Назад в СССР: Ревизор будущего

Сначала пришёл звук.

Глухой, ровный, как капля из плохо затянутого крана — тик… тик… тик… Не часы. Пальцы по столу. Чужие пальцы, терпеливые, уверенные. Они отбивали время так, будто им некуда спешить.

Потом запах.

Табак, мокрая шерсть и кислый чай из алюминиевой кружки. И ещё — бумага. Сырая, плотная, с едва заметным духом типографской краски, как у новых ведомостей, которые Артём в своей прошлой жизни листал десятками пачек. Только тогда бумага была другой: гладкой, белой, без этого серого оттенка и ворсистого края.

Он открыл глаза.

Свет ударил сразу — жёсткий, сверху. Лампа под жестяным абажуром висела низко, будто специально, чтобы придавить голову к столу. На столе — протокол. Печать. Линии. Фразы, написанные тем же языком, каким разговаривает система, когда уже решила за тебя.

В строке “Обвиняется” было выведено: спекуляция.

Артём моргнул. Один раз. Второй. Сухость в глазах резанула. Небо за окном было неоново-серым, как разбавленное молоко. Стекло — мутное, в потёках, по углам застыли капли. За стеклом угадывался двор, где стояли две “Волги” и один УАЗ с грязными колёсами.

Он посмотрел на свои руки.

Тонкие. Молодые. Костяшки не те — гладкие, без старых шрамов. На левой ладони не было мозоли от ручки, которую он стискивал до боли на ночных аудитах. Ногти короткие, грязь под ними свежая, не офисная, а улица: земля, пыль, что-то тёмное. Сбитая кожа на большом пальце.

Он резко вдохнул — и воздух царапнул горло, как наждаком.

“Нет.”

Это было первое слово, которое он сказал — не вслух. Внутри.

Он попытался подняться, и спина ответила тупой болью: то ли неудобный стул, то ли его держали здесь уже не первый час. Металл впился в запястье. Не наручники — скоба, прикрученная к боковине, как в старых кабинетах, где “сидеть” должна не мысль, а тело.

Напротив сидел мужчина. Лет сорок пять. С усами, чуть желтоватыми от табака. На плечах — погоны старшего лейтенанта милиции. Китель расстёгнут, под ним тёмная рубашка, ворот липнет к шее. У него был взгляд человека, который видел слишком много одинаковых лиц и теперь отличал только тех, кто ломается быстро, и тех, кто ломается медленно.

Он постучал пальцами ещё раз. Коротко. И улыбнулся без улыбки.

— Очнулся, герой? — голос у него был сиплый, усталый. — Давай подписывай, не тяни. Признание — и поедешь домой. Будешь умный — отделаемся штрафом. Будешь дурак — поедешь туда, где тебя научат любить порядок.

Артём перевёл взгляд на бумагу.

Слова расплывались на секунду, потом встали в фокус. Строчки были простые, грубые. “Приобретал… с целью перепродажи… извлечение прибыли…” Рядом оставлено место под подпись. И маленькое, унизительное “с моих слов записано верно”.

Он услышал, как в коридоре хлопнула дверь. Кто-то прошёл мимо, и по полу протянуло сквозняком — холодным, пахнущим мокрым бетонным подъездом и дешёвым мылом.

Артём сглотнул. Горло скрипнуло.

Тело было чужим — слишком лёгким, слишком юным. Сердце стучало быстрее, чем должно у взрослого, привыкшего к стрессу. Он чувствовал каждый удар в висках, как если бы кто-то внутри бил в стенку кулаком.

Но страх… нет. Не сейчас. Не с этим человеком. Не с этой лампой. Это был не страх. Это был процессор, который подцепил задачу и начал считать.

Он поднял глаза на старшего лейтенанта.

— Время, — сказал Артём.

Сиплый милицейский голос замер.

— Чего?

Артём чуть наклонил голову, прислушался к тиканью в голове, где уже щёлкали цифры и правила.

— Сколько времени? — повторил он спокойно. И добавил, как будто фиксировал факт в акте: — Факт.

