Назад в СССР

Пролог

"Мы были поколением с ключом на шее", — так часто говорила мне мама, когда я, родившийся в 21 веке, спрашивал её про детство. И в её голосе не было ни капли сожаления, только светлая, чуть-чуть грустная улыбка.

Она рассказывала, что этот ключ, болтавшийся на грубой верёвочке, был их паспортом в мир безграничной свободы. Он открывал не только тяжёлую дверь подъезда, обитую коричневым дерматином, но и целый день, который принадлежал только тебе и твоим друзьям. День, который нужно было чем-то заполнить, и эта необходимость рождала самые невероятные выдумки.

"Понимаешь, — говорила она, — у нас не было интернета, чтобы убить время. Время нужно было прожить".

И они его проживали. Они строили штабы в сырых подвалах, где пахло кошками и старыми газетами. Устраивали сражения на стройках, рискуя нарваться на сторожа дядь Васю. Запускали в мутные воды пруда кораблики из сосновой коры. Их мир был осязаем до последней занозы в пальце и до последней сбитой коленки, которую потом щедро мазали жгучей зелёнкой.

Это был мир, где главным сокровищем мог стать красивый фантик от конфеты, а высшей доблестью — умение свистеть "соловьём-разбойником", заложив четыре пальца в рот. Мир, где самой надёжной социальной сетью были голоса мам, доносившиеся с балконов: "Ле-е-на-а! Обеда-а-ать!".

И в этом мире, в самом начале одного длинного, знойного лета 1970 года, жили двое тринадцатилетних пионеров. Они носили одинаковые красные галстуки, жили в одном сером панельном доме и ходили в одну школу. Но их вселенные, как далёкие планеты, вращались по совершенно разным орбитам, лишь изредка пересекаясь в общем пространстве двора. И никто из них, конечно, не догадывался, что именно это лето прочертит между их орбитами новую, общую траекторию, ведущую прямо к звёздам.

Глава 1: Пионеры двух миров

Первый день июня обрушился на город теплом и беззаботностью. Школа кончилась. Впереди были три месяца свободы, густые, как бабушкин кисель, и бесконечные, как дорога до пионерского лагеря.

Лена Орлова чувствовала это каждой клеточкой. Для неё свобода не означала безделье. Наоборот, это было время для настоящих дел! Как председатель совета отряда 7 «А» класса, она уже составила в своей общей тетради план на всё лето. Сбор макулатуры, помощь ветеранам, подготовка к осеннему смотру строя и песни… дел было невпроворот.

Она стояла посреди двора, подбоченившись, и её звонкий, уверенный голос разносился над песочницей и скрипучими качелями.

— Так, ребята, слушай мою команду! Мальчишки — собираем старые газеты и журналы. Задача — обойти все квартиры с первого по пятый подъезд. Девчонки — рисуем плакат «Сдадим макулатуру — спасём дерево!». Краски у меня!

Её алый галстук, идеально выглаженный, казалось, горел на солнце ярче обычного. Вокруг неё тут же сбилась стайка ребят помладше, готовых выполнять приказы своего командира. Лена была прирождённым лидером. Она искренне верила в то, что они делают, и эта вера заряжала всех вокруг. Почти всех.

Из третьего подъезда вышел Миша Громов. Он тоже был пионером из 7 «А», но его галстук, скорее всего, лежал где-нибудь в ящике стола, скомканный и забытый до первого сентября. В руках он держал авоську с парой пустых молочных бутылок. Ему нужно было в магазин.

Он прошёл мимо кипящей деятельности, стараясь быть как можно незаметнее. Он не любил эту суету. Все эти сборы, планы, громкие лозунги казались ему чем-то искусственным, игрой, в которую все вокруг почему-то решили играть по-настоящему. Его настоящий мир был там, наверху, в его комнате. Мир, состоящий из старых радиоламп, катушек медной проволоки и схем из журнала «Радио», которые он понимал лучше, чем параграфы из учебника по истории.

Лена заметила его. Её взгляд, всегда ищущий «пассивные элементы», тут же выцепил его сутулую фигуру.

— Громов! — окликнула она. Голос у неё был такой, что даже вороны на ближайшей берёзе перестали каркать. — А ты почему не с нами? Отрядное дело касается каждого!

Миша вздрогнул и медленно обернулся. Он посмотрел на Лену, на её горящие праведным гневом глаза, на её свиту из восторженных октябрят.

— Я в магазин, — буркнул он, приподняв авоську как доказательство.

— В магазин — это хорошо. Это помощь родителям. Но пионерский долг — это тоже важно, — отчеканила Лена, повторяя фразу, которую они недавно слышали на сборе дружины. — Вернёшься — и сразу к нам. Будешь ящики таскать. Понял?

Миша ничего не ответил. Просто неопределённо кивнул, развернулся и пошёл в сторону дороги. Он не собирался таскать ящики. У него был свой план на сегодня. На толкучке на другом конце города один старик обещал ему продать редкий переменный конденсатор от трофейного немецкого приёмника. Эта маленькая деталька была для него важнее всех плакатов и всей макулатуры в мире.

Лена проводила его осуждающим взглядом. «Безнадёжный», — подумала она и снова повернулась к своему отряду.

А Миша шёл и думал о ней. «Командирша». Он не понимал, как можно быть такой… правильной. Такой громкой. Такой уверенной в том, что все должны жить по её расписанию.

