Не думай о зеленой обезьяне

С вами когда-нибудь случалось дежа вю? Если нет, то вам повезло.

В этот раз накатило особенно сильно. "Золотой Саксофон" был почти пуст, я бездумно перебирал клавиши рояля, когда в висок всверлилась боль, затошнило, и кристальную чистоту Чика Кореа взбаламутили голоса-воспоминания:

— ...чего-нибудь душевного...

— Аэлита, не приставай...

— Любые три числа...

... смутные образы, запах мартини, сигарного дыма, чужого одеколона...

— Не думай о зеленой обезьяне, — навязчивой реповой темой.

Пальцы охромели, лилово-прозрачная импровизация рассыпалась на отдельные ноты, фальшивые и бесполезные, как мое предвидение.

Этот сон я видел неделю назад, попытался записать, но к моменту соприкосновения ручки и бумаги от него осталась лишь фраза: "Не думай о зеленой обезьяне". Как всегда — сон забылся и всплыл за минуту до события, когда ничего не изменить.

Несколько мгновений кусочки бредового сна стыковались с абсурдом действительности. Затем в мутном зеркале слева от меня показался гангстер по имени Димон — и паззл сложился, тошнота отступила, оставив горький привкус предопределенности.

Наш управляющий отлично вписывается в интерьер "Саксофона". Намного лучше, чем само название: у нас отродясь никто не играл на саксофоне, а на черно-белом постере во всю стену Луи играет на трубе. Все знают, что Луи играл на трубе, кроме нашего хозяина. Но он уверен, что именно джаз-кафе придает его казино "для своих" респектабельность, и уверен, что джаз — это непременно саксофон.

На самом деле кафе мне нравится. Уютно, вкусно кормят, приличная публика. Мурку заказывали всего раз, и то управляющий. Он торчит в зале с семи до закрытия, ненавидит джаз и обожает шансон, ест стейк с кровью, носит мешковатые брюки с подтяжками и курит вонючие толстые сигары.

Димон шествовал ко мне, хмуря брови и жуя незажженную сигару. Я наблюдал за ним в зеркале, делая вид, что не замечаю ничего, кроме музыки. Разумеется, его это не остановило. Облокотившись на рояль, он неторопливо раскурил гавану, выпустил струю дыма в фикус, отделяющий мой закуток от зала, и уронил:

— Надоело.

Прожевал все, что хотел сказать дальше — у нас респектабельное заведение, а не кабак — и снова затянулся. Я ждал. Кроме сигары от Димона пахло виски. Вместо Чика Кореа по клавишам рояля бродил призрак бетховенской Пятой, но от тех самых четырех нот я пока воздерживался.

Очередной клуб дыма, уже в мою сторону, предварил переход к делу и указал на мое место обслуги. Остро захотелось врезать по кирпичной физиономии, но было жаль рук и работы. За джаз неплохо платят, а публика здесь приличная. Кроме управляющего.

— Хорош, — зажеванное сигарой слово. — Давай что-нибудь душевное.

Димон барственно уронил зеленую бумажку. Та спланировала в сантиметре от басового аккорда и приземлилась на ковролин. Я продолжал играть джаз.

Управляющий засопел. Обдымил фикус. Пробормотал что-то нереспектабельное.

— Это. Владимирский централ, — значительно сказал он и положил мне на плечо тяжелую руку с пальцами-обрубками и часами "Лонжин". — Лабай, мужик.

Я дернул плечом и обернулся. Конечно, мог бы и сыграть, если бы сей гангстер умел попросить, а не приказать. На миг повисло молчание. Димон давил взглядом, я ждал...

Через полсекунды зазвенели тарелки.

— Аэлита, не приставай к мужчине! — Официантка Ленка подмигнула управляющему и вильнула задницей.

Димон просветлел лицом и потянулся её шлепнуть, но не успел, Ленка скрылась на кухне. А из завешенной портьерой арки показался господин с рыбьими глазами — раньше в "Саксофоне" я его не видел. О том, что господин отдыхает, говорили только легкий запах мартини и отклонившийся на два градуса от вертикали галстук.

За аркой скрывалось казино. Я заглядывал туда всего раз и никогда не играл. Не мое это, играть с судьбой — она мухлюет. Но в этот раз она избавит меня от Димона и шансона.

— Доброго вечера, — поставленным тенором поздоровался господин.

Димон что-то прожевал, буркнул "доброго" и отправился на кухню. Проигнорировав его, господин занял его место у рояля.

— Позвольте минуту вашего времени, маэстро.

Не отрывая рук от клавиатуры, я ответил:

— Разумеется.

— Три числа. Любые три числа.

Тема трех карт отлично влилась в импровизацию — я понял это, только когда господин изобразил уголками тонкого рта намек на улыбку. Так и подмывало продолжить шутку... Но во сне я сказал другое. Значит, так тому и быть.

— Двенадцать, девять, семь.

Господин коротко поблагодарил и удалился. На рояле осталась фишка номиналом в двести условных.

Вот и все. Никакой зеленой обезьяны... К чему она была? Ощущение неправильности не отпускало, но я не обращал внимания. После дежа вю всегда мерзко.

— Кость, чего такой зеленый?

Я вздрогнул и поднял глаза. Ольга! Чайковский снова заблудился в струнах, а она улыбалась нашей старой шутке, которая для меня совсем не шутка: тема Ленского. Такая у меня бедная фантазия. Или просто при виде серых глаз с зеленоватым ободком все умные мысли куда-то деваются. Вот и обезьяна эта: что-то проскользнуло — название гостиницы? жарко и далеко? — и пропало.

Я пожал плечами, мол, не зеленый. Устал просто.

Она покачала головой.

— Опять не обедал. Только ты так можешь, в кафе сидеть голодным.