Милиционер смотрел на него секунду, потом протянул руку к часам на стене, словно проверял, не смеётся ли над ним собственная память.

— Шесть двадцать. Утро. Ты спал тут, как убитый. И что?

Утро. Значит, ночь он провалил. Значит, сюда его привезли вчера. Значит, уже успели написать протокол. Значит, всё происходило быстро. Слишком быстро.

Артём вдохнул снова. На вдохе запах табака ударил в мозг, как пощёчина, и вместе с ним всплыла картинка из другой реальности — стеклянный офис, холодный кофе, экран с цифрами, и чей-то голос по телефону: “Поздно, Артём. Уже поздно.” Тогда он понял схему на сутки позже. Тогда он потерял главное. И сейчас его мозг отказался повторять ошибку.

Он посмотрел на протокол как на отчёт, где уже подогнали цифры.

— Вы меня оформляете не за то, — сказал он.

В кабинете стало тише. Даже люминесцентная лампа за дверью будто перестала гудеть.

Старший лейтенант чуть приподнял бровь.

— Ты тут не умничай, пацан. Я таких умных видел. Вчера один тоже “не за то”… Сегодня уже не разговаривает.

Это было сказано буднично. Как сводка погоды. Без угрозы, без эмоций — просто реальность, в которой люди исчезают между строкой “задержан” и строкой “передан”.

Артём не отвёл взгляда. Он почувствовал, как холодный металл скобы стал теплее от его кожи. Как пот выступил между лопаток, липкий и неприятный.

— Считаем, — сказал он.

Милиционер усмехнулся. Взял ручку. Постучал ею по столу.

— Давай считай. Пока я добрый.

Артём наклонился вперёд. Стул скрипнул, будто сопротивлялся. Он приблизил лицо к бумаге, и лампа ослепила, выжгла в зрачках жёлтое пятно. В строках он увидел то, что обычно никто не видит. Не смысл — структуру. Где вставлено лишнее, где написано так, чтобы можно было “развернуть” дело на нужную статью.

— Здесь, — он кивнул на середину протокола, — время задержания. Вчера. Двадцать один сорок. И место. “Центральный рынок”. Так?

— Так, — милиционер раздражённо кивнул. — И?

— И вы пишете, что изъяли у меня деньги “в сумме”…

Артём прочитал. Цифра была не огромной, но достаточной, чтобы в 1991-м превратить пацана в добычу: несколько сотен рублей, аккуратно выведенных, будто это не живые деньги, а доказательство вины.

— …и “товар”, — продолжил он. — Где опись?

Старший лейтенант нахмурился.

— В деле будет.

— В деле уже должно быть, — сказал Артём. Он поднял глаза. — Иначе это не дело. Это бумага.

Тишина стала тяжелее. Милиционер больше не улыбался.

— Слушай, ты кто такой? — спросил он, и в голосе впервые появилась не угроза, а раздражённая настороженность. — Ты мне тут статьи читать будешь?

Артём почувствовал, как внутри поднимается странное, почти знакомое спокойствие — то, что приходило в момент, когда у клиента начиналась истерика, а он открывал Excel и превращал хаос в таблицу.

— Я скажу проще, — сказал он. — Вы обвиняете не того.

Слова повисли в воздухе. Не пафосно. Тупо. Как камень в грязи.

Старший лейтенант наклонился вперёд, и запах его дыхания ударил Артёму в лицо: табак, лук, усталость.

— Слышь… — он произнёс это медленно. — Ты хочешь сказать, что я тебя с кем-то перепутал?

— Нет, — Артём качнул головой. — Я хочу сказать, что вы ловите мелкую рыбу, пока у вас под носом уходят деньги. По-настоящему. И если вы меня сейчас закроете, вы останетесь с протоколом и дырой в статистике. А если вы дадите мне пять минут — у вас будет человек. Тот, кто вам нужен.

Милиционер смотрел на него так, будто проверял на запах: бред или опасность.

— Ты торгуешься? — спросил он.

— Я предлагаю сделку, — ровно ответил Артём. — Дальше.

Он услышал собственный голос — и понял: тембр изменился. Не подростковый. Глубже. Грубее. Бархатный бас, который его настоящие связки знали годами. Тело могло быть молодым, но говорила привычка.