Они жили в одном дворе, учились в одном классе, но были словно с разных планет. Планеты их ещё не пересеклись. Для этого нужен был особый сигнал. Сигнал, который пока что тихо зрел в Мишиной голове, обретая форму из проводов, плат и одной большой мечты — услышать то, что слышать было не положено.

Глава 2: Территория тишины

Дорога на дачу была для Миши как переход в другое измерение. Сначала — гулкий, пахнущий металлом и мазутом вокзал, потом — медитативное покачивание электрички, уносящей прочь от городского шума. Он сидел у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрел, как серые многоэтажки уступают место деревянным домикам, а асфальт — бескрайнему зелёному морю. В кармане приятно тяжелил главный трофей — маленький серебристый конденсатор. Билет в мир больших радиоволн.

Их дачный посёлок «Радуга-2» был миром в себе. Скрипучая калитка, дорожка, заросшая подорожником, и старый дом, обшитый тёмной от времени вагонкой, который смотрел на мир резными наличниками, как старик из-под насупленных бровей.

— Приехал, инженер? — встретил его на крыльце дед, не отрываясь от починки старого керогаза.

— Приехал, — улыбнулся Миша, вдыхая знакомый с детства воздух, сотканный из запахов дыма, сосновой смолы и влажной земли.

Его убежищем был чердак. Здесь, под покатой крышей, пахло пылью, сушёной мятой и старыми книгами. Никто не лез на его территорию. Это было место абсолютной тишины, где можно было думать. Разложив свои инструменты и платы, Миша несколько часов колдовал над приёмником, и сложная схема потихоньку оживала под его пальцами.

Но даже самое любимое дело утомляет. Спина затекла, глаза устали от мелких деталей, а в голове слегка гудело от запаха канифоли. Миша решил сделать перерыв. Он спустился с чердака, взял в сенях старую удочку, банку с червями, которых накопал ещё дед, и пошёл к речке.

Тропинка к реке вилась через небольшую рощицу. Солнечные пятна плясали на земле, пели птицы, и от этого простора и тишины на душе становилось легко. Речка здесь была неширокая, с пологим песчаным берегом и тёмными омутами у заросшего ивняком противоположного края. Идеальное место, чтобы посидеть, глядя на поплавок, и ни о чём не думать.

Он уже собрался закинуть удочку, как вдруг услышал плеск воды и смех. Немного ниже по течению, на песчаной косе, кто-то купался. Миша пригляделся. Лена Орлова.

Конечно, он знал, что её бабушка живёт на соседней улице. Они и раньше виделись на даче — издалека, у колонки с водой или в сельском магазине. Но это были мимолётные встречи, кивок головы, не больше. Здесь она не была «командиршей», а он не был «пассивным элементом». Здесь они были просто дачниками.

Она стояла по пояс в воде, запрокинув голову и подставив лицо солнцу. Её волосы, мокрые и тёмные, прилипли к плечам. Она была в простом купальнике, без всяких пионерских атрибутов, и казалась… обычной. Просто девчонкой, которая радуется лету и прохладной воде.

Она заметила его и на миг замерла. Миша почувствовал неловкость. Хотелось развернуться и уйти, но это было бы глупо. Он просто кивнул.

— Привет, — неожиданно звонко крикнула она, махнув ему рукой. Её голос, не приказной, а весёлый, отразился от воды. — Клюёт?

— Ещё не пробовал, — ответил Миша, удивляясь собственному спокойствию.

— А ты попробуй вон там, у коряги, — посоветовала она, показав на старое затопленное дерево. — Там вчера мой дедушка трёх лещей вытащил.

Она вышла из воды, отжимая волосы, и села на песок. Миша, послушавшись её совета, подошёл к коряге и закинул леску. Поплавок качнулся на воде и замер.

Они молчали. Тишину нарушали только стрекот кузнечиков и редкие всплески рыбы. Это молчание не было неловким, как в городе. Оно было… естественным. Дачным.

— А ты всегда такой молчаливый? — спросила Лена через некоторое время. Она обхватила колени руками и смотрела на него.

— Я думаю, — просто ответил Миша.

— И о чём ты думаешь, если не секрет? О пионерском долге? — в её голосе проскользнула лёгкая ирония, но без городской язвительности.

Миша усмехнулся.

— Нет. Я думаю о том, что если замкнуть контур гетеродина на анод смесительной лампы, то можно повысить чувствительность на коротких волнах.

Лена нахмурилась, пытаясь понять этот набор слов. Потом рассмеялась — звонко и искренне.

— Ничего не поняла. Но звучит очень умно.

В этот момент поплавок резко дёрнулся и пошёл под воду. Миша подсёк. Удилище согнулось в дугу. Через минуту на песке уже бился серебристый, упитанный подлещик.

— А я говорила! — с неподдельным восторгом воскликнула Лена.

Она подошла ближе, чтобы посмотреть на улов. Они стояли совсем рядом, и Миша впервые почувствовал запах её волос — не школьных духов, а речной воды и солнца. И в этот момент он понял, что его территория тишины стала немного другой. Уже не такой одинокой.

Глава 3: Запретный плод

Тот день на речке что-то изменил. Когда они встречались во дворе, Лена всё так же командовала своей пионерской гвардией, а Миша всё так же старался прошмыгнуть мимо незамеченным. Но теперь в их коротких взглядах появилось что-то новое — тень общего секрета, воспоминание о той дачной тишине.

Следующие выходные на даче начались как обычно. Миша с утра засел на чердаке, но работа не шла. Мысли то и дело возвращались к речке, к её смеху, к запаху солнца в её волосах. В конце концов, он отложил паяльник и спустился вниз.