А потом был ужин при свечах в пустом зале, и разговоры, разговоры... Из казино доносились неразборчивые голоса, на кухне звенело, Ольга говорила о партнерах, контрактах. Вставляя реплики, я слушал богатый, мелодичный голос и в который раз жалел, что она бросила музыку.

— ...будем отмечать в "Праге", — закончила она хвастаться сделкой. — Приходите с Ирой, сколько можно прятать жену от лучшего друга!

Я соврал:

— Уже обещались к её родителям на шашлыки. Они не поймут.

— Жаль. А я хотела сказать тебе спасибо, Кость. — Она улыбнулась и словно невзначай коснулась моей руки. — Не надоело, что я ною тебе в жилетку? Твоя поддержка для меня так много значит!

— На то и друзья, — ответил я, убирая руку. — Вот видишь, зря боялась, что сорвется. Они не дураки, отказываться от лучших специалистов.

Продолжая нести чушь, я налил Ольге еще кьянти, предложил выпить за удачную сделку, а сам смотрел на русую, растрепавшуюся к вечеру челку, на едва заметные стрелочки усталости у глаз, родинку-звездочку над губой. На роковую красавицу Ольга никогда не походила, тем не менее, вокруг неё всегда вилась стая кобелей — из восьми наших однокурсников не попытались закрутить с ней роман только двое, и то по причине слишком сильной увлеченности друг другом. Ну, и я... Но я не потому. И не потому, что она была замужем — Ольга всегда замужем, она иначе жить не умеет. Сейчас, кажется, третий мистер Судьба. Ни разу его не видел и видеть не хочу. Хватит с меня того, что двенадцать лет изображаю лучшего друга девушки.

Прервав очередную историю из жизни рекламщиков, Ольга протянула мне пустой бокал. Я не посмел отказать — она выглядела сердитой и беззащитной, как взъерошенная февральский ветром синичка. Щеки под стершимися румянами порозовели, помаду она давно съела. И выпила больше, чем следует — она никогда не умела пить.

— Жаль, что некому для нас сыграть. — Отхлебнув разом полбокала, она игриво улыбнулась, коснулась моей руки и посмотрела в упор. — Я хочу танцевать. Кость, почему ты никогда не зовешь меня танцевать?

Тут же перед глазами мелькнула картина: я вскакиваю, тяну её на себя, целую — она обнимает меня в ответ... И хлопок закрывшейся двери.

Черт. Черт! Опять!

— Позвольте пригласить вас, прелестная леди, — раздался холодный голос. — Уверен, Константин с удовольствием для нас сыграет.

Я вздрогнул, поймал пробежавшую по руке Ольги дрожь. Обернулся.

Аккуратный господин глядел на нас, словно энтомолог на редких бабочек. На заднем плане маячила злорадная рожа гангстера Димона.

Первый порыв был — врезать господину с глазами мурены. Ножом и насмерть. Второй — схватить Ольгу и бежать без оглядки. Третий — тупо проигнорировать или ответить шуткой. Только я понимал, что не поможет. Мурене глянулись караси.

— Почему бы нет?

В голосе Ольги был вызов, на губах улыбка, а в глазах узнавание и страх. Она поднялась, изящно подала Мурене руку и проворковала:

— "Moonlight", Костик.

Господин Мурена по-хозяйски притянул Ольгу к себе.

Мне оставалось лишь сжать зубы и направиться к роялю.

Клуб сигарного дыма в лицо и выцеженное сквозь зубы "лох" я проигнорировал, не до Димона. Тем более, он прав, я лох. Надо было трепыхаться раньше. Но я слишком привык, что абсурдные сны бесполезны, вот и проигрываю шулерше-судьбе в очередной раз...

Но не проиграл пока!

Пока пальцы ласкали рояль, исторгая нежные стоны "Moonlight", я закрывал двери.

Танец-поцелуй-уход мурены с Ольгой — закрыто.

Танец, приставание, ссора, драка с охраной, я в больнице, мурена с Ольгой — закрыто.

Танец, разговор, совместное дело Мурены с Ольгой.

Танец, соблазнение...

Закрыто.

На одиннадцатой антивизуализации вероятностям надоело, и по кафе разнесся вой пожарной сигнализации. Из служебной двери повалил дым, Димон выругался и понесся на кухню, Мурена удивленно оглянулся и на миг выпустил Ольгу. Мне хватило, чтобы выпрыгнуть из-за рояля, схватить Ольгу за руку, скомандовать "бегом!" и рвануть к выходу.

Бежать и правильно бояться было непросто, но адреналин мне помогал.

За нашими спинами Мурена выхватывает пистолет, стреляет, Ольга падает, кровь разлетается из-под её головы. Второй выстрел — боль швыряет меня вслед Ольге, темнота...

Димон бежит навстречу, злорадно ухмыляется, ставит мне подножку. Удар об пол, Ольга спотыкается и летит вперед, навзничь... позади Мурена командует в телефон: забрать, доставить...

Мы подбегаем к лифту, жмем на кнопки. Лифт молчит. За спинами топот: трое в сером. Мы с Ольгой кидаемся в конец холла, я дергаю дверь на лестницу. Из-за нее вываливаются еще двое серых. "Стоять!" Выстрелы, боль, темнота...

Лифт застревает...

Лифт останавливается и нас встречает охрана Мурены...

На первом этаже засада...

Заперты двери на улицу...

Выбегаем на стоянку, шарим по карманам, ключей нет. Бежим. Позади взрывается мой джип, нас захлестывает огненной волной....

Картинки мелькают, двери щелкают: закрыто, закрыто. Холодный пот страха, десятки неудач. Мы бежим по узкой тропе сквозь случившееся с нами где-то и когда-то, но не здесь...

