Не буди лихо

Новости в деревню Глубокая Чернуха доходили не так чтоб часто. Радиоточку здесь еще не поставили, хоть и обещали которой год

Телеграф и почта были в райцентре, если кому надо – иди туда, а в случае особой надобности из райцентра присылали нарочного. Оставались газеты, которые привозили раз в неделю, и председатель прочитывал их внимательно, и центральные, и областные.

Сейчас перед ним лежал последний выпуск «Правды», добравшийся до Глубокой Чернухи, и председатель в который раз вчитывался во все, что было там пропечатано, стараясь понять, что скрывается между строками.

Лето было в разгаре, народ большей частью – в поле, кроме совсем уж старых и малых, и по-хорошему, председателю тоже следовало быть там, проследить за работами. Но у него была причина в этот день оставаться в правлении.

Он в который раз перечел редакционную статью «За передовую магию» на первой полосе, затем подробный репортаж из Туркестана о ликвидации басмаческих банд джиннов-салафитов, и как раз перешел к рассказу о подвиге комсомолки Настасьи Внучкиной, разоблачившей старого колчаковца Морозко, притворявшегося лесником, когда его прервали.

– Едут! Едут! – завопили за окном детские голоса.

Яков Сосипатрович выглянул наружу. Комсомолка Настасья с ее подвигом и новые стихи Демьяна Неимущего подождут.

Двое мальчишек в застиранных рубашках и коротких, на нынешний манер, штанцах, топтались в горячей пыли. Ноги их были босы, а красные галстуки выцвели, но все же галстуки имелись.

Вообще-то парнишки были уже в том возрасте, когда пора было отправляться на покос, или стадо пасти – нечего лентяйничать на вакациях, не в городе, чай. Но Яков Сосипатрович сам велел им с утра присматривать за дорогой и упредить, ежели что заметят. А те и рады, головы дурные.

Председатель крикнул мальчишкам:

– Хорош, за учителкой бегите!

Школа в Глубокой Чернухе имелась, хотя за все про все, хоть за арихметику, хоть за космографию с правильнописанием, отвечала одна учительница. На ее помощь председатель и рассчитывал.

Раньше, еще со времен Гражданской, все было понятней что ли. Были красные и белые, что призвали иноземных интервентов. А те, знамо дело, привезли с собой иноземную нечисть – хладноглазых немецких вампиров, финских троллей с каменными шкурами, от которых отскакивали пули, персидских ифритов (эти правда, быстро от холодов передохли), польских хапунов. Самому Якову, в ту пору еще парнишке, пришлось видеть только ёжинку, которую белочехи с собой в поезде везли, так до сих пор, если ночью вспоминал, просыпался в поту. Само собой, нечисть нашенская таких безобразий терпеть не собиралась, и воевала в большинстве своем на правильной стороне. За это – ну, может и не все, но большей частью ее представители были признаны гражданами молодых советских республик, и права получили соответственные.

А тут – нате, здрасьте - КДН, обострение межвидовой борьбы, изгнание нелюди из трудовых коллективов. Глубокой Чернухи это до недавней поры не касалось. Нелюдь все больше в города после войны тянулась, домовые и банники на фабрики да заводы подались. А тут тихое было место, со времен нашествия двунадесяти языков шуму не было, никаких вражьих упырей не набегало.

Да и своя нечисть здесь на глаза почти не показывалась. Если и водился кто, то в озерах прятался или в полях, навроде конопляных дурочек. А тут такое. Дернуло же ребятишек устроить показательный суд над Бабой-Ягой, а районная газетка об этом заметку тиснула. И куда Марья Ивановна смотрела? Пусть теперь помогает расхлебывать.

Обогнув холм, по главной улице деревни запрыгала на ухабах черная машина, прозванная в народе «лиходейкой» - творение Великоволжского автозавода. Завод тот лет десять тому американцы строили. И говорят, что в те моторы, что для машин делались, свою нечисть успели запустить, гремлинами именуемую. Правильное название, гремели-громыхали моторы еще как. Но «лиходейками» машины прозвали по другой причине.

Автомобиль тем временем остановился у здания правления. Оттуда вылезли сотрудники комиссии. Водитель пока остался за рулем, видимо, ждал распоряжений. Иногда к комиссии прикрепляли милиционеров, но тут никого не было видно.

– Здравствуйте, товарищи, – обратился Яков к прибывшим.