Лену он нашёл у калитки её участка. Она сидела на перевёрнутом ведре и с мрачным видом лущила молодой горох в эмалированную миску.

— Опять трудовая повинность? — спросил Миша, стараясь, чтобы это прозвучало не язвительно, а сочувствующе.

Она подняла на него глаза. В них не было ни капли командирского огня.

— Бабушка сказала, пока всю грядку не оберу, гулять не пустит, — вздохнула она. — А там ребята в «штаб» зовут, на большом дубе… Скукота.

Миша присел рядом на корточки.

— Хочешь настоящего приключения? — спросил он шёпотом.

Лена недоверчиво посмотрела на него. «Приключение» от тихони Громова? Это было что-то новенькое.

— Какого ещё приключения?

— Яблоки, — так же таинственно ответил Миша. — У Захара Матвеича. Белый налив уже созрел.

Ленины глаза загорелись. Захар Матвеич, отставной военный, был дачной легендой. Его участок, обнесённый высоким забором, был образцово-показательным. А его яблоня сорта «Белый налив» славилась на весь посёлок. Яблоки были крупные, почти прозрачные на солнце и немыслимо сладкие. Но сам Захар Матвеич был строг, как устав караульной службы, и по слухам, спал с солью в ружье, чтобы отгонять воробьёв и юных разбойников. Совершить набег на его сад считалось высшим пилотажем.

— Ты с ума сошёл? — прошептала Лена, но в её голосе звучал не страх, а азарт. — Он же нас поймает!

— Не поймает. Я план разработал, — серьёзно сказал Миша. — Операция «Яблочный спас». Нужна только твоя помощь. Ты умеешь отвлекать.

План Миши был прост и гениален, как всё, что он придумывал. Лена, как самая смелая и общительная, должна была подойти к калитке Захара Матвеича и заговорить с ним под каким-нибудь благовидным предлогом. Например, спросить, не видел ли он их сбежавшего кота Ваську. А пока грозный сторож будет отвлечён на парадном входе, Миша должен был пролезть через дыру в заборе с тыльной стороны, быстро набрать яблок в свою футболку и скрыться.

— Идёт! — решительно сказала Лена, вскакивая. Горох был моментально забыт.

Они встретились через десять минут у поворота на улицу Захара Матвеича. Сердца колотились так, будто они шли не за яблоками, а брать Зимний дворец.

— Давай, действуй, — прошептал Миша, и Лена, набрав в грудь побольше воздуха, смело зашагала к калитке.

Миша метнулся за угол, проскользнул вдоль забора и нырнул в густые заросли крапивы, где, как он и помнил, была лазейка. Он слышал, как Лена своим звонким голосом защебетала: «Здравствуйте, Захар Матвеич! Вы нашего Ваську не видели? Рыжий такой, с белым пятнышком…»

Протиснувшись сквозь дыру, Миша оказался в раю. Воздух был пропитан сладким яблочным духом. Та самая яблоня стояла в центре участка, её ветви гнулись под тяжестью почти прозрачных, светящихся изнутри плодов. Он на цыпочках подкрался к дереву, сорвал одно яблоко, потом второе, третье, запихивая их за пазуху. Яблоки были прохладные и гладкие на ощупь.

Вдруг с той стороны дома раздался грозный лай. А затем и крик Захара Матвеича: «Ах вы, шпана!».

План провалился. Миша рванул обратно к забору, роняя драгоценную добычу. Он уже почти пролез в дыру, когда почувствовал, что штанина за что-то зацепилась. Он дёрнулся, раздался треск рвущейся ткани, но он был на свободе.

Он выскочил на дорогу и увидел Лену, которая неслась ему навстречу.

— Бежим! — крикнула она, смеясь и задыхаясь одновременно.

Они неслись по дачным улочкам, не разбирая дороги, подгоняемые стуком собственных сердец и адреналином. Они остановились только у реки, в зарослях ивняка. Упали на траву, тяжело дыша и не в силах перестать смеяться.

— Поймал? — выдохнул Миша.

— Нет! Его пёс, Пират, чуть за пятку не укусил! — хохотала Лена. — А ты?

Миша с сожалением похлопал по своей футболке.

— Всё растерял. Осталось только одно.

Он достал из-за пазухи единственное уцелевшее яблоко. Оно было немного помято, но всё ещё прекрасно. Он разломил его пополам. Хруст был оглушительным в наступившей тишине. Одну половину он протянул Лене.

Они сидели на траве и ели это яблоко. Оно было невероятно сочным, сладким, с лёгкой кислинкой. Вкуснее этого яблока они не ели ничего в своей жизни. Потому что это был вкус не просто яблока. Это был вкус общего приключения, общего провала и общей маленькой победы.

Миша посмотрел на свои штаны. Одна штанина была порвана от колена почти до самого низа.

— Попадет мне от мамы, — вздохнул он.

Лена посмотрела на него, потом на его штаны. Её смех стих.

— Ничего, — сказала она неожиданно серьёзно. — Приходи завтра ко мне. У моей бабушки есть швейная машинка «Зингер». Зашьём так, что никто и не заметит. Я умею.

И в этот момент Миша понял, что они больше не «командирша» и «тихоня». Они были сообщниками. И это было куда важнее, чем все пионерские звания и радиосхемы на свете.

Глава 4: Обед на веранде

На следующее утро Миша, пряча от маминых глаз порванную штанину, прокрался к Лениной калитке. Он чувствовал себя неловко, как будто шёл не зашивать штаны, а на какой-то важный экзамен.

Лена ждала его на крыльце.