Старший лейтенант медленно откинулся на спинку стула. Взял папиросу, но не закурил. Просто покатал её в пальцах, словно думал, где поставить точку.

— Пять минут, значит… — проговорил он. — И что ты хочешь?

Артём посмотрел на стол. На печати. На машинку в углу, покрытую пылью. На телефон-вертушку, чёрную, с жирными пальцами на диске.

— Кассовую книгу рынка, — сказал он. — И журнал изъятия. Ваш. Не мой.

Милиционер коротко хмыкнул.

— Кассовую книгу рынка… Ты что, совсем? У нас тут не бухгалтерия.

— Тогда хоть книгу учёта изъятого, — Артём не повысил голос. — Где деньги. Где товар. Кто принимал. Подпись. Печать. Факт.

Старший лейтенант молчал.

Тик… тик… тик…

Пальцы Артёма онемели от скобы. Холод шёл по костям, как по проводам. Он чувствовал, как внутри, в животе, всё стягивается в плотный узел — не от страха, от готовности прыгнуть, если сейчас скажут “нет”. Потому что “нет” здесь — это не отказ. Это приговор.

Милиционер встал. Стул скрипнул, ножка царапнула пол. Он прошёл к двери, распахнул её и крикнул в коридор:

— Зина! Иди сюда.

Голос его эхом ударил о бетон.

Через секунду в проёме появилась женщина лет пятидесяти, в вязаном жилете поверх блузки. На руках — чернила, пальцы пахнут копиркой. Она посмотрела на Артёма как на мусор, который принесли не туда.

— Чего? — резко спросила она.

Старший лейтенант кивнул на Артёма.

— Этот умник хочет книгу учёта изъятого. Прямо сейчас.

Женщина фыркнула.

— Да у тебя что, крышу снесло? С утра уже?

— Дай, — рявкнул он. Потом, тише, почти зло: — Дай. Посмотрим, что он там “считает”.

Она исчезла в коридоре, и там снова зашуршало: ящики, бумага, шаги.

Артём не сводил взгляд с милиционера. Тот стоял у двери, скрестив руки, и смотрел на него уже иначе — не как на мальчишку. Как на проблему, которая либо спасёт, либо утопит.

— Ты понимаешь, что если ты сейчас врёшь… — начал он.

— Я понимаю цену, — перебил Артём. — Вы же тоже понимаете.

Милиционер дёрнул щекой.

— Не строй из себя взрослого.

Артём медленно выдохнул. Воздух пах сырым коридором и старой краской, которой тут мазали стены каждый год, чтобы скрыть грязь, а не убрать её.

— Я взрослый, — сказал он тихо. — Просто не в том теле.

Милиционер замер. Секунду. Две. Потом будто оттолкнул эту фразу от себя, как окурок.

— С ума не сходи, — буркнул он.

В коридоре снова появились шаги. Женщина принесла толстую книгу в сером картоне, перевязанную бечёвкой. Положила на стол так, что пыль поднялась лёгким облаком и сразу осела на протокол.

— На, — бросила она. — Довольный?

Артём наклонился. Пальцы скользнули по картону. Он ощутил шероховатость, жирный слой чужих рук, следы времени. Перелистнул. Бумага внутри была плотная, желтоватая. Почерк — разный: кто-то писал аккуратно, кто-то — как топором.

Он нашёл нужную дату быстро. Вчерашнюю. Время — около девяти вечера.

И увидел строку.

Изъято: “денежные средства”. Сумма. Товар. Подпись.

Но подпись… подпись была не милицейская. Не “старший лейтенант”. И не “дежурный”.

Подпись была чужой. Короткой, почти детской. И рядом стояла печать, поставленная так, будто её торопливо прижали на коленке.

Артём поднял глаза.

— Вот, — сказал он, и голос его стал ниже. — У вас уже украли. Прямо в кабинете.

Старший лейтенант наклонился, резко, как хищник. Посмотрел. И лицо его на секунду потеряло цвет — будто кровь ушла куда-то внутрь.

— Это… — выдохнул он.