До автостоянки мы добрались быстро и легко. Никто нас не преследовал, пожарные и милиция не приехали. Сумочку с ключами Ольга не потеряла, "Шкода" завелась с первого оборота.

Я продолжал бояться — преследования, маячков, засады в переулке, случайно выскочившего джипа... — пока не выехали на Садовое. Только перед МИДом я выдохнул и спросил:

— Подкинешь до дома? Не хочу возвращаться за машиной.

"Не думай о зеленой обезьяне, не думай..." — повторял, забивая несвоевременные мысли.

Она покосилась на меня, как на психа.

— Сигареты дай. В сумочке.

Сумочка нашлась у меня на коленях. Выудив пачку, я достал сигарету — медленно, чтобы не показать, как у меня трясутся руки — и подал Ольге. Щелкнул зажигалкой.

— И чего мы так неслись? — выдохнув дым в приоткрытое окно, хрипловатым после бега голосом спросила она. — Кость, ты параноик. Или ревнуешь?

— Конечно, ревную, — я пожал плечами.

"Ревную, ревную, только не думать о зеленой обезьяне!"

— Смешной. Все хорошо, Кость. Правда.

— Кто это, Оль? Ты его знаешь.

Снова ворох картинок попытался вывалиться из подсознания, не спрашивая, хочу ли я об этом думать. Нет!

Зеленая обезьяна прыгает по роялю, задними руками играет "Владимирский централ" а передними чистит сигару, как банан.

— Не знаю, Кость. — Она в последний раз затянулась и выбросила сигарету в окно. — Позавчера приходил, допытывался у Семеновны, кто вел проекты. Мои проекты. Я была на переговорах. Пришла, он ждал. — Ольга резко затормозила, обругав пьяных козлов, которых на дорогу выпускать нельзя, и продолжила, не глядя на меня. — Представился Петром Петровичем, консультантом по консалтингу серьезной компании. Предложил поработать на них. Условия мутные, сам скользкий, я отказалась. Он велел подумать и не упускать свой шанс. Угрожающе так. И ушел.

Минуты две я смотрел на мелькающие огни Кутузовского и переваривал. Мысли о том, что Ольга врет, не возникло — врет она иначе. Но, возможно, сказала не все.

— Кость, — вдруг жалобно позвала она.

— Да, синичка?

— Я боюсь. Можно я у тебя переночую? Ира же поймет, правда?

Я поперхнулся от неожиданности. И от понимания, что сейчас случится гадость. Крупная гадость. Потому что я столько раз мечтал услышать от Ольги эту фразу, что все двери, кроме двери в неприятности, давно и прочно закрыты.

Когда мне было десять, я понял, что мечты не сбываются. Никогда. Стоит представить себе что-то — не важно, книгу Сабатини под елкой или поездку к морю. Даже если вызов к доске на географии, оно все равно не случится. Некоторое время я пытался понять, почему так? Строил сумасшедшие теории, читал запоем учебники по физике и дефицитную фантастику — Кларка, Бредбери, Хайнлайна и Саймака, штудировал энциклопедии и допытывался у отца, что такое время и вероятности. Результатом стали отличные оценки по естественным наукам и литературе, отцовская гордость и каша в голове. Вскоре я устал искать ответы, разочаровался в физике и фантастике, и решил, что Платон был неправ: бытие определяет сознание, материализм суть истина и нечего забивать мозги ерундой. Тем более, на дворе был конец восьмидесятых, в телевизоре светил прожектор перестройки, в «Огоньке» публиковали Солженицына, и казалось, что скоро случится что-то очень хорошее.

Наверное, слишком многие ждали этого хорошего и проживали его заранее. И прожили все вероятности — для реальности ничего не осталось.

В начале девяностых я думать забыл о вреде мечтаний, слишком интересно стало жить. Привычный мир рухнул, обломки его растаскивали для постройки отдельно взятых светлых будущих те, кто не мечтает, а делает. Мои родители были не из таких. Университетские преподаватели, для которых и материализм — идея.

Я лишился их в девяносто третьем, в марте. До сих пор пытаюсь убедить себя, что не виноват, но не получается. Ведь был достаточно взрослым, чтобы понимать: мечты — самое страшное оружие. Ничто не убивает так массово и так надежно, как мечты о всеобщем добре и справедливости...

В тот понедельник мне исполнилось восемнадцать. Я возвращался домой после ансамбля, усталый, голодный и счастливый. В кармане лежала "Чайка", которая Джонатан Лингвистон — подарок Ольги. Дома ждали родители и торт со свечами. Может быть, если бы я не был таким счастливым и таким голодным, все бы случилось иначе... Но обещанный мамой наполеон стоял перед глазами, когда я ехал в маршрутке, дразнил ванильным запахом, пока бежал к дому. Я уже чувствовал его вкус во рту, когда у подъезда увидел скорую.

С тех пор я ненавижу сладкое. От вида крема тошнит — мама успела смешать крем и раскатать тесто, когда случился инфаркт. Папа уехал вместе с ней и не вернулся. У него тоже оказалось слабое сердце, а может, он просто не умел жить без мамы.

Что было бы, если б я не закрыл ту дверь? Не знаю. Возможно, от меня ничего не зависело, и что бы я себе не думал, все равно бы случилось именно так. А может, и правда нельзя войти в одну реку дважды, даже если первый раз это только идея реки.

Не знаю, что было бы со мной, если б не Ольга, и не хочу вспоминать ту весну. Именно тогда мне стали сниться бестолковые сны о будущем, и я вывалил ей всё о вероятностях. И осознал, что никогда Ольга не будет моей — потому что я не в силах не думать о ней, не представлять... Неважно, действуют мечты на реальность или это тоже какой-то вид негативного предвидения, но я не могу рисковать — лучше у меня будет её дружба, чем ничего.

