисках корки хлеба; шлюх, чьи наряды когда-то были шелковыми, а теперь походили на тряпьё; карточных шулеров с вечно потными ладонями; воров и бандитов, для которых жизнь человека стоила дешевле бутылки виски; душегубов таких, что не приведи Господь.

С богоискателями-пилигримами со времени начала лихорадки стало туго. Богоискатели в порт Сан-Франциско не пребывали теперь вовсе — их заменили те, кто искал не Бога, а удачу, и находил лишь разочарование.

От Франциска осталось одно имя. А дух его, если и витал тут, то испарился, как и не было его ни в лагуне, где чайки кричали над волнами, ни в прериях предгорья, где ветер гнал перекати-поле, ни в самих горах, ни на склонах, ни в ущельях, ни на перевалах.

Нет, не найдешь ты его — духа святого.

Прокатись хоть до самой конечной станции Касса-Флоренс по новой железной дороге, миновав по пути: и Форт Росс, и факторию «Русской железорудной кампании», а после и Нью-Гринсборо, там пересядь в дилижанс «Пинкертона», запряжённый восьмёркой гнедых, да скачи хоть до самого восточного побережья в столицу Американских Штатов Вашингтон.

Нет, нет, нигде не найдёшь.

Порт задыхался. Он не был изначально рассчитан на такое нашествие. Вынужденная начавшаяся реконструкция-расширение портовой структуры не прибавляла порядка, а усугубляла толчею и хаос. Груды ящиков, бочки с вином, тюки с хлопком и прочее — всё это громоздилось вдоль причалов, мешая движению.

На рейде порой ждало по несколько кораблей, чтобы занять место у пирса. Лихорадка.

Этот жаркий летний день в порту был таким же, как многие — суета, суматоха, кавардак, дым коромыслом — наиболее точные описания.

***

По деревянным мосткам тротуара гулко стучали подкованные каблуки, звенели армейские кавалерийские шпоры.

Улица вывела Боба сначала к железнодорожным путям, вдоль которых он дошёл до вокзала за какую-нибудь четверть часа с небольшим.

Проходя мимо фасада вокзала, выполненного в стиле неоклассицизма с элементами нарышкинского барокко, Боб не слышал радостного восклицания, прозвучавшего в зале первого класса.

***

— Князь! Илья Ильич! Ты ли это? Голубчик мой! Вот так встреча! — услышал у себя за спиной молодой человек лет двадцати пяти.

Молодой человек был одет в приталенный дорожный костюм из лёгкого серого твида, укреплённый на локтях вставками. В укороченные спортивные сапоги фирмы «Цеппелин-Эдвардс» тонкого нубука на длинной шнуровке заправлены брюки, а на носу — очки стиля «велосипед».

Он обернулся и увидел перед собой бакенбарды а-ля Франц Иосиф — широкие, с усами и гладко выбритый подбородок.

— Батюшки мои! — изумился молодой человек. — Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?

Троекратно по-русски облобызались.

— Сколько зим, сколько лет! Лицей!

— Да!

— Царское село!

— Да!

— Пунш по ночам и старая плешивая бестия Никифор. Помнишь? — бакенбарды Франца Иосифа сделали шаг назад, расставили в стороны руки, как будто держали в них два арбуза, и изобразили смешную походку.

Оба рассмеялись.

— А флигель-адъютант Ростопчин! Всегда пьяный, как швед. Помнишь ли, душа моя, Илья Ильич, флигель-адъютанта? С аксельбантами. Важный! Павлин!

«Франц Иосиф» изобразил жестами и пьяного Ростопчина, и его золотые аксельбанты, и эполеты заодно.

— Всё помню, Миша, друг, всё помню.

— Я, брат, знал, я, брат, вот знал, что встретимся тут. Я так и сказал себе — а вот встретимся с Ильёй непременно. Мне говорили про тебя. Да, мне говорили. Говорили, ты в Форт-Росс. А ты тут. Так ты служишь? Как ты здесь? Я по совместительству с военным министерством. Служил было столоначальником. Станислава имею. Да вышел в отставку. Пустое всё — не моё. Теперь во «Втором Российском страховом от огня обществе» состою товарищем председателя правления. Наш девиз — от огня возрождаюсь! Слышал такой?

— Нет, Миша, не доводилось, не слышал такого, — Илья Ильич пожал плечами, улыбаясь.

