Не дай им забрать твою душу

Небо затянуло чёрным дымом. Он лежал на горизонте тяжёлыми, маслянистыми клубами, не пропуская солнце, не давая свету коснуться земли, превратив день в сумерки, а сумерки — в бесконечную, давящую ночь. Густая пелена копоти и пепла ползла над разрушенными домами, оседая на обломках стен, на разбитых окнах, на торчащих из земли, как рёбра дохлого зверя, арматурных прутьях.

Флин Карлор шёл по выжженной земле. Ботинки его, покрытые слоем сажи и спекшейся грязи, глухо ступали по битому кирпичу и стеклу, хрустевшему под подошвой, как кости.

Двадцать девять лет. Всего двадцать девять, а казалось — под сотню. Каждая минута этой войны высасывала из него годы, превращая молодого солдата в старика, у которого за плечами не жизнь, а один долгий, бесконечный кошмар.

Вокруг была разруха. Дома — то, что от них осталось — торчали из земли, как сломанные зубы. Трещины зигзагами пробегали по фасадам, стены обрушились внутрь, обнажая комнаты, где когда-то жили люди: вот кухня с почерневшей плитой, вот детская с разорванным плюшевым мишкой, вот спальня, где на обгоревшем матрасе кто-то оставил фотографию в серебряной рамке. Парень не смотрел на фотографию. Он знал, что увидит там счастливые лица, которых больше нет.

Кучи трупов лежали вдоль улиц, на перекрёстках, у подъездов, куда люди пытались добежать, спрятаться и спастись. Они были повсюду. Мужчины и женщины, старики и дети, солдаты и гражданские — вперемешку, в грязи, в крови, застывшей чёрными лужами. Некоторые лежали на животе, уткнувшись лицами в асфальт, словно стеснялись того, как умерли. Другие — на спине, с открытыми глазами, в которых застыло небо — дымное и пустое. У третьих не было лиц. Взрывная волна, осколки, плазма — неважно. Важно, что теперь эти люди — просто мясо. Просто цифры в сводках. Просто «потери», о которых говорят сухим, казённым языком, складывая в графу «необратимые».

Флин остановился. Он стоял посреди улицы, которая когда-то, наверное, была уютной — с деревьями, скамейками и фонарями. Сейчас от неё остались только воронки от снарядов да угольные остовы машин, оплавленные, с выбитыми стёклами, похожие на скелеты доисторических ящеров.

Энерговинтовка в его руках тихо гудела. Синее свечение пробегало по стволу и по конденсаторным батареям, которые ещё могли выдать с десяток зарядов. Он сжимал её не так, как в начале войны — с надеждой, что она защитит. Теперь он держал её как привычный, ненавистный груз, от которого не избавиться, но и не приспособиться до конца.

«— Кажется, никто не выжил.»

Голос его прозвучал глухо, через фильтры шлема, и утонул в тишине. В этой странной, неестественной тишине, которая наступает после боя, когда уши ещё звенят от взрывов, а сердце — от криков, а вокруг — ни звука. Ни птиц. Ни ветра. Ни единого живого существа.

Только дым. Только пепел. Только он — один среди мёртвых. Флин закрыл глаза на секунду, и перед ним, как на старой, заезженной плёнке, поплыли картинки. Здесь, на этом самом месте, ад распахнул свою пасть.

Небо горело. Летающие корабли — массивные, серые, с красными нашивками его армии и чёрными — вражеской — висели над головами, как доисторические чудовища, изрыгая пламя. Цветастые залпы плазмы — фиолетовые, оранжевые, ядовито-зелёные — прошивали воздух, оставляя за собой шлейфы ионизированного газа. Взрывы рвали землю, поднимая фонтаны бетонной крошки и человеческих тел.

Он бежал вместе с остальными, сжимая винтовку, стреляя наугад, туда, откуда летели заряды. Вокруг падали люди. Кричали и звали матерей, которых уже не было. Хрипели, захлёбываясь кровью. А он бежал и стрелял, и молился — кому? Он и сам не знал.