О моих сумбурных откровениях Ольга не вспоминала до окончания консы. К тому моменту она была замужем во второй раз, я оставался её лучшим другом. Второй мистер Судьба считал меня дурачком не от мира сего, зато не ревновал, когда я провожал Ольгу после пар, а потом мы смотрели закат с Большого Каменного или последними уходили с банкетки напротив "Явления Христа народу".

"Я не настолько талантлива, чтобы стать звездой, Кость, — сбивчиво говорила она, расплескивая третий бокал вина: вчера сдан последний гос, сегодня выпускной, а завтра — неизвестность. — Концертмейстером самодеятельности ДК "Светлое Вчера" не пойду. Хватит, надоело считать копейки. Послезавтра собеседование, и если возьмут в "Смит и Смит"... Я боюсь, Кость. Вдруг им не понравится мой английский? Или..."

Тогда, десять лет назад, Ольга выплескивала свои страхи, а я боялся вместе с ней стрелки на колготках, глупого розыгрыша, каверзного вопроса и еще сотни мною придуманных неудач. Впервые я использовал антивизуализацию сознательно, и она сработала... А может, им просто очень нужна была такая Ольга, прирожденная актриса и большая умница.

Мы больше не говорили о вероятностях, а изыскания в НЛП, рейки и прочих остались в прошлом. Для Ольги пришла пора их использовать на благо карьеры, а для меня — забить и забыть. Все равно никто из гуру не сказал мне ничего, кроме "прими, как есть, и живи дальше".

Что ж, я сам нарисовал свою карту реальности, мне по ней и жить.

— Прости, Оль, ремонт, — едва прокашлявшись, выдавил я.

Она отвернулась и промолчала всю дорогу. Я не пытался заговорить, не хотел доламывать и так треснувшее согласие. Молча вышел из машины, набрал номер на домофоне. И только когда позади стих звук удаляющегося мотора, прислонился лбом к холодному металлу. Пиканье домофона смолкло, а я всё не мог оторвать тяжелую голову от двери. Наконец, нащупал в кармане ключи. Пора домой, пора.

Внутри было пусто и гулко — что в подъезде, что в голове. Медленно, как столетний старик, поднялся на свой этаж. По дороге проделал стандартные процедуры параноика:

Вставляю ключ, дверь выносит взрывом;

Шипит, вытекая из замочной скважины, ядовитый газ;

Дверь валится на меня, из квартиры выскакивают люди в камуфляже, за их спинами улыбается Мурена;

Открываю дверь, зажигаю свет, вижу направленный на меня пистолет;

Захожу в холл, на полу лежит труп...

Закрыто.

На площадке я остановился: что-то не так! Оглядел дверь напротив, лоснящуюся бордо-сейфовую махину с мигающим глазком камеры. Осмотрел свою, скромно-коричневую и без камеры. Цела, закрыта, посторонним не пахнет... Но торчит край бумажки.

Мгновенье я равнодушно смотрел на неё, потом заставил себя испугаться:

Угроза? Требование выкупа за Ольгу? Приглашение на встречу?..

Наклонился, вытянул рекламный буклет. Выдохнул, сложил самолетиком и запустил вниз, в лестничный пролет. Хотелось засмеяться страхам, но сил не было.

Холл встретил тишиной и темнотой. Я разулся, на ощупь добрался до ванной. Смотреть на собственную помятую физиономию не хотелось, и умылся тоже наощупь. Тихо, на цыпочках, прошел через кабинет, привычно погладил по боку рояль. Открыл дверь в спальню.

В лунном свете кровать казалась особенно пустой. Брошенный утром детектив валялся на тумбе поверх вчерашней рубашки, тускло отблескивала плазма, дисплей DVD подмигивал голубыми циферками: три ночи. Зевал приоткрытой дверцей шкаф без единой женской вещи — их там отродясь не водилось. Я тоже зевнул, сел на кровать и...

Мне снилась музыка: я знал, что сплю. Рояль, симфонический оркестр, квартет солистов. Я дирижировал и писал ноты одновременно. "Dies irae". Мой реквием по мечте. В реальности это несколько листков с нотами и кляксами, вещь, которую я никогда не закончу. Потому что не умею писать музыку — стоит поставить на пюпитр нотную тетрадь или включить диктофон, мелодии убегают, гармонии рассыпаются, и я остаюсь с осколками фальшивых звуков. Только во сне звучит оркестр и летит над залом Ольгино сопрано — люблю этот сон. Хоть тут мы вместе: я, она и музыка.

В си-бемоль минорную идиллию врезался львиный рык. Оркестр смолк, оставив меня посреди жаркой саванны на растерзание начальству.

— Слушаю, — проскрипел я в телефон, не открывая глаз.

— К трем у шефа. Разговор есть, — сообщил Димон и отключился.

Несколько секунд я соображал, что это было, где я и сколько времени? Продрав засыпанные песком глаза, глянул на телефон. Полдень. М-да.

Пока умывался и готовил завтрак холостяка — глазунья, горячий бутерброд с сыром и ветчиной, кофе — пытался собрать мысли в кучку. Получалось плохо. Слишком мало информации, одни подозрения и страхи. Хотелось бы надеяться, что вчерашней пробежкой все закончилось, но не верю в случайные совпадения — знаю им цену. Этот Петр Петрович Мурена зашел в не просто проиграть тысчонку в рулетку, а рекламный проспект под дверью в запертом наглухо подъезде похож на вежливый намек на невежливые обстоятельства. Плюс странный звонок от Димона, словно он боялся сказать лишнего... Паранойя? Хорошо бы, но маловероятно. Только за каким чертом я кому-то понадобился?

