Не говори с плачущей. Правило № 7

Дядя Витя стоит у подъезда, опираясь на перила, как капитан на мостике тонущего корабля. Сегодня он выглядит особенно мрачным. Под глазами залегли глубокие тени, руки, сжимающие пачку «Примы», мелко дрожат, но не от холода, а от какого-то внутреннего напряжения.
Он смотрит на часы — старые, командирские, с треснувшим стеклом.
— Без пяти три... — бормочет он себе под нос. — Сейчас начнётся.
Он поднимает на вас взгляд. В свете подъездной лампочки его глаза кажутся не мутными, как обычно, а стеклянно-прозрачными, видящими насквозь.

— Гуляете? — хрипит он. — Молодые, кровь горячая, страха нет. Я тоже таким был. Думал, город — это просто кирпичи и бетон.
Дядя Витя достаёт сигарету, но не закуривает. Он нюхает табак, словно пытаясь перебить какой-то другой запах, который чувствует только он.
— А город — он как слоёный пирог. Сверху — магазины, школы, парки. А слой поддень... там гниль. И слёзы.
Он кивает в сторону далёких заводских труб, над которыми поднимается рыжее зарево.
— Вон там, в Заводском, сейчас смена заканчивается. Идут работяги. А вместе с ними Она выходит.

Дядя Витя делает шаг к вам, и вы чувствуете, как от его старой куртки веет сыростью и озоном — запахом грозы, которой нет на небе.
— Вы ведь добрые ребята, да? Если увидите, что человек плачет, подойдёте? Спросите: «Что случилось?»
Он криво усмехается, обнажая жёлтые зубы.
— Вот и Антоха таким был. Добрым. Только доброта здесь — опасная валюта.

Есть там, в Заводском, дом один, угловой, серый такой. Жила там женщина, Вера. Красивая была, статная. Мужа своего любила до безумия. С завода его встречала, пылинки сдувала. А он... ну, мужик есть мужик. Нашел молодую, секретаршу с заводоуправления. И бросил Веру. Собрал вещи, сказал: «Ты старая уже, скучная», и ушел.

Вера не выдержала. Надела свое черное платье, поднялась на крышу той самой девятиэтажки... и шагнула вниз.

Только вот не ушла она совсем. Говорят, ходит она теперь по району. Ровно в три ночи, когда смена заканчивается. В черном платье, платок на голове. Идет медленно, голову опустила, лица не видно. И плачет. Тихо так, но слышно на всю улицу. Ищет мужа. Ждет, что вернется он к ней.

А жил в том районе парень, Антон. Молодой, только с армии пришел, устроился в цех. Шел он как-то с ночной смены. Устал, дождь моросит. Видит — у подъезда женщина стоит. Вся в черном, плечи трясутся, рыдает.

Антон парнем простым был. Байки эти старушечьи не слушал. Думает: «Беда у человека, может, обидел кто». Подошел он к ней.

— Девушка, — говорит, — вам помочь? Что случилось?

Она замолчала сразу. Замерла. Антон руку протянул, тронул её за плечо: — Вы не плачьте. Идемте, я провожу...

И тут она голову подняла. Антон думал лицо увидеть. А увидел...

Лицо у неё было такое, как у человека, который с девятого этажа упал. Сплошное месиво. Кости вперемешку,и всего один глаз, если можно так его назвать. А губы, разорванные в улыбке, прошептали: — Вернулся...

Он отшатнулся. Хотел бежать… но не смог. В голове — туман. Ноги — вата.
А она схватила его за руку. Хватка — мёртвая.

Антон пропал. Где его только не искали. Нашли только на третьи сутки.

На той самой крыше. Сидел он на самом краю, ноги свесил. Весь мокрый, грязный, трясется. А вокруг — следы. Кругами.

Глянули в глаза ему — а там пустота. Зрачки расширены, никого не узнает. Седой стал наполовину, а ведь парню двадцать лет всего.

В больницу его отвезли, в психиатрическую. В одиночную палату посадили, потому что он кричать начинает, если кого-то видит. Никто не знает, что с ним случилось за эти три дня.

Только санитары говорят, что по ночам Антон забивается в угол, глаза руками закрывает и орет диким голосом: — Хватит! Оставь меня!!!

Дядя Витя замолкает. Он наконец прикуривает, но делает всего одну затяжку и тут же бросает сигарету в лужу. *Пшшш...* Огонек гаснет мгновенно. Старик смотрит на плавающие в воде окурки так, будто видит там чью-то судьбу.

— Санитары говорят, он там, в палате, не просто кричит. Он иногда затихает, смотрит в пустоту перед собой и шепчет:

— Ей там холодно, на асфальте. И жёстко. Сходите к ней. Согрейте её... Ей просто нужно тепло.

Дядя Витя вздрагивает, кутается в куртку. — Он теперь тоже... часть этого слоя. Часть пирога. Старик поворачивается к двери подъезда, но замирает, держась за ручку. Он медленно поворачивает голову через плечо. Половина его лица в тени, половина освещена желтым светом подъездной лампы, делая морщины похожими на глубокие шрамы.

— Чем больше вы знаете правил, тем меньше работы у меня. И тем меньше... — он осекается.

— В общем, не подходите к плачущим. Слезы у мертвых едкие. До кости прожигают.

Дверь подъезда открывается с тяжелым стоном петель, словно нехотя впуская внутрь. Дядя Витя шагает в темноту подъезда, и на секунду вам кажется, что тени внутри обступают его, как старые знакомые, приветствуя возвращение своего рассказчика.

Дверь захлопывается. На улице становится очень тихо.