Назад в СССР: Классный руководитель, том 4

Когда, наконец, банкет подошёл к концу, Георгиевский зал покинули члены Политбюро во главе с генсеком, хотя я не уверен, что он не ушёл раньше. Потом нас стали выпускать группами, как после футбольного матча «Спартак — Динамо», будто из боязни, что те, кого наградили мелкими орденами накинутся с кулаками на тех, кому на лацкан пиджака повесили более дорогую награду.

И когда мы с Сибирцевым спустились к гардеробу, там у стойки осталось совсем мало народу. Получив свой полушубок и шапку, я оделся и пошёл к выходу. Стал ожидать майора.

Короткий зимний день уже подходил к концу. Небо словно залили молоком, ни звёзд, ни луны. Все вокруг потускнело, заволокло сиреневым туманом, сквозь который пробивался мертвенно-белый свет уличных фонарей, медленно падали белые хлопья, скользили по волнам ветра и ложились высоким мёртвым покрывалом на земле.

Сибирцев догнал меня, стукнул по спине:

— Пойдём покурим.

Мы не стали проходить через Тайницкий сад и Кремлёвский сквер, а перешли дорогу и оказались у высокого гранитного парапета, за которым распахнулась во всю ширь скованная льдом Москва-река. Майор вытащил пачку «Явы», пока он закуривал, я задал мучающий меня вопрос:

— Ну, что мы теперь в отделение поедем? Рассказать надо, почему я несколько человек отравил?

Сибирцев замер, отнял сигарету и прожёг меня злым взглядом:

— Олег, ну погорячился я. Чего ты прям смотришь на меня, как солдат на вошь? Ну представляешь, два трупа и несколько человек в больнице. Да начальство с меня голову снимет.

— И ты на мне свою досаду сорвал.

— Ну сорвал, извини, — он развернулся к реке, положив руки на заснеженный гранитный камень. — Кстати, нарушу тайну следствия и скажу. Твоя версия подтверждается. Сегодня утром главврач позвонил той больницы. Говорит, будем уже выписывать девчонку.

— Так быстро?! — не выдержал я.

Майор развернулся ко мне, скривился и продолжил:

— А я ему говорю, а может имитация была? Отравления-то? А он так задумался, а потом говорит: «Да-да-да! А мы подумали, почему у девочки совсем нет в крови никаких отравляющих веществ». Вот так, Олег. Не понимаю, — он вздохнул, сильно затянулся. — Убить мать и отца? Вот как это возможно? А?

— Я думаю, майор, девчонка и брата подговорила на меня напасть. Сейчас он по этапу пойдёт. Пусть ненадолго. Но как зэка она его из дома выпишет. И будет хозяйкой там.

Сибирцев как-то горестно покачал головой, а у меня промелькнула мысль, что у майора все-таки и сердце есть, хотя должен он за столько лет очерстветь, стать равнодушным.

— Помню, когда я пацаном был, сбежал из дома, катался на электричках до самой ночи. А когда вернулся, отец меня выпорол, — продолжил Сибирцев, видно погруженный в свои мысли. — Так я его ненавидел. Готов убить был. А он потом пришёл ко мне в комнату. Извинился. Сказал, что испугался за меня. А матери просто плохо было. А ведь у неё сердце. Дурак я был. А по поводу брательника этой дуры ты, наверно, тоже прав. Ладно, — похлопал меня по руке, выстрелил недокуренной сигаретой в сторону реки. — Пошли к машине.

Мы прошли через Васильевский спуск, где спустя лет десять будут проводиться праздничные шоу, но сейчас это была лишь площадь, замощённая серым булыжником, отсвечивающим ледяным глянцем в свете фонарей. Прошли мимо набережной, по тротуару под большим каменным Москворецким мостом. Милицейская «Волга» ждала нас на парковке, а на водительском сидении дремал Сева, наш шофёр.

Майор постучал по окну, Сева мгновенно очнулся, открыл нам двери, и я с наслаждением опустил свою задницу в объятья мягкой кожи, сидеть пару часов на жёстких стульях, пусть даже в Кремле, было жутко неудобно.

— Ну что, Олег, домой? — спросил Сибирцев.