Артём не дал ему договорить. Он провёл пальцем по печати, ощутил влажный, липкий след — не до конца высохшая краска. Значит, печать ставили недавно. Уже после задержания. Уже здесь.

— Считаем дальше, — сказал Артём. — У вас две минуты. Потом придут за вами.

И впервые за всё утро старший лейтенант не выглядел хозяином кабинета.

Он выглядел человеком, который понял: дверь закрылась снаружи.

Слова “за вами придут” не прозвучали как угроза. Они прозвучали как сводка.

Артём держал палец на чужой подписи и чувствовал, как подушечку чуть цепляет ещё влажная краска — тёплая, жирная, будто кровь, которая не успела свернуться. Лампа сверху грела макушку, а от коридора тянуло ледяной сыростью так, что кожа на руках покрылась мелкой гусиной дрожью. Внутри было наоборот — сухо и жарко: мозг поймал связку и теперь не отпускал.

Старший лейтенант стоял над книгой, наклонившись так низко, что усами почти касался страницы. В его лице не осталось привычной милицейской скуки. Только жёсткая, голодная мысль: “Это не пацан. Это пожар.”

— Ты… — он выдохнул, словно слово застряло где-то между горлом и гордостью. — Ты что несёшь?

Артём не убрал палец. Не дал ему вернуть контроль простым “заткнись”.

— Печать свежая, — сказал он спокойно. — Ставили уже здесь. После задержания. Факт.

Старший лейтенант вскинул глаза, будто хотел ударить взглядом. Но взгляд не бил. Он искал лазейку.

— Печать могла… Зина могла вчера…

— Зина ставит печати аккуратно, — сказал Артём и кивнул на круглое пятно. — Здесь прижали наискосок. Рука дрожала или торопилась. Считаем дальше.

Он перевернул страницу — шуршание бумаги прозвучало громче, чем должно. Словно весь отдел слушал, как переворачивается лист.

Старший лейтенант сглотнул. Кадык дёрнулся. Пахло от него потом и табаком, но теперь к этому запаху примешался ещё один — тонкий, кислый, как железо на языке. Запах страха, который человек не признаёт, но тело выдаёт.

— Ты сказал “две минуты”… — пробормотал он.

Артём поднял глаза.

— Потому что тот, кто это сделал, не будет ждать, пока вы поймёте. Он уже думает, как закрыть дырку. Самый быстрый способ — закрыть её на вас. Или на мне. Выберите, кто удобнее.

Тик… тик… тик…

Стук пальцев по столу исчез. Теперь время отбивалось шагами в коридоре: кто-то прошёл мимо, сапоги глухо ударили по линолеуму. Далеко хлопнула дверь. И снова — телефон. Долго. Нервно. Как сирена, которую никто не хочет поднимать.

Старший лейтенант дернулся к двери, открыл её и резко бросил в коридор:

— Зина! Сюда. Быстро!

Женщина появилась почти сразу, будто стояла за углом и подслушивала. Лицо у неё было каменное, губы тонкие. На пальцах — чернила. Взгляд — не на Артёма, на старшего лейтенанта: “Ты что устроил с утра?”

— Ты вчера печати ставила? — спросил он так резко, что вопрос вышел не вопросом, а выстрелом.

— Какие печати? — она фыркнула. — Я ставила, что надо. На входящую. На исходящую. На дежурку. Ты, может, не проснулся ещё?

Старший лейтенант ткнул пальцем в книгу.

— Это чья печать?

Зина наклонилась. Её волосы пахли дешёвым шампунем и пылью. Она посмотрела, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то живое — слишком быстрый отблеск, чтобы быть равнодушием.

— Наша, — сказала она тут же. Слишком быстро. — Дежурная часть.

Артём поймал этот темп. Не слово — ритм.

— Тогда покажите клише, — сказал он. — Сейчас.

Зина выпрямилась.

— Тебе-то что?

— Мне — свобода, — ровно ответил Артём. — Вам — шея. Дальше.

Старший лейтенант молчал секунду, потом дёрнул подбородком в сторону коридора:

— Неси.