— Давай сюда, горе-разбойник, — шепнула она, хитро улыбаясь, и повела его в дом.

Дом у них был не такой, как у Миши. Более основательный, с большой застеклённой верандой, которая служила и кухней, и столовой. В воздухе витал густой аромат укропа и чего-то печёного. В углу веранды, накрытая кружевной салфеткой, стояла та самая швейная машинка «Зингер» — чёрная, с золотым орнаментом, настоящая семейная реликвия.

Ленина бабушка, маленькая сухонькая старушка в цветастом переднике, окинула Мишу строгим, но добрым взглядом.

— Опять по заборам лазили? Эх, молодёжь… Ну, давай свою прореху, штопать будем.

Пока Лена, сосредоточенно закусив губу, орудовала машинкой, которая стрекотала, как большой кузнечик, Миша сидел на старой венской табуретке и осматривался. Веранда была залита солнцем. На подоконнике в стеклянных банках стояли пучки петрушки и зелёного лука. На большом деревянном столе, покрытом клеёнкой в синюю клетку, уже дымилась в эмалированной кастрюле молодая картошка, посыпанная свежим укропом. Рядом на тарелке громоздились малосольные огурцы — пупырчатые, хрустящие на вид, пахнущие чесноком и смородиновым листом.

— Так, готово! — торжественно объявила Лена, отрезая нитку. — Шов, конечно, видно, если приглядеться. Но это будет твой боевой шрам.

Миша с благодарностью взял штаны. Шов был ровный и аккуратный.

— А теперь — обедать! — скомандовала Ленина бабушка. — Не отпущу же я гостя голодным. Лена, ставь тарелки.

Обед на даче — это было нечто особенное. Никаких супов и вторых блюд по расписанию. На стол ставилось всё, что дал огород. Та самая дымящаяся картошка, которую они поливали пахучим подсолнечным маслом. Хрустящие огурцы. Крупно нарезанные помидоры, сахарные на изломе. И главное — большая миска с окрошкой на холодном домашнем квасе. Квас был ядрёный, шибал в нос, и от него сразу становилось прохладно, несмотря на полуденный зной.

Они сидели за одним столом: Миша, Лена и её бабушка. Ели, обмакивая краюху чёрного хлеба в масло, оставшееся от картошки. Разговаривали о пустяках: о том, что колорадского жука в этом году развелось видимо-невидимо, и о том, что вечером по телевизору будут показывать «Кабачок 13 стульев».

Миша чувствовал себя удивительно легко. Не было той скованности, что в городе. Он даже рассказал Лениной бабушке, как правильно сделать антенну для телевизора, чтобы лучше ловил вторую программу, чем заслужил её полное одобрение.

Лена тоже была другой. Она не командовала, а подкладывала ему в тарелку самый большой огурец, смеялась над шутками бабушки и рассказывала, как вчера пыталась научить кота Ваську приносить палочку.

После обеда бабушка ушла отдыхать в свою комнату, а они остались на веранде. Лена достала с полки старый, потрёпанный том Дюма и принялась читать, а Миша просто сидел рядом, смотрел в окно на яблони и слушал, как жужжат над цветами пчёлы.

В этой простой, незамысловатой картине было столько покоя и уюта, сколько он не чувствовал, кажется, никогда в жизни. Он думал о том, что его дачная «территория тишины» и Ленина «территория жизни» вдруг пересеклись и слились в одну. И эта новая, общая территория ему нравилась гораздо больше. Ему даже не хотелось на свой чердак, к паяльнику и схемам.

— О чём думаешь? — спросила Лена, оторвавшись от книги.

— О том, что у вас окрошка вкусная, — улыбнулся Миша. — И квас.

Она посмотрела на него, и в её глазах он снова увидел то самое выражение, что и на речке — тёплое и немного лукавое.

— Приходи завтра, — сказала она. — Бабушка ещё сделает.

И Миша знал, что придёт. Не из-за окрошки. А просто потому, что здесь, на этой залитой солнцем веранде, ему было по-настоящему хорошо.

Глава 5: Звёзды над головой

Дачные дни текли лениво и плавно, как речная вода. Мишин паяльник почти всё время лежал без дела на чердаке. Теперь у него появилось занятие поинтереснее: исследовать окрестности вместе с Леной. Они облазили все заброшенные сады, нашли старый полуразрушенный блиндаж, оставшийся с войны, и построили плот из трёх брёвен, который, правда, затонул через пять минут после спуска на воду, вызвав у них приступ неудержимого хохота.

В один из таких дней, ближе к вечеру, они лежали на лугу за околицей. День был жаркий, и трава, нагретая солнцем, пахла мёдом и ромашкой. Они молчали, глядя в бездонное синее небо, по которому лениво плыли редкие облака, похожие то на сказочных животных, то на горы сахарной ваты.

— Смотри, — сказала Лена, ткнув пальцем в небо. — Вон то облако похоже на большого белого слона. Видишь, хобот, уши…

— А вон то — на мой паяльник, — усмехнулся Миша.

— У тебя всё на паяльник похоже, — беззлобно проворчала она. — Мечтать разучился, инженер.

— Почему же? Я мечтаю.

— И о чём же? О новом транзисторе?

— Нет. О том, чтобы полететь. Туда, — он неопределённо махнул рукой в сторону неба. — По-настоящему. На ракете. Увидеть, какая Земля на самом деле.

Лена повернула к нему голову и посмотрела на него с удивлением. Она привыкла к его земным, техническим разговорам, а тут — космос.