Едва я успел откусить бутерброд, телефон снова ожил. Дебюсси, "Девушка с волосами цвета льна". Давясь, проглотил ветчину, буркнул:

— Угу.

— Ты дома, Кость? — хрупкий, словно стеклянный голос Ольги.

— Угу. Что случилось, синичка?

— Я внизу, у аптеки. Как сможешь, выйди. Надо поговорить.

Полсекунды я пытался вдохнуть, потом выпалил:

— Зайдешь ко мне?

Ольга хмыкнула.

— Угу. — И отключилась.

Черт! Думать иногда надо! Головой. Зачем позвал? Что скажу? Поздравьте меня, соврамши?

Я кинул чашку с недопитым кофе в мойку, понесся в ванную, по дороге глянул на джинсы, в которых спал, выругался, схватил расческу, провел ладонью по колючей щеке, снова выругался... Всё, хватит! Бросил расческу, сунул ноги в кроссовки и, как был, побежал вниз. Я ж умный, не сказал номера квартиры. А она не спросила. Тоже умная.

Ольга уже стояла у подъезда, поеживаясь от ветерка в шелковой блузке. Пиджак она держала в руках, не догадавшись надеть. Миг я рассматривал её: тонкую, маленькую, в легкой длинной юбке, обрисовывающей ноги, с голыми, покрытыми пупырышками руками, без макияжа, растрепанную. Кончик носа покраснел — недавно плакала, но улыбается. Железная моя леди.

Она тоже рассматривала меня: серьезно и удивленно, словно впервые видела. Ну да. Небритый, полуголый, лохматый и помятый — настоящий рыцарь.

— Идем, синичка, замерзла.

Шагнув к ней, я протянул руку, она шагнула навстречу... И тут позади тяжело грохнула дверь. Мы синхронно вздрогнули, обернулись: подъезд закрылся.

Ключи остались на столе в холле.

Я перевел взгляд на Ольгу, пожал плечами — а она вдруг привстала на цыпочки и поцеловала меня в подбородок. Я инстинктивно обнял её, замер, не веря... Она вздрогнула, фыркнула и рассмеялась.

— Костик, ты... — Ольга отстранилась, оглядела мою ошарашенную физиономию, спустилась взглядом по груди. — А ты неплохо сохранился.

— Пойдем, что ли, — буркнул я и потянул ее к подъезду.

К счастью, соседка была дома. А дверь в квартиру я не захлопнул, хоть на это ума хватило.

Пока поднимались, Ольга молчала. Дома оглядела холл — без следов женского присутствия — и так же молча уставилась на меня. Я забрал у неё пиджак, повесил. Указал в сторону кухни. Прошел за ней, по пути показав язык лохматому рыцарю в зеркале.

Она села на мой любимый стул, закинула ногу на ногу и сказала:

— Ну?

— Сама видишь. — Я улыбнулся и развел руками. — Кофе будешь?

— Буду. Зачем?

Я сыпал молотый мокко в турку, ставил на плиту и думал: зачем я четыре года врал, что женат? А сегодня — сознался?

— А черт знает, Оль. Наверное, боялся.

— Боялся... Чего, Кость?

— Что ты окажешься здесь. А я не захочу тебя отпускать.

В молчании я налил кофе в две чашки, поставил на стол, сел напротив Ольги. Налил сливок из пакетика ей, затем себе. Размешал, отпил. Поставил на стол. Она всё смотрела на меня удивленно и грустно, словно понимала... Да всё она понимала. Тут только слепой не поймет.

— А меня сегодня уволили, — ровно сказала она и взялась за кофе. — Пришла, секретутка нос воротит, а на столе заявление "по собственному", подписанное Дженкинсом. Хотела пойти поругаться, а потом подумала, что толку? Если хотят уволить, все равно уволят. Проверила карточку, там полный расчет. Вот и...

— Петр Петрович не появлялся?

— Нет. Маринует. — Ольга фыркнула.

— Вот будет забавно, если сегодня и мой рояль в фикусах кому-то понадобился. Шеф вызвал к трем на поговорить.

— Кость, что этому козлу от нас надо?

— Понятия не имею.

Мы допили кофе, синхронно глянули на часы: без четверти час.

— Довезешь до "Саксофона", Оль?

Она кивнула, а я пошел приводить себя в порядок. Минутный холодный душ поставил мозги на место, и когда мы сели в машину, я вполне был способен думать не только о том, остался ли у неё на губах вкус кофе.

По дороге меня подмывало закрыть десяток-другой неприятных вероятностей.

Разговор с шефом на повышенных тонах — увольнение без расчета — поджидающий за дверью Мурена.

Первая антивизуализация вышла достаточно убедительной. Вторую, скандал с Муреной и уход с ним Ольги, я довел до середины, когда Ольга резко затормозила, вывернула в левый ряд и выругалась. Я проводил взглядом подрезавший нас бензовоз и внял предупреждению. Пусть все идет, как идет — не стоит напрягать вероятности свыше необходимого.

К "Саксофону" мы подъехали без четверти три. Ольга отправилась со мной.

На двери висела табличка "закрыто по тех. причинам"; доносились раздраженные голоса.

— Подождешь?..

Она качнула головой.

Мы едва зашли, как из-за угла вылетела Ленка без фартука и сделала страшные глаза:

— Только тебя не хватало! — И убежала.

Мне захотелось оказаться подальше отсюда. Ольге тоже — она вопросительно глянула на меня, потом на дверь. Но удрать мы не успели. Из кабинета высунулся Димон, велел мне заходить.

— А вы, дамочка, подождите.

И захлопнул дверь перед её носом.