– Гражданин Зайцев? – осведомился тот, кто явно был здесь главным – высокий, гладковыбритый, уже не молодой, но сухощавый и подтянутый. Похоже, из бывших. Председателю не понравилось, что его назвали гражданином, а не товарищем, это был не слишком хорошим признак. Но он ответил утвердительно.

– Вироокий, Станислав Никандрович. Я - глава выездной тройки КДН. А это - заседатели, товарищи Бабаев и Шульц.

Так и есть, из бывших, фамилия эдакая, полковничья, подумал председатель. На прочих он почти не обратил внимания – так, мужички из разряда «ни рыба, ни мясо». Он вздохнул.

– Что ж, рады принять, как говорится. Сейчас из столовой обед принесут…

Вироокий сделал отрицательный жест.

– Никаких обедов. Сначала работа, а уж потом…

– А может, хоть чаю выпьем, Станислав Никандрович? – сипло взмолился одутловатый Бабаев. – Казалось, он спал на ходу, но, оказывается, все слышал. – Жарко же….

Вироокий все же не был столь нечувствителен к жаре, как выглядел.

– Ладно, – сказал он. – Только не затягивайте, – это уже относилось к председателю.

У Степаниды, которая отвечала за порядок в правлении, все было готово, поэтому в считанные минуты на столе появились горячий самовар, чайник с заваркой, стаканы в подстаканниках, а также коробка с баранками из последнего завоза в сельпо, и блюдце с колотым сахаром.

К баранкам никто не притронулся. Да они и выставлены были приличия ради, а вот чай гости испили с явным удовольствием.

За окном прозвучал пионерский горн, по улице промаршировали парадом школьники, распевая хором:

Не надо нам монахов,

Не надо нам попов,

Мы на небо залезем,

Прогоним всех богов!

Молодец Марья, собрала ребятишек, пусть комиссия видит, что у нас с идейной работой все в порядке. Ну и для Якова это был знак, что готова, мол.

Бабаев прислушался к пению, покивал одобрительно. Вироокий, словно отвечая мыслям председателя, произнес:

– Стало быть, за работу с учащимися у вас отвечает….

– Плетнева Мария Ивановна, врио директора школы. – А что скрывать, они и так все знают. – Она и сама сейчас придет.

– Это правильно. Скажите, чтоб со стола убрали. И где сейчас находится гражданка Змиева - в правлении?

По правде, надо было бабку и впрямь заранее привести. Но как-то не решились.

– Нет, в школе, в подсобке заперли.

– Распорядитесь, чтобы привели.

На сей раз Вироокий обращался к белобрысому Шульцу. Тот вышел, и в окно Яков увидел, как они вместе с шофером пошли по направлению к школе - здание ее сразу можно было отличить. Председатель вздохнул.

Разумеется, выездные тройки КДМ (комиссии по делам нелюдей) никак не дотягивали до особых троек НКВД, пусть у них и машины имелись казенные с водилами. У тех, начиная с районных, заседают первые секретари и прокуроры. Здесь труба несомненно ниже и дым пожиже. Нет, в составе троек все партийные, иначе быть не может, но гражданские служащие. Хотя вообще комиссия по делам нелюдей была образована раньше, до того, как начались большие дела по всей стране. Называлась она первоначально «Комиссия по делам нечисти», а выездные тройки формировались по образцу аналогичных троек рабоче-крестьянской милиции, разбиравшей правонарушения на местах. Вскорости, однако, было высказано мнение, что слово «нечисть» отдает поповским душком и может служить религиозной пропаганде. И комиссию переименовали. Как и милицейские тройки, тройки КДН не внушали того ужаса, как товарищи из органов. Да, этих тоже боялись, но дела, которые они разбирали, не обязательно заканчивались арестами. Подсудимые могли получить поражение в правах, штраф, общественные работы. По крайней мере, так было раньше. Ну да ладно, побудет бабка лишенкой, ей не привыкать, утешал себя Яков.

Марье наверняка пришлось открывать подсобку, так что вышла она из школы одновременно с гражданкой Змиевой. Но добралась она до правления раньше. Бабка и так ходила с трудом, а перед конвойными всяко развалиной прикидывается.

Марья Ивановна приехала в Глубокую Чернуху даже раньше Якова, еще до революции. Но и старухой ее назвать было нельзя. Бывшая курсистка, из тех, кто верил, что работа в сельской школе как раз то, что нужно народу для лучшей жизни. Бабы болтали, что прежде у нее жених имелся, но его убили на германской, вот она и приехала сюда горе избывать, да так и застряла в деревне. Хотя городские барышни, убедившись, что наставлять в науках деревенских детей – вовсе не то занятие, о котором они мечтали, сбегали обратно в город, или искали подходящих мужей.