— Нет, в школу, если можно.

— Зачем? Они ж все уж, наверно, разошлись, — он бросил взгляд на часы. — Давай уж домой тебя доставим. Жену порадуем твоим орденом.

—Ну тогда я сам из дома доеду, — мрачно сказал я, откидываясь расслабленно на сидении.

— Да ладно, не ворчи. Сева, давай дуй до десятой школы, раз наш учитель туда рвётся.

Сева включил мотор на прогрев, машина завибрировала, и через пару минут снялась с места. Да так резво, что на переднем сидении что-то загремело.

— Сева, какой-то дефицит прихватил из ГУМа? — поинтересовался Сибирцев, перегнувшись через спинку переднего пассажирского сидения.

— Вот, товарищ майор, кассеты купил, японские, — вытащил из коробки одну запечатанную кассету и передал майору.

— Это не японские кассеты, — я взял из рук Сибирцева плоскую коробочку, запечатанную в красную плёнку.

— Как не японские? — у шофёра даже голос дрогнул. — Неужели наши?

— Нет, не наши, это BASF — немецкие кассеты, — успокоил я его. — Они ничем не хуже японских. Нормально все.

— Уфф, — Сева выдохнул, в салонном зеркале отразилась его счастливая физиономия. — А я уж думал, меня надули.

— А ты с рук что ли купил? — спросил я.

—Да нет, их в ГУМе выбросили. Такую очередь выстоял. Ужас. Девять рэ каждая. Зато целую коробку купил. Три раза стоял. Три блока! Олег, а ты разбираешься в этом?

Разбирался ли я в кассетах? Ну, конечно, разбирался. Когда весь этот «дефицит» уже легко можно было приобрести на «Горбушке» в Москве, рядом с ДК им. Горбунова, хотя я до сих пор не знаю, кто это такой. И несколько голубых кассет Sony у меня лежали дома, в современное время, конечно.

— Разбираюсь немного. Но я все-таки бобины предпочитаю, на них звук лучше записывается. Там скорость выше, и сами ленты шире.

— Смотри-ка. А я думал, что кассеты лучше этих здоровенных лент.

За разговорами мы уже промчались по Кремлёвской набережной, мимо широкого белого полотна спавшей подо льдом Москва-реки, по Боровицкой площади, где ещё пустовало место для памятника князю Владимиру — поставят его здесь не скоро. По проспекту Маркса, наконец, свернули на улицу Горького. И я уже не стал глазеть в окно, просто прикрыл устало глаза, пока машина, едва подскакивая на колдобинах и покачиваясь, несла нас домой. Немногочисленные легковушки шарахались от нашей жёлто-синей красавицы. Может быть, шофёр включил мигалку, но сирены я не слышал.

Когда чуть приоткрыл глаза, увидел, что мы мчимся по Ленинградскому проспекту, промелькнуло белокаменное здание Белорусского вокзала, серо-розовое — отель «Советский», и на мгновение в душу хлынули воспоминания, как мы гоняли здесь с Егором. Как он там? Сможет ли выжить?

Нырнули в волоколамский туннель, впереди стала вырастать громада Гидропроекта, украшенная портретом Ленина, слева пронёсся постамент на бетонном основании, где на красном фоне была выбита цитата Брежнева и красовался его парадный портрет. И перед глазами вновь возник образ больного и старого человека с потухшим взглядом.

Поворот на Ленинградку, шоссе скукожилось до четырёх полос, показался железобетонный мост через канал имени Москвы, и рядом — арка металлического. Свернули на Юбилейный проспект, и через пару минут, «Волга» остановилась во дворе школы.

— Ну все, Олег, приехали, — сказал Сибирцев.

— Спасибо за все, майор, — сказал я, пожал ему руку. — Спасибо, Сева.

Поднялся по широким, обледеневшим ступенькам, засыпанным тонким слоем снега, и толкнул двойную дверь. В школе, казалось, все вымерло. Тихо, спокойно, пусто. Может быть, майор и прав, и я зря приехал. Но в гардеробе для учителей я заметил несколько пальто, дублёнок, курток, значит, кто-то все-таки проводил занятия. Отдав техничке свой полушубок, поднялся на второй этаж.