— Ты серьёзно? Хочешь стать космонавтом?

— Не знаю. Может быть. Просто интересно, что там. За облаками.

Они снова замолчали. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные, акварельные тона — розовые, оранжевые, лиловые. Воздух становился прохладнее, запахи трав — острее. Незаметно для себя они проговорили до тех пор, пока на бархатном, потемневшем небе не начали проступать первые, самые яркие звёзды.

— Пора домой, — сказала Лена, но не сдвинулась с места.

— Подожди, — попросил Миша. — Самое интересное только начинается.

И правда, небо оживало. С каждой минутой звёзд становилось всё больше и больше. Они были повсюду — яркие и тусклые, близкие и далёкие, мерцающие таинственным холодным светом. Млечный Путь, как просыпанная кем-то мука, пересёк небосвод туманной полосой.

— Красиво, — прошептала Лена.

— Это не просто красиво. Это карта, — так же шёпотом ответил Миша. Его голос изменился, в нём появились те же увлечённые нотки, что и когда он говорил о радиосхемах. — Вон, видишь, три звезды в ряд? Это Пояс Ориона. А над ним — яркая, это Бетельгейзе. А вон тот ковш все знают — это Большая Медведица. А если от двух крайних звёзд ковша провести линию вверх, упрёшься в Полярную звезду. Вон она, не самая яркая, но самая главная.

Он говорил, а Лена слушала, затаив дыхание. Он показывал ей созвездия, рассказывал про красных гигантов и белых карликов, про туманности, где рождаются новые звёзды, и про чёрные дыры, где время останавливается. Космос в его рассказе переставал быть просто россыпью огоньков на небе. Он становился живым, огромным, полным тайн и чудес. Мир её пионерских планов и школьных пятёрок казался таким маленьким и простым по сравнению с этой бесконечностью.

Они лежали на траве совсем близко друг к другу. В какой-то момент, показывая на созвездие Кассиопеи, Миша случайно коснулся её руки. Лена вздрогнула, но руку не отняла. Их пальцы переплелись. Её ладонь была тёплой, а его — прохладной. Они лежали так, держась за руки, и смотрели на звёзды.

Мир сузился до этого клочка земли, до запаха травы и до тепла её руки в его руке.

Вдруг по небу, оставив яркий росчерк, пронеслась падающая звезда.

— Загадывай желание! — выдохнула Лена.

Они оба зажмурились на секунду.

— Загадал? — спросила она шёпотом, когда открыла глаза.

— Угу, — кивнул Миша.

— А что?

— Нельзя говорить, не сбудется.

Он не сказал ей, что загадал, чтобы это лето никогда не кончалось. Чтобы они вот так же лежали на траве, держались за руки и смотрели на звёзды.

А Лена не сказала ему, что загадала то же самое.

Глава 6: Волшебный луч

После той ночи под звёздами что-то неуловимо изменилось. Они всё ещё были просто Мишей и Леной, дачными соседями, но между ними протянулась тонкая, невидимая нить. Теперь, когда они встречались, их взгляды задерживались друг на друге на долю секунды дольше, а случайные прикосновения рук вызывали лёгкий трепет.

Однажды вечером дачный посёлок накрыл настоящий тропический ливень. Он начался внезапно: небо потемнело, ветер зашумел в верхушках сосен, и на землю обрушились косые, плотные струи воды. Грохотал гром, сверкали молнии, и на улицу было не высунуть и носа.

Миша сидел на веранде и слушал, как дождь барабанит по железной крыше. Было уютно и немного тоскливо. Все планы на вечер смыло водой. Вдруг калитка скрипнула, и, прикрываясь старым клеёнчатым плащом, во двор вбежала Лена.

— Привет! — крикнула она, отряхиваясь на крыльце, как воробей. — У нас свет отключили. И у вас, наверное, тоже? Скукота!

Действительно, лампочка на веранде мигнула и погасла. Весь посёлок погрузился в полумрак, освещаемый лишь вспышками молний.

— Не совсем, — хитро улыбнулся Миша. — У меня есть кое-что получше электричества. Идём.

Он повёл её в самую большую комнату в доме. Там, на столе, уже стоял он — предмет его особой гордости. Металлический, оливкового цвета, похожий на маленький танк с объективом. Фильмоскоп. А рядом лежала заветная картонная коробка с круглыми баночками, в которых хранились плёнки.

В 1970 году диафильмы были чудом. Это был личный кинотеатр, доступный каждому. Волшебство, которое можно было сотворить своими руками.

— Ух ты! Настоящий! — с восторгом выдохнула Лена. У них дома тоже был фильмоскоп, но старенький, пластмассовый. А этот был серьёзным аппаратом.

— Дедовский. Ещё с трофейной оптикой, — с гордостью пояснил Миша.

Он быстро натянул на стену старую простыню. Комната погрузилась в таинственный полумрак. Миша зажёг керосиновую лампу, но поставил её подальше, чтобы не мешала.

— Что будем смотреть? Есть «Маугли», «Волшебник Изумрудного города», «Старик Хоттабыч», «Тайна двух океанов»

— Давай «Тайну двух океанов»! — попросила Лена. Это был один из самых захватывающих диафильмов, про приключения советской подводной лодки «Пионер».

Миша щёлкнул тумблером, и фильмоскоп загудел. В темноте возник яркий луч света, в котором закружились пылинки. Он вставил плёнку, покрутил колёсико фокусировки, и на белой простыне появилось изображение: заставка с названием фильма.

