Не Известная

– Да вы, сударь, хоть представляете кого остановили?! О нет, сударь, я скажу вам, что вы не имеете ни малейшего понятия кого имели наглость остановить, да еще и в столь ранний час! Ибо встреча эта станет величайшей за все ваши годы и долгие года ваших предков, а вы имеете глупость выражать свое невежество, даже не удосужившись пошевелить хоть одной извилиной своего мещанского мозга! Так вы хотите знать, кого я везу в своей повозке в столь ранний час? Я скажу вам, сударь, кого я везу по этим чудесным улицам Петербурга, и помяните мою милость добрым словом на воскресной службе, ибо нет человека щедрее, чем тот, что делится знанием! И знанием, прошу, нет, приказываю, признать – сокровенным! А потому я спрошу еще раз, жаждете ли вы узнать, кого имели невежество, наглость и счастье лицезреть столь ранним и туманным утром? Да что вас спрашивать, конечно же жаждете, ибо кто не жаждет просвещения, тот дурак, застрявший в варварстве и дикости турков-сельджуков! Скажите, барышня, достоин ли сей неуч узнать ваше имя, али оставим его пребывать во царстве тьмы и бесов, кое ему уготовано?

Соскочивший с козлов кучер подобострастно воззрился на сидящую в карете барышню. «Наглый, невежественный, но счастливый неуч» не нашел иного порыва в душе, чем устремить свой быстро теряющий разум взор туда же. Барышня же прищурила длинные черные ресницы, поводила взглядом по стоящим у подножки мужчинам, словно оценивая, подходит ли вышеозначенный человек под несомненно высокий ценз, и едва заметно повела выразительной черной бровью. Пышные алые губы озарила едва заметная тень улыбки.

– Радуйся, о глупец, ибо барышня согласна открыть тебе тайну имени своего, что громом прозвучало бы и в самых дешевых едальнях дальневосточных деревень, и на самых дорогих приёмах, что когда-либо видывал сам император, храни его и всю его родню Бох! Добродетели, ако и иные достоинства ее столь широки, что сам Вольтер кусает свои французские локти на том свете, ибо не имел того же счастья что и вы этим холодным зимним утром! Сама императрица Екатерина Великая, упокой господь ее великую же душу, не погнушалась бы спуститься из своих царских пенатов на эти грешные улицы, дабы поиметь хоть минутку разговоров с нашей барышней! Да что уж говорить, кроме правды, а за правду спроса не бывает ни суде мирском, ни на суде божьем! Такова наша барышня, что ты имел невежество, наглость и счастье лицезреть столь ранним и туманным утром, и чье имя столь упорно пытаешься вызнать, ако бес монашки домогающийся! Ну что же, бес невежественный, противный естетике да законам Божьим, готов ли ты, серой и гнусностью смердящий, узнать имя, что лику сему светлому принадлежит? Скажем ему, сударыня? – единственная немая часть картины повторилась вновь – То-то же! Благодари и славь милость и мудрость сией особы, что готова открыться даже столь ничтожному червю как ты! Благодари, славь и помни по гробовую доску, и не упускай и дня дабы вспомнить свое счастливейшее утро грешной и недостойной жизни! И да храни тебя Бог!

– А ведь он только время спросил… – вздохнула барышня, когда карета отъехала в туман, провожаемая полными восхищения и слез глазами – И вы так и не сказали ему мое имя.

– Помилуйте, Марианна Терезовна, за столь дерзкие слова, но вы ни черта не понимаете в раскрутке имени. Доверьтесь профессионалу, мы еще сделаем из вас Известную! Только на Сенатскую выедем, там народу больше. Сядьте попрямее как-то… И улыбайтесь поменьше, весь образ сбиваете!