Рядом с учительской уловил гул голосов, при этом незнакомых мне. Постояв полминуты под дверью, я все-таки решил войти.

Сразу окунуло в привычные застарелые запахи мела, пыли, табака, к которым примешивались чуждые ароматы женских духов, слишком резкого мужского одеколона, явно не «Шипр». За столами я заметил несколько мужчин и женщин, которых видел впервые. Перед ними стоял директор Громов и что-то вещал. Но когда я вошёл, он тут же оборвал разговор, пошёл ко мне навстречу. Взял за руку и вывел в коридор.

Прикрыл дверь, и горестно покачав головой, произнёс:

— Ах, Олег Николаевич, такое несчастье, такая беда. Сестра Ратмиры Витольдовны скончалась, её муж. Девочка сиротой осталась.

— Арсений Валерьянович, — прервал я его. — Я в курсе. Мне майор Сибирцев все рассказал. Как наши коллеги? В каком состоянии?

— Рассказал? Да? — он вздохнул так тяжко, будто у него сердце разрывалось от жалости.

Но я подумал, что это скорее фальшивое горе. Громов уже видел себя в кресле директора спецшколы в Москве, а здесь пришлось разруливать ситуацию.

— Владлен Тимофеевич, Аглая Борисовна, Элеонора Станиславовна, Инесса Артуровна… — начал перечислять он.

— Что с ними? — сердце подскочило, застучало часто от дурного предчувствия.

— Они в больнице, состояние средней тяжести. Но с неделю они там будут. Может дольше. Да, и Гордей Семёнович тоже. Он не отравился, ему плохо с сердцем стало. Так что тоже будет в больницу. Мы сейчас смогли из других школ пригласить учителей. Они пока будут подменять. А вам, Олег Николаевич, придётся составить расписание, так что бы им было удобно.

— Во вторую смену сделать уроки?

— Как получится, как получится, — погруженный в свои мысли, повторил он. — Идемте, я вас представлю нашим коллегам.

Мы вернулись в учительскую, и директор с пафосом сказал:

— Коллеги, это вот наш завуч, Олег Николаевич Туманов. Он будет организовывать учебный процесс. Все вопросы к нему. Ну что, Олег Николаевич, я пойду. А вы тут продолжайте.

Он схватил портфель со стола и как-то даже слишком поспешно вышел, а я снял пиджак, чтобы не мозолить взгляды своей наградой. Повесил на спинку стула. Оставшись в белоснежной рубашке в голубую полоску, галстуке с заколкой и бриллиантовых запонках, которые подарила Ольга Новикова. И понял, что так выгляжу ещё больше пижоном. Но решил не зацикливаться на этом.

Взял со своего стола блокнот и обратился к присутствующим, под взглядами которых я ощущал себя очень неуютно.

— Прошу вас всех представиться, и сказать, кто какой предмет ведёт.

С первой парты подала голос стройная моложавая женщина, со стрижкой каре густых каштановых волос, чем-то похожая на актрису Ирину Печерникову. Большие карие глаза, яркие и выразительные. Мягкие, но невероятно привлекательные черты лица. Одета стильно в отлично сидевшем на ней пиджаке светло-кофейного цвета, тонкая нитка бус из розового жемчуга подчёркивала изящность ключиц и шеи.

— Морозова Ирина Сергеевна, — представилась она негромко, но так чётко, что я прекрасно услышал. — Учитель английского языка.

— Хорошо. Спасибо, Ирина Сергеевна, я записал.

— Тихонов Александр Семёнович, — произнёс чуть сутулый мужчина, немолодой, удлинённое лицо с глубокими складками у носа, умные глаза. Коричневый старомодный костюм, но выглядевший на нем очень элегантно. — Учитель истории.

Когда я подошёл ближе, ощутил исходящий от него запах крепкого табака, не очень сильный, но заметный. И стал обдумывать мысль, стоит ли навязывать этим людям, которые согласились помочь нам, наши правила?

— Анна Петровна Смирнова, — поправив очки в тонкой металлической оправе, приятным гортанным голосом произнесла другая женщина, немолодая, полноватая, седые волосы собраны в пучок, в темно-синем костюме-тройке с небольшой брошкой на лацкане. — Преподаю немецкий язык.