Машенька-курсистка за двадцать с лишним лет превратилась во всеми уважаемую Марью Ивановну. Она все еще заплетала косу, как подобало незамужней, но укладывала ее по-городскому – короной на голове, и трудно было разобрать, была ли эта коса русой, выгоревшей на летнем солнце, или уже седой. Одежду она шила себе сама, тоже на городской лад, так что выглядела весьма достойно.

– Здравствуйте, товарищи! – сказала она приятным грудным голосом.

– Гражданка Плетнева? – осведомился Вироокий. – Это хорошо, что вы здесь. Комиссия занимается разбором деятельности Раганы Змиевой, а она работает под вашим руководством, не так ли?

– Она техническая работница в школе.

– Уборщица? – уточнил Бабаев.

– Уборка школьных помещений также входит в ее обязанности.

– И только? Она еще нечто вроде фельдшерицы, так? – снова вступил Вироокий.

Марья не могла возразить, об этом было написано в газете.

– К сожалению, у нас здесь нет медпункта, – ответила она. – Если кто-то серьезно заболевает, приезжает доктор из райцентра, и при необходимости забирает пациента в больницу. Но бывают случаи, когда беспокоить доктора не стоит, а помощь необходима, и срочно. Это же дети, они бегают и лазают по деревьям. Бывает, что поранятся, получают вывихи… или съедят какие-то вредные ягоды, или зубы застудят…

– Я понял, не стоит перечислять дальше. Но при чем тут гражданка Змиева?

– У нее есть опыт лечения таких болячек, как у многих пожилых женщин. С использованием традиционных народных средств. Это ведь не запрещено.

– И это дает ей основания выступать в роли Бабы-Яги?

– Это именно роль, товарищ Вироокий! Если бы вы интересовались современным педагогическим процессом, то были бы в курсе, что такие мероприятия как суд над литературными героями, очень распространены. И разумеется, детям колхозников персонажи народных сказок ближе и понятней, чем всяческие Онегины и Печорины. Или даже Акакии Акакиевичи.

Зайцев про себя одобрительно крякнул. Хорошо Марья заворачивает, не зря он ее позвал.

И тут наконец дверь распахнулась, и под конвоем появилась скрюченная бабка в телогрейке, накинутой, несмотря на жару, поверх поношенного платья. Низко надвинутый на лоб платок бросал тень на морщинистое лицо с длинным хрящеватым носом и выпяченным подбородком. Она хромала, и обычно ходила, опираясь на клюку. Но сейчас Шульц клюку у нее отобрал, справедливо полагая, что палка вполне может служить оружием. Поэтому бабка ковыляла еще медленнее, чем обычно.

– Гражданка Змиева Рагана Власьевна, – произнес Вироокий.

– Я, милок, я, голубчик. Чего надо то? – проскрипела старуха.

Она не выглядела испуганной, может, просто не понимала, что происходит. Голос ее дребезжал, бабка казалась совсем дряхлой. Если бы председатель ее не знал, поверил бы.

– В таком случая, ты должна ответить на ряд вопросов.

– Отвечу, отвечу, родимый. Только позволь присесть, ноженьки болят, старая я уже….

– Возраст нисколько не мешает тебе работать, – возразил Вироокий.

– Да пусть сядет, – сказал Бабаев, не обратив внимания на двусмысленность своей фразы. – А то еще рассыплется прямо здесь…

Вироокий кивнул, Шульц подвинул ей табуретку. Бабка плюхнулась на сиденье, попутно перехватив свою палку.

– Итак. Чем вы занимаетесь в школе, гражданка?

– Дак… техничка я. Пол мою, окна опять же. Слежу, чтоб пособия в порядке были, а то детишки, они такие, озоруют, разобьют, порвут…

– Это какие пособия? – поинтересовался Бабаев. – Здесь ведь начальная школа.

– Наглядные же…

Марья вмешалась.