В кабинете шефа не было. Его любимого полуфренча на вешалке — тоже. Зато Димон, ухмыльнувшись, плюхнулся в шефское кресло. Показалось, он сейчас задерет ноги на стол в лучших традициях гангстерских фильмов, но он ограничился ритуальным раскуриванием сигары — не предлагая мне присесть. Я обошелся без приглашения. Перевернул задом наперед стул, оседлал — не только Димон любит киноэффекты — и, когда Димон собрался затянуться, бросил:

— И к чему балаган?

Димон поперхнулся и побагровел, сунул в рот незажженную сигару, вынул, стукнул кулаком по столу и заорал.

Из потока фени пополам с матом я понял, что вчера система пожаротушения попортила интерьер на энную сумму, и виноватым Димон назначил меня — логично, не с себя же вычитать за несоблюдение техники безопасности.

— Ты, (нецензурно), попал на бабки (длинно нецензурно), в три дня (нецензурно), — орал Димон, размахивая сигарой.

По сценарию мне положено было бояться. К гадалке не ходи, устроено все так, что шеф не усомнится в его словах. А у шефа все конкретно и респектабельно: юристы, риэлторы, приставы, а для страховки гориллы в костюмах от Босса. Но сигара в волосатом кулачище с печаткой меня доконала, и я засмеялся.

Димон осекся, вытаращил глаза и привстал, опершись на стол. Физиономия его приобрела цвет благородного овоща буряка, рука потянулась к поясу — рефлекторно нащупывая оружие. А я в темпе prestissimo agitato закрывал вероятности:

Пистолет нашелся, Димон стреляет, я падаю вместе со стулом;

Димон рычит, опрокидывает на меня стол и лезет добивать кулаками;

Вытягивает из-за пояса сзади дубинку, кидается на меня...

Я буквально видел, как Димон тыкается в двери-вероятности, растерянно мотает башкой и башкой же их таранит — а в моих руках ключи, бесконечная связка ключей. Мне было весело и здорово — наверное, это и есть эйфория, когда вдруг понимаешь, что терять нечего, и поэтому ты выиграешь.

На второй минуте открылась дверь.

— ...нехорошо заставлять даму ждать! — послышался знакомый рыбий голос.

Забыл о Мурене, кретин! Двери закрыл, ворота оставил!

— Вы не будете против, если мы с присоединимся к беседе? — не обращая внимания на апоплексического Димона, осведомился Мурена и выдвинул для Ольги стул. — Присаживайтесь, Ольга Викторовна.

Глядя, как Димон глотает мат с феней и сдувается, я понимал: чудная идея с иском на семизначную сумму принадлежит не ему. Черт знает, чего Мурена хочет от Ольги и при чем тут я, но он уверен, что караси никуда не денутся. И он, похоже, прав. Эйфория всемогущества испарилась, я чувствовал себя выжатым.

А Мурена продолжал:

— ...вчерашнем досадном происшествии. Жаль, уважаемый Константин Львович поспешно нас покинул. Я понимаю, забота о даме, но стоит обсудить...

Ольга переводила потерянный взгляд с меня на Мурену, на Димона и снова на меня. Бедная синичка, её сожрут и не поморщатся.

— Вы не против? — Мурена остановил взгляд на управляющем.

— Э... разумеется, э... — вспомнил свою роль Димон.

С актерскими способностями у него был напряг, но я подыграл:

— Давайте обсудим.

Мурена изобразил улыбку, в прозрачных глазах мелькнуло удовлетворение.

— Приятно иметь дело с адекватными людьми. Уверен, мы сможем прийти к согласию...

Далее было соблазнение: хорошими адвокатами, частной договоренностью, повторной экспертизой и снижением суммы на порядок, а то и два. С точки зрения НЛП работал Мурена отлично. Подстройка, ведение, выявление и обострение потребности, обволакивающий и проникающий под любые щиты сомнений голос — если б эта работа не касалась нас с Ольгой, я бы аплодировал профессионалу. Но...

Изображая позой и лицом постепенную сдачу с редкими всплесками протеста, я пытался понять — какой жар он хочет загрести нашими руками и как этого избежать? В том, что "сотрудничество" принесет только неприятности, я не сомневался, как и в том, что если на нас потратили столько времени, то так просто не выпустят.

— ...вашего участия в проекте.

— Что за проект, Петр Петрович? — подыграла Ольга.

Видимо, это было контрольной меткой для следующей стадии: Димон вскинулся и заорал нецензурное насчет лохов и дешевых куриц. Ольга побледнела и сжала губы, мое внутреннее спокойствие треснуло. Поддаться? Или сломать игру? Без разницы — у Мурены предусмотрены все варианты.

Профи, черт тебя возьми. Ненавижу.

Я вскочил, выцедил:

— Мы не собираемся разговаривать в таком тоне.

Шагнул ко встающей Ольге...

Острое ощущение неправильности обожгло, время замерло раскиданным паззлом: я знал, что сейчас будет, но ничего не мог поделать. Сон вспомнился слишком поздно.

— Прошу прощения, Ольга Викторовна, Константин Львович, — журчит Мурена. — Такое больше не повторится.

Он выхватывает нож — тот самый, которым я вчера резал стейк, ручка обернута в пластик, чтобы не стереть отпечатков — и всаживает Димону под ребро. Подтяжка лопается с треском, Димон дергается. Мурена вытаскивает нож. Вытаращив глаза, Димон зажимает руками рану, из-под волосатых пальцев по белой рубашке расплывается красное пятно.

Мурена оборачивается с вежливой улыбкой:

— Мы предпочитаем надежные решения.

Я ловлю оседающую Ольгу, смотрю, как Мурена заворачивает окровавленный нож в целлофан...

И выныриваю в реальность — на словах "не повторится".

Удар, кровь, нож в целлофан. Обернулся:

— Мы предпочитаем...

Всплеск адреналина прояснил мозги. Эту игру я не имею права проиграть — ставкой моя Ольга!