— Хорошо, Анна Петровна. Спасибо.

Я подошёл к сидящей на среднем ряду совсем молодой девушке с длинными очень густыми светлыми, отливающими медью, волосами, уложенными в высокую причёску, которую женщины стали делать себе после фильма с Бриджит Бардо «Бабетта идёт на войну». Она тут же вскочила, как примерная ученица, демонстрируя точёную фигурку, заключённую в облегающее кримпленовое платье, едва прикрывающее ей колени.

— Ковалёва, Татьяна… — выпалила, и на нежных щёчках выступили пунцовые пятна, потупила глаза.

— А отчество?

— Я… Дмитриевна. Я на пятом курсе учусь. Студентка. Меня направили на практику сюда.

— Татьяна Дмитриевна, не волнуйтесь так, — попытался я ободрить девушку, успокоить. — Какая у вас специализация, какой предмет?

— Литература, — ещё сильнее смущаясь ответила девушка. — Филология.

— Прекрасно, Татьяна, — я едва заметно улыбнулся, представив разницу этой хрупкой «тургеневской барышни» и массивной Аглаи Борисовны с ее зычным голосом, и высокомерием. — Я рад, что вас направили к нам.

Остался только один мужчина, который увлечённо читал свежую «Вечерку», будто его совершенно не касалось то, что происходило в учительской. Когда я остановился рядом, он поднял на меня рассеянный взгляд, но потом опомнился. Сложив газету, вскочил из-за стола и отрапортовал густым басом:

— Иван Васильевич Кузнецов. Математика.

Высокий, широкоплечий, черноволосый, старомодная причёска, орлиный нос, мрачный взгляд из-под густых бровей. Густая, но аккуратно подстриженная бородка, усы. Очки в круглой оправе, больше смахивающие на пенсе. Мне сразу пришло на ум, что ребята начнут его называть «Иван Грозный». Одет в старомодный пиджак с широкими плечами и брюки.

— Спасибо, Иван Васильевич, — я протянул ему руку, которую он тут же пожал, чуть поклонившись. — Я запомнил.

Отошёл обратно к столам, оглядел всех. Теперь они смотрели на меня изучающе, мол, что ещё выкинет этот пижон.

— Олег Николаевич, — подал голос Тихонов. — А вы сами какой предмет ведёте?

— Я — учитель физики и астрономии, классный руководитель.

— Астрономии? — кажется, Тихонова это удивило, возможно, он решил, что я преподаю рисование или пение. — Это была ваша специализация?

— Я окончил МГУ, отделение астрономии физико-математического факультета. Защитил диссертацию. Я — астрофизик.

— Вы — кандидат наук? И ушли в школу? — он поднял одну бровь, покачал головой, явно не веря моим словам.

— Так получилось, Александр Семёнович. Я окончил педагогические курсы. Теперь преподаю здесь физику. И ещё я — классный руководитель. Ну, давайте, не будем терять время, — это разговор с Тихоновым начал уже тяготить меня.

Я подошёл к своему столу, вытащил из папки несколько листков писчей бумаги, шариковые ручки и раздал учителям. Потом вернулся к столу и, сложив руки на груди, предложил:

— Прошу вас, коллеги, написать, в какое время вы могли бы вести уроки. Затем я составлю расписание, и наш секретарь вас оповестит. И напишите, пожалуйста, по какому телефону с вами можно будет связаться. И ещё, у нас есть правило. В нашей учительской не курят. Пожалуйста, курите во дворе школы.

— Это правильно, — почему-то одобрил Тихонов. — Я вот недавно бросил. Хотя трудно было.

Они все послушно взяли ручки, заскрипели по бумаге. Юная учительница литературы даже высунула язык от усердия, словно писала сочинение на экзамене. Написав несколько строчек, быстро зачеркнула, прикусив кончик ручки, подняла головку, задумалась. И вновь начала прилежно писать. Тихонов не стал брать ручку, что я положил рядом, а вытащил из внутреннего кармана пиджака свою в роскошном золотистом корпусе.

— Скажите, Олег Николаевич, — подал голос Кузнецов. — А орден вам за что дали?