Они уселись на пол, на старый ковёр, придвинувшись поближе друг к другу. Миша начал читать текст под картинками. Его голос, обычно тихий, в гулкой тишине комнаты звучал по-новому — уверенно и выразительно. Он читал про отважного капитана Воронцова, про шпионов и диверсантов, про таинственных чудовищ океанских глубин.

А на стене оживал мир приключений. Вот подлодка «Пионер» погружается в синюю бездну. Вот смелые аквалангисты сражаются с гигантским спрутом. Каждый кадр был нарисован ярко и красочно. Лена смотрела, затаив дыхание, и ей казалось, что она сама находится на борту этой подлодки.

Они сидели так близко, что Миша чувствовал тепло её плеча. В какой-то момент, когда на экране появилось особенно страшное морское чудовище, она невольно схватила его за руку. Миша не стал читать следующий титр. Он просто замолчал, и они сидели в темноте, в волшебном луче света, держась за руки. Дождь за окном шумел, как далёкий океан, и это делало их приключение ещё более настоящим.

Когда диафильм закончился и на экране появился последний кадр с надписью «Конец», они ещё несколько мгновений сидели в тишине.

— Знаешь, — сказала Лена, не отпуская его руки. — Твои радиоволны и звёзды — это, конечно, интересно. Но это… это настоящее волшебство.

Миша выключил фильмоскоп. Комната снова погрузилась в темноту, нарушаемую лишь слабым светом от керосиновой лампы. Он повернулся к ней. Их лица были совсем близко. Он видел, как блестят её глаза в полумраке.

— Хочешь, я тебе его подарю? — вдруг сказал он, сам удивляясь своей смелости. — У меня всё равно приёмник на уме.

— Не надо, — прошептала Лена. — Лучше давай смотреть вместе. В следующие выходные.

И это простое «давай вместе» прозвучало для Миши важнее и дороже любого признания. Это означало, что у них будут следующие выходные. И много других вечеров в волшебном луче света.

Глава 7: Бесконечное лето

Новость обрушилась на них в одно из воскресений, под конец июля. Это был тот самый день, когда дачная жизнь обычно наполнялась лёгкой грустью: нужно было собирать вещи, закрывать на засов ставни и готовиться к возвращению в душный, пыльный город.

Миша узнал об этом первым. Его мама приехала на электричке и с порога объявила:

— Ну что, инженер, радуйся. Нам на заводе от профсоюза горящую путёвку в Крым дали. Уезжаем с отцом на три недели. А ты остаёшься здесь, с дедом и бабушкой. До самого конца августа.

Для Миши это было лучшей новостью на свете. Никакого города. Никаких обязательных походов по магазинам. Только чердак, речка и… Лена. Он едва сдержал улыбку.

А вот Лена восприняла свою новость совершенно иначе. Её бабушка, вернувшись от телефонной будки у правления посёлка, где можно было заказать междугородний разговор, со вздохом сообщила:

— Звонили твои. У тёти Клавы в деревне крыша протекла, родители поехали помогать. Сказали, заберут тебя не раньше, чем к самой школе. Так что, внученька, кукуешь со мной.

Миша, который как раз пришёл под предлогом вернуть Лениной бабушке банку из-под сметаны, застал финал этого разговора. Он увидел, как вытянулось Ленино лицо.

— Как до конца августа? — в её голосе звучало неподдельное отчаяние. — Совсем-совсем? А как же…

Она осеклась. Миша понял, о чём она не договорила. "А как же пионерский штаб? А сбор актива? А подготовка к новому учебному году?". Вся её распланированная, кипучая городская жизнь летела под откос.

Вечером он нашёл её у реки. Она сидела на их любимом месте, на песчаной косе, и с ожесточением бросала в воду плоские камушки. "Блинчики" получались у неё плохо, камни летели в воду с недовольным "бултыхом".

— Тренируешься в метании гранат? — осторожно спросил Миша, присаживаясь рядом.

— Не смешно, — буркнула она, не глядя на него. — Это просто… несправедливо. Я тут с ума сойду от скуки. Грядки, жуки, огурцы…

— И диафильмы, — тихо добавил он.

Она подняла на него глаза.

— И яблоки у Захара Матвеича, — продолжил он, улыбаясь. — И звёзды. И плот можно новый построить, только на этот раз из пяти брёвен.

Она молчала, глядя на него. Её плечи понемногу расслабились.

— Послушай, — сказал Миша серьёзно. — Ты же председатель совета отряда. Настоящий командир. А командир должен уметь действовать в любых условиях. Считай, что это… — он на мгновение задумался, подбирая правильное слово, — …считай, что это твоя личная экспедиция. Изучение быта и нравов дачного населения. Напишешь потом отчёт для пионерской газеты.

Лена фыркнула, но в уголке её губ уже появилась улыбка. Идея была дурацкой, но в ней было что-то правильное.

— "Экспедиция", — повторила она. — А ты кем будешь? Радистом?

— Ну конечно! Буду обеспечивать связь с Большой землёй, — он похлопал себя по карману, где всегда носил пару каких-нибудь транзисторов. — И научным консультантом по астрономии.

Она наконец рассмеялась. Настоящим, звонким смехом, который Миша так любил. Отчаяние в её глазах сменилось знакомым азартным огоньком.

— Ладно, радист, — сказала она, вставая и отряхивая песок с платья. — Тогда завтра в девять ноль-ноль — сбор у штаба. То есть, у моего крыльца. Будем составлять план экспедиции. И смотри мне, не опаздывай!

Она снова была командиром. Но теперь это не раздражало Мишу. Потому что он знал, что они — в одной команде.