Зина сжала губы и ушла. Её шаги по линолеуму были сухими, раздражёнными. У неё не было паники. Только злость. Значит, она либо ни при чём, либо давно привыкла жить рядом с теми, кто “при деле”.

Старший лейтенант вернулся к столу и сел, но не так, как раньше. Не хозяином кабинета. Скорее человеком, который сел, потому что ноги внезапно перестали быть надёжными.

Он посмотрел на Артёма в упор.

— Ты кто?

Артём слегка повернул запястье, и металл скобы больно напомнил, где он находится. У него не было права на длинные объяснения.

— Тот, кто заметил, — сказал он. — Дайте ручку.

— Зачем?

— Я покажу, где именно вас режут.

Старший лейтенант медленно подвинул ему ручку. Тёмно-синяя, дешёвая, с трещиной на корпусе. Артём взял её двумя пальцами, как инструмент, а не как вещь.

Он не стал писать красиво. Он писал как аудитор: быстро, коротко, по делу.

Подчеркнул дату. Время. Сумму. Потом листнул назад ещё на три задержания. Нашёл те же графы.

— Смотрите, — сказал он.

Старший лейтенант наклонился. Плечи его напряглись. Он пах тяжёлой шерстью и ночным чаем.

Артём ткнул ручкой.

— Везде одинаково. Где деньги — подпись одна. Где товар — подпись другая. Вчера по рынку прошли трое задержанных. У всех “денежные средства” принял один человек. Товар — другой. И печать стоит только там, где деньги.

— Ну и что? — старший лейтенант хрипнул, но голос уже не был уверенным.

Артём поднял глаза.

— Товар никто не ворует. Его сложно спрятать. Джинсы, куртки — мешок. А деньги — это карман. Быстро. Тихо. И подпись “на деньги” не ваша. Не Зины. И не дежурного.

Старший лейтенант сжал челюсть.

— Ты хочешь сказать, кто-то у меня в отделе…

— Я хочу сказать, что вы уже стали свидетелем, — перебил Артём. — А свидетели живут недолго, если молчат. Факт.

Слово “живут” прозвучало негромко, но в кабинете стало тесно. Лампа словно опустилась ниже.

Старший лейтенант резко встал, шагнул к шкафу у стены, открыл дверцу и вытащил толстую связку ключей. Металл звякнул так, будто это была не связка, а цепь.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда? — Артём не поднялся сразу. Он смотрел на скобу.

Старший лейтенант сам подошёл и отщёлкнул фиксатор. Металл щёлкнул — сухо, больно, как зубами. Запястье онемело, потом в него вернулась кровь, и пальцы на секунду свело судорогой.

— Дежурка, — бросил он. — И если ты врёшь — я тебя обратно пристегну. Но уже не за руку.

Коридор ударил холодом. Там пахло мокрой шинелью, дешёвым мылом, выдохами людей, которые курили у открытого окна. Стены — желтоватые, краска внизу облуплена. Где-то в конце коридора горела люминесцентная лампа, и её гул давил на нервы, как электрический комар.

Они дошли до дверей дежурной части. Старший лейтенант открыл, и Артём увидел комнату, где было слишком много жизни для такой тесноты: телефон звонил без остановки, на столе лежали рапорты, кружки, пепельницы. В углу — металлический шкаф, на нём облезлая табличка “ВЕЩДОК”.

За столом сидел мужчина в форме, молодой, с лицом ещё не испорченным ночами. Он поднял глаза — и сразу напрягся, увидев старшего лейтенанта.

— Чего надо? — спросил он настороженно.

Старший лейтенант не ответил сразу. Он кивнул на шкаф.

— Открой.

Дежурный замер.

— Зачем?

— Открой, — повторил старший лейтенант, и в голосе появилась та нота, которую не спорят.

Дежурный поднялся, ключи звякнули. Он открыл шкаф. Пахнуло пылью, старым железом, затхлой бумагой. Там стояли пакеты, коробки, свёртки, перевязанные верёвками. И один небольшой конверт, прижатый между папками.

Старший лейтенант вытащил конверт и разорвал край.