Стоны, крики, страх — всё это смешалось в один сплошной, тошнотворный гул, от которого хотелось выть, биться головой о стену, вырвать себе уши. Но он не выл, как испуганный зверь. Не потому что не боялся, а потому что если он остановится, если упадёт, если закроет глаза — кто продолжит? Кто дойдёт до конца? Кто выживет?

Солдат открыл глаза. Пелена дыма чуть рассеялась, и впереди, метрах в тридцати, он увидел кратер.

Огромная, зияющая рана в земле, образовавшаяся от мощнейшего взрыва. Края её были оплавлены, почва превратилась в стекловидную, чёрную корку. Внутри, в глубине, клубился туман — странный, белесый, неестественный для этого места, где всё было пропитано гарью и смертью.

Флин осторожно, переставляя ноги, чтобы не поскользнуться на осыпающемся грунте, начал спускаться в кратер. Примерно три метра в глубину. Пятнадцать в диаметре. На дне — влажная, липкая земля, перемешанная с пеплом. И туман. Он стелился низко, по щиколотку, скрывая ноги, делая каждый шаг неуверенным, будто он шёл не по твёрдой почве, а по зыбкой, предательской вате.

И вдруг — звук. Тихий и прерывистый, похожий на дыхание умирающего зверя — или человека. Парень замер.

В тумане, на другом конце кратера, он различил силуэт. Человек лежал на спине, раскинув руки, и грудная клетка его ходила ходуном, с каждым вздохом издавая тот самый — хриплый, булькающий — звук.

Пальцы Флина сами нащупали сканер на шлеме. Тонкий, едва слышный писк — и перед глазами, на внутренней поверхности забрала, вспыхнула голографическая проекция. Тепловой след. Биоритмы. Уровень сознания — почти на нуле. И форма, с характерными чёрными знаками.

Сердце военного пропустило удар, но рука не дрогнула. Он вскинул винтовку, нацелившись на лежащего, и сделал несколько осторожных шагов вперёд.

«— Не двигаться!» — голос его, усиленный динамиками шлема, прозвучал жёстко, металлически. «— Руки вверх! Медленно!»

Человек на земле замер на секунду, а потом, превозмогая боль, медленно поднял руки. Пальцы его дрожали, ладони были в крови, но он послушался. Сделал то, что должен был сделать любой солдат перед лицом врага с оружием.

Карлор подошёл ближе.

Туман расступился, и он увидел его — врага. Молодой, может, даже младше его самого. Лицо бледное, в поту и копоти, глаза — тёмные и глубокие — смотрели на него без ненависти. Только усталость. Только боль. И ещё что-то, похожее на просьбу.

Флин опустил взгляд на тело. Ранений на нём было много. Осколочные — в боку, в плече, в груди. Кровь, тёмная, почти чёрная, пропитала форму, смешиваясь с грязью и пеплом. Но самое страшное — левая нога отсутствовала ниже колена. Культя, перетянутая жгутом — наспех, неумело, видно, что сам себя бинтовал, пока была сила, — почернела, и от неё пахло горелой плотью и чем-то сладковатым, тошнотворным.

В правой руке солдата, той, что он только что поднял вверх, было зажато небольшое устройство — старое, потрёпанное, с треснувшим экраном. Записывающее. Такие выдают для личных сообщений. Последнее слово для близких или ещё кого.

«— Ты можешь меня убить.» — голос врага был тихим, почти шёпот. Каждое слово давалось с трудом. «— Я не буду сопротивляться. Только... Дай мне записать... Последнее послание... Моей семье... Больше я ничего не прошу.»

Он сделал паузу, сглотнул, и Флин увидел, как его кадык дёрнулся вверх-вниз.

«— Я всё равно не доживу до подкрепления... Не дотяну я до госпиталя.»

Парень стоял, не опуская винтовку, но и не стреляя.