Они пошли обратно в посёлок по тропинке, залитой мягким вечерним светом. Впереди был целый месяц. Целый август. Их личное, бесконечное лето. И это было лучше любых путёвок в Крым и любых городских планов. Это была их собственная маленькая вечность.

Глава 8: Хроники дачной экспедиции

На следующее утро, ровно в девять ноль-ноль, Миша уже стоял у Лениной калитки. В руках он держал общую тетрадь в клеточку и карандаш «Конструктор».

— Радист Громов для участия в экспедиции прибыл! — отрапортовал он, стараясь говорить серьёзно.

Лена вышла на крыльцо. Она тоже была при полном параде: на шее болтался компас, через плечо висела полевая сумка (на самом деле, старая отцовская), а в руках — толстая тетрадь с надписью «Бортовой журнал».

— Вольно, радист, — кивнула она. — Штаб экспедиции объявляю открытым. Первая задача: составить карту местности.

Их август превратился в одно сплошное исследование. Они действовали с научной основательностью, которая была бы смешной, если бы не была такой искренней.

Пункт первый: Картография.

Они обошли весь дачный посёлок и его окрестности. На карту в «Бортовом журнале» наносились стратегически важные объекты: «Колонка-оазис», «Большой дуб (наблюдательный пункт)», «Поле дикой моркови (продовольственный склад)», «Блиндаж (убежище на случай атомной войны)» и, конечно, «Сад Захара Матвеича (зона повышенной опасности)». Каждая тропинка была изучена и занесена на схему.

Пункт второй: Ботаника и зоология.

Миша под влиянием Лены неожиданно для себя увлёкся изучением местной флоры и фауны. Он узнал, чем отличается иван-чай от кипрея, и научился по голосу отличать зяблика от овсянки. Лена же, вооружившись сачком для бабочек, собранным Мишей из ивового прута и старого тюля, пыталась поймать редкую бабочку «Павлиний глаз», о которой прочла в журнале «Юный натуралист». Они засушивали между страницами старых газет листья и цветы, создавая гербарий.

Пункт третий: Гидрология.

Они исследовали свою речку от самого истока, маленького родника в лесу, до широкого разлива за старой мельницей. Они измеряли глубину с помощью палки с насечками, брали «пробы воды» в пустые пузырьки из-под пенициллина и даже пытались составить карту течений, запуская щепки и наблюдая за их движением.

Но самым главным пунктом их экспедиции были «вечерние сеансы связи».

Когда солнце садилось и на землю опускалась прохлада, они забирались на Мишин чердак. Теперь это был не просто его личный бункер, а «радиорубка штаба экспедиции». Приёмник, который он всё-таки почти доделал, стоял на почётном месте. Несколько дней ушло на то, чтобы натянуть длинную антенну от крыши их дома до верхушки высокой берёзы на краю участка.

И вот однажды вечером случилось чудо.

Миша медленно вращал ручку настройки. Приёмник шипел, кашлял, ловил обрывки каких-то далёких радиопереговоров. Лена сидела рядом, обхватив колени, и смотрела на тускло светящуюся шкалу, как на магический кристалл.

И вдруг, прорвавшись сквозь треск и помехи, полилась музыка.

Это была не советская эстрада и не классика с радио «Маяк». Это был незнакомый, упругий ритм, звонкая гитара и энергичный мужской голос, певший на английском языке. Музыка была полна такой невероятной свободы и драйва, что у них обоих перехватило дыхание.

«Come together, right now, over me» — пел голос из приёмника.

Они сидели в полумраке чердака, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть эту хрупкую волну, прилетевшую к ним из другого мира. Музыка лилась, заполняя собой маленькое пространство под крышей, и им казалось, что она заполняет весь мир.

— Это… кто? — прошептала Лена.

— Не знаю, — так же шёпотом ответил Миша. — Но теперь я понимаю, зачем всё это.

Его приёмник поймал не просто радиостанцию «Би-би-си» или «Голос Америки». Он поймал музыку, которая была саундтреком к их лету, к их свободе, к их экспедиции.

С этого дня «сеансы связи» стали их главным ритуалом. Каждый вечер они забирались на чердак в надежде снова поймать эту волну. Иногда им это удавалось, иногда нет. Но теперь у их лета, у их общего мира, появился свой собственный, тайный голос. И они были единственными, кто его слышал.

Глава 9: Последний костёр

Август, который казался бесконечным, начал таять, как пломбир на солнце. Дни становились короче, ночи — холоднее и росистее. Воздух наполнился горьковатым запахом увядающей листвы и дыма — дачники жгли ботву. Лето прощалось.

Их «экспедиция» подходила к концу. «Бортовой журнал» был почти полностью исписан картами, схемами и наблюдениями. Гербарий пополнился пожелтевшим кленовым листом — первым вестником осени. А по вечерам на чердаке они всё чаще ловили не бодрый рок-н-ролл, а меланхоличные баллады, будто музыка тоже грустила вместе с ними.

В предпоследний день августа за ними приехали родители. Сначала за Леной, потом за Мишей. Дачная идиллия рассыпалась, как карточный домик. Сборы были быстрыми и суматошными. Нужно было убрать в дом садовый инвентарь, закрыть ставнями окна, перенести в погреб собранный урожай.

Вечером, когда все взрослые дела были закончены, Миша нашёл Лену у реки. Она сидела на том же месте, где они впервые заговорили.

— Всё, — тихо сказала она, глядя на тёмную воду. — Экспедиция окончена.