Рубли. Скомканные, как будто их быстро запихнули и забыли. Пачка была тоньше, чем должна быть. Он пересчитал пальцами — не аккуратно, нервно, почти судорожно. Края купюр шуршали сухо, будто листья.

Лицо его стало серым.

— Где остальное? — спросил он тихо.

Дежурный побледнел.

— Я… Я не знаю. Мне передали…

— Кто? — старший лейтенант шагнул ближе. — Назови фамилию.

Дежурный сглотнул.

— Капитан Воронов… Он сказал, что надо оформить… что… что начальник в курсе.

Артём почувствовал, как воздух в комнате стал гуще. Словно в нём растворили порох.

Старший лейтенант медленно повернул голову к Артёму. Взгляд был тяжёлый. Там уже не было вопроса “врёшь ли”. Там был другой вопрос: “как ты это понял так быстро?”

— Факт, — сказал Артём. — Воронов. Дальше.

Старший лейтенант будто не услышал. Он стоял, держа деньги, как чужую кожу.

— Воронов… — повторил он с таким выражением, будто произносил не фамилию, а диагноз.

И тут за спиной щёлкнуло.

Дверь в дежурку закрылась. Медленно. Без хлопка. Просто тень в проёме исчезла, и комната стала отдельной.

Артём повернул голову первым.

В дверях стоял мужчина в гражданском. Тёмное пальто, шарф, руки в карманах. Лицо — спокойное, даже скучающее. Но глаза… глаза смотрели как бухгалтерский нож: не режут сразу, просто отмечают, где разрезать.

— Что у вас тут за собрание с утра? — спросил он мягко.

Старший лейтенант застыл. Дежурный судорожно втянул воздух.

Капитан Воронов подошёл ближе, не вынимая рук из карманов. От него пахло дорогими сигаретами и холодным одеколоном — чужим для этого отдела. Он оглядел стол, увидел раскрытый конверт и деньги.

Улыбка не дошла до его глаз.

— А-а, — сказал он. — Вещдоки считаете?

Старший лейтенант попробовал заговорить, но голос не вышел. Только хрип.

Воронов перевёл взгляд на Артёма, и Артём почувствовал на коже тонкий холод — как если бы к его затылку поднесли стеклянную бутылку.

— А это кто у нас? — спросил Воронов. — Тот самый спекулянт?

Артём не отвёл глаза.

— Тот самый, — сказал он. — Которого вы пытались сделать удобным.

Воронов чуть приподнял бровь, будто удивился уровню наглости. Потом сделал шаг ближе. Его ботинки стукнули по полу тихо, уверенно. Он остановился в полуметре от Артёма.

— Ты говоришь так, будто у тебя есть выбор, мальчик.

Артём почувствовал сухость во рту. Язык лип к нёбу. Но голос он удержал ровным.

— Выбор есть всегда, — сказал он. — Вопрос — цена.

Воронов смотрел на него секунду. Потом резко ударил.

Не кулаком в лицо. Пальцами — в грудь, коротко, больно, так, что воздух вышибло и в горле вспыхнула ржавчина. Артём согнулся на полшага, но удержался на ногах. В ушах тонко зазвенело. Внутри всё сжалось, как пружина.

Он вдохнул — и вдох был хриплый, горячий. Пахло железом и собственным потом.

Воронов наклонился ближе, почти интимно.

— Ты сейчас сделаешь одну вещь, — сказал он тихо. — Ты подпишешь протокол. И поедешь туда, куда скажут. А ты, — он бросил взгляд на старшего лейтенанта, — забудешь, что видел. Иначе у тебя завтра будет другая форма. Деревянная.

Старший лейтенант стоял, как прибитый.

Артём медленно выпрямился. Грудь горела, но в голове стало ещё яснее. Боль — это не конец. Это маркер. Цена вопроса. Значит, он попал не в “случайное задержание”. Значит, деньги здесь — не мелочь. Значит, схема живёт на страхе.

Он посмотрел на деньги на столе. Потом на капитана.

— Вы ошиблись, — сказал он.

Воронов улыбнулся почти весело.

— В чём?