– У нас есть кружок юного алхимика. Журналы «Пионер» и «Костер» публикуют программы, по которым мы занимаемся. Это помогает тем ребятам, которые хотят поступить в фабрично-заводские училища. Еще живой уголок…

– Зачем живой уголок в деревне? – искренне удивился доселе молчавший Шульц. – тут же колхозная ферма… и в домах подсобные хозяйства, куры, утки…

– Вот именно. Там животные необходимы для хозяйства, а не для изучения. А при школе у нас те, зверушки, которых дети приносят из леса, и полей – ежи, зайцы… Ну и несколько чучел птиц, мне удалось выписать их из города – диких гусей, лебедя…

– И за все это отвечает Рагана Власьевна.

– А как же! – старуха, казалось, была польщена, что ее наконец назвали по имени-отчеству. – Зверюшкам кушать надо, и убирать за ними кто будет? Да и чучела пыль собирают, нужен глаз да глаз!

– Очень хорошо. – Вироокий сложил ладони домиком. – Что мы имеем. Общение с дикими животными и птицами, как живыми, так и мертвыми. Врачевание антинаучными методами – заговорами, нашептываниями, внушением. Ничего странного в том, что ваши ученики видят в техничке Бабу-Ягу. Вы, Марья Ивановна, человек городской, и вполне понятно, почему вы скептически относитесь к подобным представлениям. Но мы себе такого позволить не можем. В конце концов, как это раньше говорили – «устами младенца глаголет истина». Ваши ученики могли оказаться правы.

Последовала пауза. Глава комиссии ждал, что скажет Марья Ивановна, но та молчала, прикусив губу. Вироокий продолжил.

– И ваша школьная уборщица принадлежит к разряду существ, именуемых бабами-ягами.

– Да что вы говорите, товарищ! – не сдержался Яков. – Стала бы настоящая Баба-Яга в школе горбатиться?

– А вы сами, гражданин Зайцев, давно знаете эту особу?

–Так… как приехал сюда…она уже здесь жила, лет пять как. А я по комсомольской линии приехал, двенадцать лет как…

– Значит, Змиева не коренная жительница деревни, и появилась здесь вскоре после Гражданской. И по тем временам никто не удивлялся, что старой женщине пришлось переезжать. А вы, Марья Ивановна? Неужто ваши Бестужевские курсы затмили вам зрение, и не позволили увидеть, кем является ваша техническая работница?

– Но… – запинаясь, произнесла учительница, – даже если так… революция освободила нелюдей от векового церковного гнета… дала им права…

– Вы, гражданка Плетнева, совсем не видите природы вопроса. Кого, по-вашему, должна выявлять наша комиссия?

– Злостные сущности, причиняющие вред здоровому советскому обществу.

– Вот. И теперь установлено, что таковыми, в частности, являются служители культов. Вы что, думаете, что они только среди людей имеются? А что, по-вашему, представляет собой Баба-Яга?

– Старушка, обитающая в лесу в избушке на курьих ножках. Иногда выступает как противница героя, но чаще как помощница, вручающая ему волшебные предметы и дающая полезные советы.

– Тут-то мы вас, гражданка Плетнева, и поправим. Современные ученые установили, что так называемые бабы-яги являют собой жриц бога смерти. Пресловутые избушки – на самом деле домовины, погребальные каморы, поставленные на столбы и повернутые обратной стороной к человеческим поселениям. А так называемые советы – это ритуал, связанный с возрастной инициацией, обряд, превращающий детей во взрослых членов общины. Ваши ученики проявили большее классовое чутье, чем вы, когда устроили этот суд.

Яков моргал, он не понял ничего из сказанного.

Послышался резкий кашель. Это дохала старуха Змиева, так, словно подавилась.

– Дайте ей воды, – раздраженно сказал Бабаев.

Степанида, стоявшая за дверью, быстро принесла кружку с остывшей водой, и снова выскочила.

Змиева отхлебнула воды, поставила кружку на колени, отдышалась. И вдруг стало ясно, что кашель ее на самом деле был смехом.

– Ох, люди добрые, что делается-то, - запричитала она.– Слова-то какие, мне бедной... убогой, в жизнь не понять… Да, что там, и Марьюшка про ту инициацию не ведает, хоть академик де Куртенэ на Бестужевских лекции и читал… И где же ты родимый, слов таких нахватался? Раньше от тебя такого не слыхивала. Когда у меня в избушке опосля расстрела отлеживался, совсем другое твердил... «На Дон, к Каледину!»

– Ты что несешь, старая кошелка? Последние мозги выкашляла? Да я тебя в первый раз вижу!