— Не совсем, — ответил Миша. — Мы ещё не провели заключительное мероприятие. Прощальный костёр.

Идея пришла ему в голову спонтанно. Настоящая экспедиция должна заканчиваться именно так.

Они собрали на берегу сухой валежник. Миша, как заправский турист, сложил дрова «колодцем», а Лена принесла из дома несколько картофелин и кусок чёрного хлеба. Огонь разгорелся быстро, заплясал весёлыми языками, отгоняя вечернюю прохладу и темноту.

Они сидели у костра, поджаривая на палочках хлеб до румяной корочки. Молчали. Слова были не нужны. В треске поленьев и в танце огненных искр, улетающих в звёздное небо, было всё — их приключения, их тайны, их общее, уходящее лето.

— Знаешь, я сначала так расстроилась, что придётся остаться, — сказала Лена, нарушив молчание. — Думала, это будет самое скучное лето в моей жизни. А оказалось…

Она не договорила. Миша и так понял.

Он полез в карман своей штормовки и достал маленький, завёрнутый в носовой платок предмет. Это была кассета МК-60.

— Это тебе, — протянул он ей.

— Что это? — с удивлением спросила Лена, беря в руки кассету.

— Сеансы нашей связи, — улыбнулся Миша. — Мне удалось записать несколько песен с приёмника на отцовский магнитофон. Качество, конечно, не очень, с шипением… Но это они. Наши.

Лена смотрела на кассету так, будто это было самое большое сокровище в мире. Маленькая пластмассовая коробочка с двумя катушками хранила в себе голос их лета. Это был их «ключик», который можно было унести с собой в город.

— Спасибо, — прошептала она. И в её голосе Миша услышал не только благодарность, но и грусть.

Они запекли в золе картошку. Ели её, обжигая пальцы, перебрасывая с ладони на ладонь. Она пахла дымом и землёй, и не было ничего вкуснее.

Когда костёр почти догорел и остались только тлеющие алые угли, Миша сказал:

— Завтра в городе увидимся.

— Увидимся, — кивнула Лена.

Но они оба понимали, что «в городе» всё будет по-другому. Снова появятся школа, пионерские сборы, домашние задания. Лена снова наденет свой идеальный галстук и станет председателем совета отряда. А он — тихим Мишей Громовым с задней парты. Их дачный, свободный мир останется здесь, на этом берегу, вместе с остывающим пеплом костра.

Они шли обратно в посёлок в полной темноте. У её калитки Лена на мгновение остановилась.

— Миш… Спасибо тебе. За лучшее лето.

И прежде чем он успел что-то ответить, она быстро, почти невесомо, коснулась его щеки губами и скрылась за дверью.

Миша остался один. Он ещё долго стоял в темноте, чувствуя на щеке её лёгкое прикосновение. Впереди было первое сентября. Но он знал, что теперь оно будет совсем другим. Потому что в этом огромном городе у него теперь был свой человек. Начальник его личной, самой важной экспедиции. И это меняло всё.

Эпилог

Первое сентября обрушилось на город запахом свежей краски в школьных коридорах и ароматом роз, которые несли первоклашки. Праздничная суета, белые банты, начищенные до блеска ботинки — всё было как всегда. Но только на первый взгляд.

Школьный двор гудел, как растревоженный улей. Торжественная линейка шла своим чередом. Директор говорил речь о покорении вершин знаний, а завуч — о дисциплине и хороших отметках.

Лена Орлова стояла на почётном месте, среди активистов школы. На ней была идеально отглаженная форма, а на шее — алый пионерский галстук, завязанный безупречным узлом. Она была сосредоточена и серьёзна — настоящий командир. Когда ей дали слово, она звонким, уверенным голосом поздравила всех с началом учебного года и призвала к новым свершениям во славу Родины.

Миша Громов стоял в общей шеренге своего 7 «А», немного в стороне, по обыкновению засунув руки в карманы брюк. Он смотрел на Лену на трибуне и видел не грозного председателя совета отряда, а девчонку в ситцевом сарафане, которая с восторгом смотрела на звёзды. Он слушал её правильные, заученные слова и слышал в них отголоски их шёпота у ночного костра.

Когда её речь закончилась и грянули аплодисменты, их взгляды встретились. Всего на секунду, поверх голов одноклассников и учителей. Она, стоявшая на пьедестале, и он, незаметный в толпе. И в этот момент Лена, нарушив всю строгость момента, едва заметно улыбнулась ему. Той самой, их дачной улыбкой. И Миша, не в силах сдержаться, улыбнулся в ответ.

Это был их безмолвный диалог. Их тайный сеанс связи без всякого приёмника.

Да, лето кончилось. Их экспедиция была завершена. Снова появились правила, роли и расстояния. Но они оба знали то, чего не знал никто другой в этой шумной толпе. Они знали, что мир гораздо больше и интереснее, чем кажется. Что за границами школьного двора есть ночное небо, полное звёзд. Что сквозь помехи официальных радиостанций можно услышать музыку свободы. И что самый обычный август может стать целой вечностью, если разделить его с правильным человеком.

Ключик от того лета лежал в кармане Лениной школьной формы — маленькая кассета МК-60. А второй ключик был у Миши — воспоминание о её робком поцелуе в дачной темноте.

Линейка закончилась, и классы потянулись в здание. Впереди были уроки, контрольные и пионерские сборы. Но это было уже не важно. Потому что самое главное открытие этого лета они сделали. Открытие, которое не найти ни в одном учебнике. Они нашли друг друга. И их настоящая история только начиналась.