В этот раз я четко знал, в какую дверь должен зайти Мурена, и быстро закрывал остальные. На самом деле это просто: антивизуализировать любое его возможное действие и любое постороннее обстоятельство.

Дверь первая: в кабинет заглядывает официантка/шеф/уборщица/охрана /незнакомец. Закрыто.

Дверь вторая: Мурена достает телефон, звонит кому-то/телефон звонит, Мурена отвечает. Закрыто.

Пока Мурена демонстративно прятал улику за пазуху и толкал речь о том, что ему нужны надежные, способные к нестандартным действиям сотрудники, мы с Ольгой таращились, как овцы. В основании черепа шевелилась боль — как всегда, за игру со случаем приходится платить.

Дверь третья: Мурена кладет на стол бумаги и требует подписать. Закрыто.

— Что вы от нас хотите? — жалобно спросила Ольга. — Зачем вам именно мы?

— Для нашего проекта подходят далеко не все, дорогая Ольга Викторовна. Когда вы приступите к обязанностям, я покажу вам результаты некоторых очень интересных тестов. Надеюсь, вы не расстроились из-за этого? — Мурена кивнул на труп. — Признайтесь, вы бы с удовольствием сделали это сами.

Я словно нехотя кивнул и чуть не вскрикнул от пронзившей виски боли.

Дверь четвертая: Мурена предлагает обсудить подробности у него в конторе, а пока досадной мелочью займутся специальные люди.

На лице Мурены мелькнуло замешательство, словно он забыл слова роли. Мы с Ольгой молчали, прижавшись друг к другу. В моем черепе билась о стенки бешеная зеленая обезьяна. Ольга мелко дрожала и сжимала мою руку.

Дверь пятая: звонит телефон, Ольга достает его, нажимает на кнопку, телефон взрывается; Ольга хватается за грудь, оседает...

Дверь шестая: воет пожарная сигнализация, в коридоре топот;

Дверь седьмая: у меня темнеет в глазах, боль в груди, инфаркт/голову разрывает боль, инсульт; ветер разбивает окно и в меня летит осколок...

Дверь восьмая: в глазах Мурены понимание, он кидает тяжелой пепельницей со стола в меня/в Ольгу/в окно; бросается к Ольге, хватает ее за горло и требует прекратить /подпрыгивает на месте и начинает читать стихи...

Закрыто, закрыто, закрыто!

Головная боль чуть утихла, зато в животе поднялась тошнота, резь — я ответил еще одной антивизуализацией. Только бы не упустить инициативу!

— Мы заботимся о наших сотрудниках, — продолжил Мурена. По его виску стекла капля пота, но тон доброго дядюшки он держал. — Вы же понимаете, нам нет смысла предпринимать столько усилий, чтоб получить одноразовый инструмент...

Визуализации сменяют друг друга, реальность истончается. Мурена мечется между невозможностями и не может понять, что идет не так.

Дверь девятая: Мурена вдыхает, что-то произносит/кашляет/сглатывает...

Где-то лопается струна си-бемоль...

Шагнув к нам, Мурена споткнулся, схватился за лампу. Что-то затрещало, вспыхнуло, запахло паленым волосом и резиной. Не удержав равновесия, Мурена упал лицом вниз, неловко вывернув руку.

Длинную-длинную секунду я смотрел на тело, не веря, что получилось.

— Пойдем, Кость, — шепнула Ольга.

— Сейчас.

Я погладил её по плечу, поцеловал в макушку — как сладко пахнет моя несбыточная мечта! — и присел около Мурены. Вытащил телефон, нож, записную книжку, ручку, гладкую карточку... и всё.

Из "Саксофона" мы уходили тихо и быстро. Меня трясло от адреналина: шерсть дыбом и нервы как растяжка, тронь — взорвется. Вероятности я больше не трогал — знал, что еще одна дверь, и на голову упадет кирпич. Эти кирпичи были повсюду, один неверный шаг, и нас обоих завалит.

"Не думай о зеленой обезьяне", — твердил я, чтобы не думать: что ждет за дверьми лифта.

Выйдя на стоянку, я дернулся было в сторону своего джипа, но Ольга сжала мою руку — одновременно с ощущением, что это неверный шаг. Сели в её машину, выехали со стоянки... И меня стукнуло. Зеленая обезьяна! Отель в Бангкоке, где наши играют джаз — совсем недавно Славка звонил, рассказывал. У них клавишник уходит.

Придурок ты, Костик. Беспамятный придурок.

— Оль, загранпаспорт с собой?

Она кивнула.

— Тогда в Шереметьево.

Она вздохнула и снова кивнула, а я содрогнулся: куда же я тебя втравил, моя синичка? И смогу ли вытащить?

— Помнишь Славку из группы Канторовича?

Ольга помнила. И про «Зеленую обезьяну» слышала еще в прошлом году. И даже собиралась поехать. В отпуск.

Определившись с путями отступления, я занялся добычей: записная книжка, телефон, ручка. Книжка новенькая, на трех страничках разрозненные буквы и цифры. Здесь нужен шифровальщик, а не пианист. Ручка с золотым пером, без проводков, чипов и прочего, шпионского. На всякий случай я выкинул её в окно. И телефон, "Nokia" из самых дорогих. Штук двести номеров, все с инициалами, в одном формате. Можно, конечно, что-то выяснить, но нам не до этого. Органайзер — пуст. Записок — нет. Фотографий — нет. Кто такой Мурена, откуда он и зачем ему мы — по-прежнему непонятно.

Несколько секунд я пялился на дорогу, пока не сообразил, что мы свернули с забитого Садового около музея Глинки. Улица Фадеева, кажется. Успеем ли... Стоп. Не трогать вероятности!