Ствол синевато мерцал в тумане, и это свечение падало на лицо раненого, делая его ещё более бледным. В голове у Флина было пусто. Не потому что он не думал, а потому что мыслей было так много, что они слились в один сплошной, белый шум.

Он вспомнил устав: «уничтожать врага при любой возможности. Не вступать в переговоры. Не проявлять слабость.»

А потом он вспомнил лицо своего младшего брата — того, кто не вернулся с прошлой вылазки. Тоже был врагом для кого-то. Тоже лежал, наверное, в грязи, смотрел в чужое дуло и просил... о чём? О последних минутах? О прощальном слове? Или о том, чтобы его не добивали, как собаку?

Парень медленно опустил винтовку.

«— Записывай.» — сказал он.

Солдат на земле сначала не поверил своим ушам. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление вперемешку с благодарностью. А потом он улыбнулся — слабо, одними губами, — и пальцы его, дрожащие, неуклюжие, нажали на кнопку записи.

«— Эй... это я... это Тенри...» — голос его срывался, но он говорил, глядя не на Флина, а сквозь него, куда-то далеко, туда, где, наверное, был дом. «— Я не вернусь. Простите... Скажите маме... что я... что я люблю её... и отцу... и Фризе... я помню, что обещал привезти ей куклу... не получилось...»

Он замолчал, переводя дыхание. Устройство в его руке тихонько пищало, записывая тишину, в которой было столько боли, что она, казалось, имела вес.

«— Я вас всех люблю. Не плачьте по мне. Я сделал всё, что мог. Я...» — он кашлянул, вздрагивая всем телом. «— Я просто хотел, чтобы вы знали... Это для Вас....»

Он нажал «стоп».

Устройство пискнуло в последний раз и затихло. Сообщение сохранилось. Тенри убрал его под бронежилет, поближе к сердцу, и снова посмотрел на Флина.

«— Спасибо.» — он признательно кивнул. «— Ты... назови имя. Чтобы я знал, кого благодарить. Если, конечно, там есть что-то после смерти.»

«— Флин.» — сухо проговорил тот. «— Флин Карлор.»

«— А я Тенри. Тенри Клоу.» — он снова улыбнулся, и в этой улыбке, искажённой болью, было что-то детское и беззащитное. «— Ты настоящий солдат, Флин. Не зверь и не скотина, а человек. Спасибо тебе... за это.»

Флин опустился на корточки рядом с ним.

«— Я могу помочь.» — сказал он, и голос его, наконец, потерял металлические нотки, стал живым, человеческим. «— Перенесу в укрытие. Там, в подвале дома на углу, там есть аптечка. Я видел. Если поспешить...»

«— Не надо.» — Тенри покачал головой. «— Я чувствую. Внутри... всё хреново. Я и так на честном слове держусь. Ещё немного и...»

Он не договорил.

«— Ты можешь...» — он запнулся, словно просить об этом было страшнее, чем умереть. «— Ты можешь помочь мне уйти? Быстро и без боли.»

Флин молчал. Рука его сжала винтовку так, что костяшки побелели.

«— Я не хочу...» — прошептал он. «— Я не могу...»

«— Можешь.» — Тенри смотрел на него спокойно. Удивительно спокойно для человека, который лежит при смерти в грязи. «— Ты можешь. Потому что ты — солдат. И потому... потому что это самое правильное ,что ты можешь для меня сделать.»

Карлор опустил голову, не проронив ни звука.

Туман стелился вокруг, белый, холодный, скрывая землю, по которой текла кровь. Где-то далеко, за пределами кратера, слышались выстрелы — сухие, отрывистые, и взрывы — глухие, тяжёлые. Война продолжалась. Она не ждала, пока два солдата с разных сторон договорятся о смерти.

«— Знаешь...» — сказал вдруг Тенри, и голос его стал тише, словно он говорил не с Флином, а с самим собой. «— Я раньше верил, что война имеет смысл. Что мы сражаемся за правое дело. За справедливость. За будущее.»