— Орден? По совокупности. Когда я служил в десантных войсках, провёл одну успешную операцию, подменил своего командира. Должны были дать, но не дали. А потом милиция меня выдвинула. Добавились кое-какие дела. Долго рассказывать, Иван Васильевич.

— Я вижу, что вас сам товарищ Брежнев награждал, — он взял сложенную «Вечерку», развернул и согнутым указательным пальцем постучал по первой странице.

Я действительно увидел текст о награждении в Кремле. Из всех фотографий, что делали фотокоры, редакция почему-то выбрала именно со мной. Хотя качество печати было неважным, я стоял в профиль, но общие черты явно узнаваемые, особенно это проклятая стрижка.

Этот разговор заставил остальных учителей оживиться, они повернулись к нам, нахлынул жар, поднялся от шеи к лицу. Провёл пятерней по волосам, они стали совершенно влажными, будто я вышел из бани.

— Коллеги, давайте не будем терять времени. Если вы написали ваши пожелания, передайте мне ваши записи.

Я прошёлся по рядам, собирая листы. «Пушкинская Татьяна», чуть смутившись, сложила пополам свой листок, передала мне, будто любовную записку, смущённо отвела глаза.

Я аккуратно сложил все, выровнял и выложил на стол.

— Ну что же, коллеги. Пока нашу планёрку считаю закрытым. Сегодня постараюсь составить план занятий, и наш секретарь вас оповестит.

Заскрипели отодвигаемые стулья, учителя начали выходить из учительской. Проходя мимо меня, пожимали руку и в их глазах я видел нечто, похожее на благоговейное восхищение и зависть.

Последней вышла Татьяна, она на миг остановилась около меня. Смущённо пробормотала:

— Я могу ещё кружок по литературе вести. Если вы разрешите.

— Конечно, Татьяна, буду очень рад, если вы сможете. Всего доброго.

Она счастливо улыбнулась и выпрямившись, мягко вращая бёдрами прошла до двери, обернувшись там, игриво произнесла, словно мяукнула ласковая кошечка:

— До свиданья, Олег Николаевич.

А я вернулся к столу, начал разбирать бумаги. Хотя никак не мог избавиться от дурмана в голове от этой проклятой заметки в газете. Как они успели вставить награждение в свежий номер?

Не выдержав, я вскочил с места, подошёл к окну, бездумно рассматривая засыпанный снегом двор. Резкий звонок телефона на столе директора, оторвал меня от созерцания зимнего вечера.

— Вас беспокоят из Министерства культуры, — незнакомый женский голос удивил меня. — Могу я поговорить с Тумановым, Олегом Николаевичем?

— Я у телефона, — сказал я.

— Олег Николаевич, к сожалению, должны вам сообщить. Спектакль вашей школы вычеркнули из списка для поездки на фестиваль Бертольда Брехта в ГДР.

Не сказать, что меня это сильно огорчило, поскольку я понимал, что разрешение на выезд мне уже все равно не дадут. Но все-таки решил поинтересоваться.

— Почему?

— Из-за низкого художественного содержания и не соответствия с моральным обликом советского гражданина. Мы получили письмо из Министерства образования. Извините.

Короткие гудки, я положил трубку, почему-то представляя, что жизнь моя напоминает качели. То вверх, то вниз. То я взлетаю на самую высокую точку — Зал Кремля, орден из рук самого генсека. То падаю на самое дно, раздавленный и униженный.

Уже составил все расписание уроков, когда услышал новый звонок. Подходить не хотел, но трезвон действовал на нервы. Я схватил трубку и вдруг услышал голос Тузовского.

— Игорь Дмитриевич… — я тут же хотел извиниться, что опоздал на комиссию.

— Олег, тут такое дело. Произошло некоторое изменение. Вы уж, простите, старика, что я вам не сообщил, — он говорил как-то странно, торопясь, проглатывая слова. — Вы, наверно, ездили в горком. И вот понимаете. Комиссию перенесли на завтра.

Я ушам своим не поверил. Пусть в Берлин я не поеду, но хотя бы в Софию с Тузовским. Черт возьми, ещё не все потеряно.