– Ну да, ну да. Мы, бабы-яги, для всех на одно лицо. Не только для людей. А ты думал, что ежели второй глазик себе наколдовал, тебя никто не узнает? Хотя глаз хорош, лучше настоящего. Тебе ж двойную маскировку пришлось накладывать - и как бывшему белогвардейцу, и как нелюдю. И неплохо устроился. А, Верлиока?

В комнате как будто сгустился сумрак. Вероятно, наползла туча, грозя дождем.

Глава комиссии вскочил. То же сделали его товарищи и Яков. Но эти трое пребывали в растерянности - кого хватать и вязать.

Голос старухи становился все менее хриплым и скрипучим, но звучал еще жестче.

– Жрица, говоришь? Самые жрецы в ваших комиссиях и попрятались, что люди, что нелюди. Хотят беду отвести, большие жертвы принести. Только не отведете, не попрячетесь. И кому век коротать в степях казахских и лесах сибирских, тот легко отделался. Никому от беды не уйти – ни людям, ни нелюдям, ни мужикам, ни бабам. Это пока что тихо, но лихо пробудилося, и коли не забудете свою грызню и вражду – не отобьетесь!

– Прекратить пропаганду! – крикнул Верлиока. В руке его оказался браунинг, и он прицелился в старуху. Но прежде, чем успел выстрелить, она плеснула на пол водой из кружки. Странным образом лужица на полу вдруг обернулась обширной водной гладью. По ней плыла лодка с гребцами. На носу лодки была установлена пушка, на нее опирался, крутя ус, явно недобрый молодец.

Верлиока выстрелил, но старуха успела прыгнуть в воду. Верлиока метнулся за ней. Грянул еще выстрел, на сей раз из пушки.

Послышались голос гребцов, распевавших.

Какой там черт – воевода!
Будь их там сто или двести –
Всех их положим вместе!
Я их знаю и не боюсь,
А если разгорюсь,
Еще ближе к ним подберусь.

Потом все исчезло, и лишь на мгновение в пороховом дыму промелькнули образы обольстительной красавицы с распущенными темными волосами, и тощего существа неопределенного пола, с единственным глазом во лбу.

– Это что такое было? – спросил Бабаев.

– Галанкина лодка, – ответил Яков, внезапно обнаруживая знакомство с местным фольклором. – был такой разбойник Галанка, лет двести назад, он всегда так из темниц уходил. Говорят, у него баба была ведьма, она его волхвованью обучила.

Пока Бабаев осмысливал услышанное, Шульц проявил внезапную инициативу.

– Ходу! – закричал он и выбежал из правления. Рявкнул курившему на крыльце водителю: – Заводи!

За ним проскакал по ступенькам Бабаев, все трое втиснулись в машину, и «лиходейка» вздымая пыль, покатила прочь. Неясно было, в город или к реке, где, возможно, еще уплывала вдаль разбойничья лодка.

Председатель и учительница остались вдвоем.

– Ты бы, Яков Сосипатрович, обедать шел. А то сейчас дождь польет, народ с поля вернется, дел снова навалится…

– А с этими как… комиссия сбежала, бабка Рагана тоже.

– А это не наше дело. Они сами не углядели, недобитого белогвардейца у себя укрывали, пусть теперь и отвечают. А с прочим разберемся.

– И то, и то. – Яков прикинул – всяко выходило, что Баба-Яга супротив упущенного врага народа всяко меньшая вина.

Загромыхало. Марья Ивановна не заметила, как председатель вышел. Она сидела и вспоминала, как когда-то много лет назад, после того, как получила извещение, что Иванушка, любимый, единственный, погиб при прорыве на Луцк, она не захотела жить. Топиться в Петрограде было как-то мерзко, она села на поезд, который должен увезти ее в глушь, в леса, сошла на безыменной станции и пошла в чащу, чтоб умереть с голоду или сгинуть в болоте. Но вместо этого наткнулась на странный частокол, украшенный человеческими черепами, в глазницах который теплились угли.

Она очень смутно помнила, о чем она тогда говорила с хозяйкой избушки, но после того разговора убивать себя передумала. Но и в столицу не вернулась, к тому же отделение искусниц закрыли еще до того, как курсы преобразовали в Третий Петроградский университет. Переселилась сюда, стала учительницей в деревне, а потом и хозяйка избушки подтянулась… теперь она ушла, видимо, навсегда, и все, что положено искуснице, Марье придется делать самой…

Сквозь шум дождя почти не было слышно хлопанье крыльев. Стая диких гусей тянулась на восток.