Он снова кашлянул, поморщившись от боли.

«— А теперь... я не знаю. Что мы защищаем... Дома? Их нет. Детей? Они мертвы. Будущее? Какое будущее, если мы его сжигаем здесь и сейчас своими руками?»

Флин поднял голову, вглядываясь в пейзажи прошедшего побоища.

«— Я тоже не знаю.» — сказал он. «— Я просто делаю то, что должен. Потому что если не я, то кто-то другой. А кто-то другой, может быть, вовсе не сможет или будет хуже.»

«— Или лучше.» — возразил Тенри. — «Мы никогда не узнаем, потому что мы никогда не пробуем по-другому. Мы только убиваем и умираем, а после называем это «службой во благо».

Туман сгустился, став почти непроглядным.

«— Несправедливо это...» — прошептал Тенри. «— Я хотел вырастить дочь. Хотел научить её кататься на велосипеде. Хотел... хотел быть счастливым, а теперь я лежу здесь, в собственной крови без шанса на спасение, и единственное, чего я хочу — чтобы ты меня пристрелил, как больную собаку. Это не жизнь, Флин. Это даже не смерть. Это... бессмыслица.»

Флин не ответил. Он смотрел на врага — молодого, умирающего, похожего на него самого или на его брата, а может и на каждого солдата, который когда-либо надевал форму и брал в руки оружие.

«— Война ничему не учит.» — сказал он наконец. «— Она только забирает. Забирает всё. И не возвращает ничего.»

«— Кроме пустоты и страданий.» — закончил Тенри.

Они помолчали.

Дыхание Тенри стало реже, прерывистее. Глаза его, тёмные и глубокие, потускнели. Он посмотрел на Флина в последний раз. Так благодарно, почти счастливо — и прошептал:

«— Не дай им... не дай им забрать твою душу...» — И закрыл глаза. Навсегда...

Флин Карлор не стрелял, в этом просто не было нужды.

Тенри Клоу умер сам — тихо, почти незаметно. Растворился в тумане, как тень. Только хрип последнего вздоха ещё несколько секунд висел в воздухе, а потом исчез, и снова наступила тишина — та самая, серая, бесполезная тишина, которая наступает после смерти.

Флин смотрел на него долго. На бледное, спокойное лицо. На руки, сложенные на груди. На культю, из которой уже не текла кровь.

Потом он медленно поднялся, снял шлем и прижал его к груди. Волосы его, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Глаза — серые, выцветшие — смотрели на мёртвого врага без ненависти. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который видел слишком много смертей, чтобы каждая из них ещё что-то значила.

Парень поднёс руку к виску и отдал честь. Медленно и торжественно, как учат в академиях, на плацах, перед портретами героев, которые никогда не умирали в грязи, под дымным небом, без ноги, без имени, без надежды.

«— Прощай, Тенри Клоу.» — сказал он тихо. «— Ты был... ты был достойным.»

Он надел шлем, проверил винтовку и, не оглядываясь, пошёл к краю кратера.

Туман расступился перед ним, как море перед пророком, и сомкнулся за спиной, скрыв тело и память, о той короткой странной встрече двух солдат, которые могли бы быть друзьями в другой жизни — или, по крайней мере, не врагами.

Флин выбрался на поверхность. Вокруг, как и прежде, была разруха: дома-скелеты, кучи трупов, разбитые в дребезги дороги. Вдалеке, за гранью видимости, слышались выстрелы и взрывы, на которые уже не хотелось обращать внимание.

Солдат пошёл вперёд, в туман, в серую тишину, за толщей которой скрывался настоящий ад. Шёл туда, где снова стреляли, откуда веяло страхом и безнадёжностью.

Потому что война не ждёт. Потому что если он остановится, упадёт или закроет глаза — никто не продолжит. Никто не дойдёт до конца. Никто не выживет, а он должен выжить. Хотя бы для того, чтобы закончить то, что больше не должно начинаться никогда.