— Я звонил вам утром. Но никто трубку не брал ни у вас дома, ни в школе. В общем, пожалуйста, завтра вечером. Извините, что так получилось. В семь вечера.

Тузовский даже представить не мог, как он меня обрадовал. Когда я повесил трубку, то мне хотелось петь и плясать. По крайней мере, я не виноват в том, что не сумел попасть на комиссию.

Я расписал все часы занятий для нашей новой смены и отправился в кабинет директора, надеясь застать там секретаршу.

И действительно ещё издалека услышал пулемётную очередь, которую издавала «Ятрань».

И когда вошёл в предбанник, женщина даже не заметила, продолжая энергично бегать пальцами с розовым лаком по клавишам. Рядом с ней на столе я заметил какую-то книжку, явно размноженную на ротапринте. Она что-то перепечатывала из неё.

Заметив меня, остановилась, руки замерли над клавиатурой. Она будто бы даже испугалась. Незаметным, как её казалось, движением прикрыла книжку листком бумаги.

— Вы ещё не ушли, Олег Николаевич? — пробормотала она смущённо, и на её уже поблёкших щеках расплылись красные пятна. — А я вот тут работаю. Арсений Валерьянович уходит, надо кое-что доделать.

— Анна Артёмовна, мне нужно, чтобы вы завтра передали нашим новым учителям, которые будут подменять заболевших, расписание уроков.

Я подошёл ближе, выложил на стол перед женщиной стопку бумаг.

— Тут вот их телефоны, имена.

Краем глаза зацепил текст, который секретарша напечатала на странице:

«— Да-с. Если вы заботитесь о своём пищеварении, мой добрый совет — не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И — боже вас сохрани — не читайте до обеда советских газет.

—Гм... Да ведь других нет.

— Вот никаких и не читайте.»

Прямо услышал этот диалог в озвучке великого Евгения Евстигнеева в роли профессора Преображенского и Бориса Плотникова, как доктора Борменталя. Наша секретарша шарашила самиздат из запрещённого в Союзе «Собачьего сердца» Булгакова. Видимо, с копии, которую напечатали за границей в конце 60-х годов.

— Да-да, я завтра всех обзвоню, и сообщу.

— Спасибо, Анна Артёмовна. Я уже ухожу. Для меня ничего не передавали?

— Ах, простите, Олег Николаевич, вот вам звонила фрау Эльза Дилмар. Просила вас перезвонить, когда вернётесь.

Я взял листок с телефоном, вздохнул. Видимо, Эльза тоже хотела извиниться. Стало опять паршиво на душе. Но я поблагодарил секретаршу и вернулся в учительскую. Набрал номер.

— О, Олег Николаевич! — услышал я радостный голос Эльзы, что удивило меня. — Наконец, я могу вас поздравить…

— С чем? — не понял я.

— С награждением в Кремле. Я узнала об этом от Хорста. Он встретил вас там, на банкете. Ему было очень приятно увидеть вас. Он остался очень доволен.

— Спасибо.

— А почему вы такой грустный? Устали? Хорст сказал вам, что документы для вас и ваших питомцев подготовлены. Как только вы получите визу, сразу можете выезжать.

— Увы, Эльза, но мы никуда не едем.

В трубке повисла мёртвая тишина. Потом Эльза спросила с ещё более сильным акцентом, чем обычно:

— Почему, Олег Николаевич? Ваше руководство не отпускает вас?

— Дело не в этом. Мне позвонили из Министерства и сказали, что наш спектакль сняли из-за низкого художественного содержания.

И я услышал, как милая фрау ругается по-немецки, как портовый грузчик:

— Das ist ein totaler Quatsch! So ein Blödsinn, Scheiße! Ich glaube es nicht! {*} Олег, это невозможно! Немыслимо! Я разберусь. Не огорчайтесь! Я… я сейчас же поеду и все узнаю.

— Эльза, не стоит. Только хуже будет, — попытался я образумить немку.

Я слушал в трубке тяжёлое, прерывистое дыхание.

— Нет. Стоит! Извините, Олег, я должна разобраться.

В трубке я услышал короткие гудки и аккуратно повесил трубку.

Примечание

{*} Это полная чушь (х…ня)! Какая ерунда! Дерьмо! Я в это не верю!

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.