— Протокол — ваш якорь, — ответил Артём. — Пока я его не подписал, я — проблема. Если подпишу, я — свидетель. И если я исчезну… вы будете объяснять, почему в книге печать свежая и подпись не совпадает. Вы не уберёте это без шума. Шум услышат те, кто выше вас.

Старший лейтенант вздрогнул. Дежурный прижал ладонь к столу так крепко, что костяшки побелели.

Воронов посмотрел на книгу учёта, лежащую рядом, будто впервые увидел её не как бумагу, а как капкан.

— Ты много понимаешь для мальчика, — сказал он.

Артём коротко кивнул. Горло жгло, но голос не дрогнул.

— Факт.

Воронов молчал. В комнате звонил телефон, но никто не брал трубку. Звонок был как метроном. Как обратный отсчёт.

Наконец Воронов медленно выдохнул и убрал улыбку.

— Ладно, — сказал он. — Сделаем по-другому.

Он посмотрел на старшего лейтенанта.

— Отпусти его.

Старший лейтенант не поверил сразу. Его лицо дёрнулось.

— Капитан…

— Отпусти, — повторил Воронов. — Пусть идёт. Но пусть запомнит: он живёт, пока молчит.

Артём почувствовал, как по спине прошёл холодок — не страх, а понимание: его отпускают не потому, что он выиграл. Его отпускают, потому что он стал полезен. На секунду. На вдох.

Старший лейтенант медленно достал бумаги. Пальцы у него дрожали. Он вытащил из ящика тонкий лист, написал пару строк — быстро, коряво. Поставил подпись. Стук печати по бумаге прозвучал в дежурке как выстрел.

Воронов смотрел на это, не моргая.

Артём взял лист. Бумага была тёплая от чужих рук, на ней пахло чернилами и страхом. В нём было написано сухо: “Оснований для дальнейшего задержания не имеется…”

Он поднял глаза на старшего лейтенанта.

Тот смотрел на него так, будто хотел что-то сказать. Но не мог. Слова здесь стоили жизни.

Артём кивнул сам. Один раз.

— Дальше, — сказал он, но уже себе.

Он вышел в коридор.

Воздух снаружи ударил ледяным ножом. Подъездный холод, мокрый асфальт, запах бензина и раннего хлеба от ближайшей булочной. Двор просыпался: дворник скреб лопатой по снеговой жиже, автобус выплёвывал чёрный дым, где-то кричал мужик на продавщицу. Мир был серый, но живой. И в этой серости было больше опасности, чем в любом стеклянном офисе будущего.

Артём сделал шаг, второй. Грудь ныла там, куда ударил Воронов. Под рубашкой кожа горела. Он коснулся места пальцами — осторожно, будто проверял, не сломано ли ребро.

Не сломано.

Повезло.

Но везение в таких местах — это не подарок. Это крючок.

Он дошёл до выхода из здания, и дверь хлопнула за ним тяжёлым, деревянным звуком. На улице было ещё раннее утро. Небо низкое, грязное. Люди шли быстро, не глядя друг на друга, будто боялись заразиться чужой бедой.

Артём остановился на ступеньках и вдохнул глубже.

Запах города был простым: уголь, мокрая ткань, кислый пар из люков. И где-то в этом запахе — железный привкус будущей крови.

Он посмотрел налево.

У стены стоял УАЗ. Двигатель уже работал. Внутри сидел кто-то, не в форме. Силуэт. Лицо не видно. Но взгляд он почувствовал кожей — как холодный луч.

Артём не стал смотреть прямо. Он повернул голову чуть в сторону, будто просто оценивает улицу. И увидел отражение в мутном стекле дверей райотдела: тёмное пальто, руки в карманах — Воронов стоял внутри, в полутени, и смотрел ему в спину.

Не как милиционер.

Как человек, который поставил метку.

Артём сжал лист в кармане. Бумага хрустнула.

— Факт, — тихо сказал он. — Меня уже купили. Не спросив.

Он сделал шаг в серое утро.

И впервые за всё время позволил себе одну мысль — короткую, сухую, как приговор:

“Значит, я куплю их раньше.”

Подписывайся! Это ускоряет выход проды!