— Так что ты думаешь! Тут делегация к Воронцову, к наместнику, из министерства. Быстро сюда и обратно. Говорят, нашли какую-то особую глину. Я, брат, в этом ни в зуб ногой. Что-то по химической части. Большой проект! Какие-то материалы. Что-то для каких-то летательных аппаратов, говорят. Говорят, что тяжелее воздуха. В общем, что-то совсем спиритическое. Представь — летательные и тяжелее воздуха! Ну, да я, брат, ни в зуб ногой. А Воронцов, как никак, не то что бы седьмая вода на киселе, но двоюродный мне дядька. Ну, ты знаешь.

— Я знаю, Миша, я знаю.

— Вот взяли меня, как саквояж. Выгорит там что или нет у них — Бог ведает, а интерес свой имею. Шахер-махер, ну ты понимаешь. А дядька-то меня и не любил никогда, — бакенбарды перешли на заговорщицкий шёпот и приблизились к Илье Ильичу вплотную, — только это тет-а-тет, между нами, сам понимаешь. Ха-ха! Ах, всё пустое! Ты-то как сам? Рассказывай, душа моя, Илья Ильич! Что, тут у вас — бурлит она, шумит она, русская Калифорния? Аж у нас там слыхать. Ну, как ты? Рассказывай. Да ты посмотри, каков ты стал! Что, женат?

Лицо Ильи Ильича омрачила пробежавшая тень.

— Ты знаешь, Миша — мне по моему состоянию жениться не стоит.

— Ах! — друг детства сконфузился от произошедшей неловкости. — Что, не отпускает тебя лихоманка?

Илья Ильич отрицательно покачал головой.

— А что доктора?

Илья Ильич пожал неопределённо плечами. Видя, что старый приятель от случившегося конфуза не может подобрать слов, взял разговор в свои руки:

— Последний приступ был два года назад. Насилу выкарабкался. Пока Господь милует.

— Ну, так что же… ну, так что же… — не мог ещё подобрать правильных слов друг детства, ища выхода из всей этой внезапной неловкости.

— Миша! — Илья Ильич дружески потряс товарища за плечи. — Как я рад, как же я рад нашей с тобой встрече! А помнишь, как мы Никифору в рукомойник хну добавили?

— Аха-ха-ха!!! — рассмеялись вернувшиеся жизнерадостные бакенбарды Франца Иосифа и показали ещё раз Никифора, но уже с крашенными хной волосами.

***

Когда «Франц Иосиф» сел в пролётку, поданную к главному входу железнодорожного вокзала, к тому самому лихачу в красной вышитой рубахе, встречавший его, сидевший рядом на кожаном стёганном сидении щеголь с накрученными усами кончиками вверх сказал:

— Трогай, любезный! — когда пролётка тронулась, спросил: — А кто сей? Кто это был с тобой, душа моя?

— Лицейский друг, князь Шишкин.

— Князь?!

— Князь. Илья Ильич — большого драгоценного сердца человек.

— Князь?! И что он?

— Да, как-то не договорили. Как-то так всё мельком, на ходу…

— Нет, правда, князь? Это не из тех ли Шишкиных, что при Мономахе и Иване Калите?

— Из тех самых. Натурально.

— Подумать только! И холост?

— Да.

— И здесь?

— Да, здесь.

— И давно?

— Точно не скажу. Года четыре.

— Погоди-ка, погоди-ка. Послушай, послушай, послушай-ка, душа моя — у меня же тут тётка из Беклемишевых — по отцовской. У неё две дочки на выданье. Так может, представить князя, коль холост?

— Он болен.

— Как так? А что такое?

— Вроде падучей. Приступы жуткие. Случаются Бог весть по какой причине.

— Ай-яй-яй-яй! И что же?

— Доктора говорят, что каждый может статься для него последним.

— Ай-яй-яй-яй! Да-с-с-с… ай-яй-яй-яй… Карамбольное какое положение-то, — «усы кверху» покачал с досады головой. — Ай-яй-яй-яй…

С полминуты под стук копыт оба помолчали.

— Ай, пошла, пошла, залётная! — разрядил молчание лихач и присвистнул.

Белая в яблоках лошадь орловской породы прибавила хода.

— А знаешь, душа моя, какого тунца подавали у Беклемишевых на день ангела тётки? Во! Пальчики оближешь, а как всё просто, как всё гениально! Чинёная гречневой кашей, просто с огурцами и зеленью. И всё! И всё! Пальчики, пальчики оближешь, душа моя.

И «усы кверху» показал руками так, чтоб было ясно, что размаха его рук не хватает — такой вот огромной была та рыбина на день ангела тётки.

Бакенбарды Франца Иосифа на это в задумчивости проговорили, как бы самому себе:

— Большого, большого…

— Огромного, душа моя, просто огромного!

— Большого, золотого сердца человек, князь.

— Да-с… ай-яй-яй… — и «усы кверху» опять покачал с досады головой.

.