Лучше заняться телефоном. Вот, диктофон!..

— ...в разработке "Золотой Саксофон", часто посещает омега, — послышался холодный голос Мурены. — По данным базы, коэффициент фатум "Саксофона" шесть. Объект икс, предположительно, находится на пересечении омега и казино. — Шорох, пауза, меняется фон. — Объект икс найден. Тапер. Типичный узел. Проверка дала три из трех, предположительный коэффициент фатум двадцать. Беру в разработку вместе...

Раздался визг покрышек, меня швырнуло вперед, ремень безопасности врезался в плечо. Телефон вылетел из рук. В десятке метров впереди, из-за длинной сталинки, вырулила фура, перегородила дорогу и остановилась. Из кабины вылез мужик в кожанке, пнул колесо.

— Урод, — прошипела Ольга. — Придется разворачиваться.

А меня снова накрыло.

Мы едем по этой же улице, но назад. В полуквартале перед нами выруливает бензовоз, из его кабины выпрыгивают трое, машут руками. Сзади нагоняет фура. Мы останавливаемся, выходим. Трое из бензовоза ведут нас в фуру, заталкивают, куда-то везут.

— Оля, стой! — вырвавшись из воспоминания, крикнул я. — На, бери и беги. Уезжай.

Она остановила машину передними колесами на низком бордюре, от фуры закрывает припаркованная газель. Глянула на меня дикими глазами, поняла.

— Костя... Но ты...

Я сунул ей в руки сумки, её и свою.

— Прошу. Быстрее, синичка!

Миг она смотрела на меня, потом быстро поцеловала в губы — и выскочила из машины. Пригнувшись, скользнула в арку, побежала в сторону Тверской. Я следил за ней, перебираясь на водительское сиденье. Закончил разворот, тронулся — и дал оркестру ауфтакт бетховенской Пятой:

Нота первая: мотор глохнет, Ольга спотыкается, из фуры к ней бежит кожаный мужик.

Закрыто.

Голову расколола боль. Я нажал на газ.

Нота вторая: фура выворачивает на улицу, из нее выпрыгивают двое, бегут за Ольгой, стреляют. Она падает.

Закрыто.

Желудок подкатил к горлу, во рту стало горько. Газ — в пол.

Нота третья: Ольга бежит к Тверской, незнакомцы ловят её, запихивают в машину.

Закрыто.

Перед глазами двоится, в груди жжет, я выворачиваю руль вправо, навстречу бензовозу. Мотор ревет бесконечно длинную четвертую ноту:

Бомбила — засада. По дороге авария. Билетов на самолет нет. Пограничный контроль не выпускает. Самолет попадает в грозу и падает. Контора Мурены ищет Ольгу по всему миру...

Захлопываю двери, одну за другой, оставляя Ольге узкую дорожку... К свободе?

Огненный ком в груди растет, оркестр торжествующе гремит, бьют литавры. Темнота взрывается фейерверком разноцветных нот, я лечу: над пылающим бензовозом, намертво сцепившимся с красной "Шкодой", над гудящей Тверской, над Москвой в зеленой дымке проснувшихся деревьев.

Почему-то Москва пахнет сигарным дымом и жареным мясом, звучит знакомыми голосами:

— ...чего-нибудь душевного...

— Аэлита, не приставай...

— Любые три числа...

... смутные образы, запах мартини, одеколона...

— Не думай о зеленой обезьяне.

Мгновенная дурнота отступает — я не успел сбиться с нот — ясно вспоминается недавний сон, а меня берет злость. Чертово дежа вю, водит меня, как на веревочке! Хватит. Буду думать о зеленой обезьяне.

В мутном зеркале появляется гангстер, окутанный клубами дыма. Я завершаю пассаж и встаю. Внутри отчаянная и злая радость — я сам не знаю, что сейчас буду делать, и это прекрасно. Это свобода!

— Можешь засунуть свой шансон себе в зад, — шагая навстречу Димону, говорю я. — Мой рабочий день окончен.

Для убедительности вынимаю сигару из его рта, тыкаю ею в табличку "ноу смокинг" и бросаю в фикус. Пока Димон багровеет и скрипит мозгами, огибаю его, иду к выходу. Вслед мне несется:

— Ты, (нецензурно), здесь больше не работаешь!

Оборачиваюсь, подмигиваю и показываю большой палец. Мимо проскальзывает Ленка с подносом, хихикает. А я иду дальше, к свободе... Поскальзываюсь и грохаюсь на пол. Позади звон тарелок, громкий "ах!", а я смеюсь: боже, какого черта я столько лет торчал в этой забегаловке?

Причина торчания входит в зал, склоняет голову на бок и смеется. Ольга изумительно смеется — на щеках получаются ямочки, которые так и хочется поцеловать. И схватить ее на руки, и не отпускать... Боже, какого черта я ни разу не сказал ей, что люблю?

Вскакиваю, не обращая внимания на ноющий копчик, обнимаю Ольгу и вывожу прочь из забегаловки. Подхватываю на руки и говорю:

— Завтра мы едем в Бангкок. Там есть чудная гостиница "Зеленая Обезьяна".

Она смотрит удивленно, вдруг обнимает меня за шею и смеется:

— Костик, ты псих.

— Я люблю тебя.

— Я знаю, — шепчет она.

А я не знаю, что она скажет дальше. Не знаю, будет ли Бангкок, или она вернется к своему мистеру Судьба номер три, или прилетят инопланетяне и подарят нам коммунизм. Не знаю. И знать не хочу.

Я свободен!

— ...объект омега покинул заведение вместе с предположительным объектом икс. Предположительный коэффициент фатум в пределах двух. Объект собирается переместиться в зону Тай, рекомендую продолжить наблюдение силами местных сотрудников.