Не моргай Том - IV

Том четвертый: “Правосудие”

<<Дорогой читатель, в данный момент ты держишь в руках четвертую книгу из серии “Долг крови”. Каждая из книг в цикле рассказывает свою уникальную историю, но все они связаны ключевыми персонажами. История о людях, которые принесли клятву бороться с тьмой, что живет среди нас, и о непосредственно тьме, которая, возможно, не более чем отражение нас самих. История о мире, где нет зла и добра, только выводы, которые каждый сделает для себя сам.>>

“Где-то в окрестностях Светлогорска. Наши дни.”

<<Ольга Крылова>>

Как это часто бывает, все началось со смерти.

Эта банальная, но неотвратимая истина ныла в подсознании. Ольга Крылова потеряла свою дочь. Это случилось давно, но время не лечит, оно лишь загоняет боль глубже, превращая ее в хроническую болезнь, в гниль, разъедающую душу. Именно эта цепочка трагических событий, звенья которой были выкованы из отчаяния и безысходности, привела ее сюда, на эту ночную дорогу в прохладный кожаный салон дорогого серебристого автомобиля марки Лексус. Она оказалась заперта в этой металлической капсуле в компании не менее примечательного незнакомца, чьи руки уверенно, почти механически сжимали руль.

Они были знакомы не больше двух часов, но в этом вязком спертом пространстве время текло иначе, растягиваясь в вечность. Ее озябшие руки прятались в глубоком кармане старого потерявшего форму пуховика. Пальцы до боли, до белых костяшек сжимали такой же старый, давно просроченный перцовый баллончик. Это был жалкий, почти детский жест - цепляться за кусок дешевого пластика, словно за последнюю надежду на спасение от странного незнакомца, от ситуации, от самой себя. Смехотворная защита против тьмы, что уже давно поселилась внутри в виде ежедневно ноющей боли от потери близкого человека.

Ее возраст уже давно перевалил за границу пятидесяти лет, и жизнь не стесняясь оставила на ней свои грубые метки. Лицо покрывали глубокие траншеи морщин, но самые глубокие, самые уродливые борозды оставили не годы, а новости о потере дочери. Вместе с ними пришли и черные круги под глазами, похожие на провалы в черепе, и вечно растрескавшиеся сухие губы, забывшие форму улыбки. Она была похожа на выжженную землю, на руины, в которых еще теплится какая-то жалкая биологическая жизнь.

- Куда мы едем? - подала она голос так тихо, что его моментально поглотила ночь, жадно облизывающая стекла автомобиля.

- Я дам вам то, что вы просили... - хрипло ответил незнакомец, не отводя тяжелого взгляда от дороги, словно он видел там не асфальт, а что-то иное.

Они казались ровесниками, но прошедшими совершенно разные пути в этом проклятом мире. Он вел люксовый автомобиль, его плечи укрывало дорогое пальто, пропитанное запахом денег и власти, но... в самой сути, в том, что скрывалось под оболочкой, у них было пугающее сходство. Его глаза были такими же безжизненными, как и ее - два осколка мутного льда, в которых ничего не отражалось. А залегшие черные круги под глазами говорили о годах хронического недосыпания и липких ночных кошмарах, от которых невозможно проснуться. Они были двумя сторонами одной монеты, стертой от долгого хождения по рукам судьбы.

Их автомобиль рассекал густой ночной мрак, напоминая одинокое судно, которое попало в шторм посреди безбрежного океана. Но вместо яростных волн их окружала давящая, почти осязаемая ночь, плотная, как мазут. Казалось, что если всего на секунду потушить фары, если этот искусственный свет моргнет и погаснет, то мрак ночи неизбежно поглотит их, сомкнется над крышей, раздавив их, как насекомых. В этой ситуации, в этом движении сквозь ничто ее инстинктивное стремление удерживать старый и почти выдохшийся перцовый баллончик в кармане ее пуховика было очень глупым, почти абсурдным. Куда бы ей было бежать из этой стальной клетки? Вокруг не было ничего, кроме пустоты. Шоссе тянулось из одной точки неизвестности в другую, бесконечная серая лента, ведущая в никуда.

- Как это случилось? - вдруг подал голос водитель.

Слова упали в вязкую тишину салона тяжелыми камнями. Он не смотрел на нее прямо. Его взгляд был прикован к ее отражению в лобовом стекле - призрачному двойнику, парящему на фоне чернильной ночи. Казалось, он боялся повернуть голову и заглянуть в настоящие глаза своей спутницы, опасаясь увидеть в их бездонной тоске искаженное отражение самого себя, своей собственной гниющей души.

- Почему вы спрашиваете об этом только сейчас? - с удивлением, пробившимся сквозь корку апатии, ответила Ольга.

Все это время, пока колеса пожирали километры пустоты, незнакомец носил маску ледяного безразличия, был лишь функцией, приложением к рулю дорогого автомобиля. И вдруг - этот вопрос, острый и неуместный, как скальпель в руках мясника.

- Я тоже когда-то потерял любимого человека. Эту боль, этот особый отпечаток смерти я всегда могу безошибочно определить в глазах другого, - признался водитель Лексуса, и его голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.

Ольга закрыла глаза, позволяя мраку внутри сомкнуться с мраком снаружи. Память, безжалостный палач, тут же подбросила ей тот день. Звонок в дверь, прозвучавший, как погребальный набат. Сухие казенные лица полицейских, их рты, шевелящиеся в немом ритме, выплевывающие слова о том, что ее прекрасной дочери больше нет.

Кадры из прошлого мелькали, как в старом проекторе. Вот она всего несколько месяцев назад кружится в танце, опьяненная счастьем, верящая, что вытянула счастливый билет - замужество за богатым и влиятельным человеком. А вот - всего пару месяцев спустя - тень, поселившаяся в ее взгляде. Визиты становились реже, превращались в короткие нервные перебежки, а слой тонального крема на лице дочери становился все толще, безуспешно пытаясь скрыть карту побоев, расцветавшую на ее нежной коже.

В этом проклятом современном мире брак давно мутировал, превратился в холодную бизнес-сделку, скрепленную не клятвами, а банковскими счетами. Мы радуемся количеству нулей в активах мужа и объему силикона в губах будущей жены, как удачным инвестициям. Мы скорбим о том, что век истинной любви прошел, но боимся заглянуть в бездну и спросить: а был ли он когда-то? Существовал ли он на самом деле или был лишь красивой сказкой, придуманной, чтобы продавать нам мечты? Если раньше лишь женщина была товаром на этом рынке плоти, то теперь весы качнулись. Роли изменились, выровнялись в своей циничности. Мужчина стал таким же объектом торга, куском мяса с ценником на лбу. Мы воистину сравнялись, как и желали, но это равенство оказалось со вкусом пепла.

- Муж ее бил? - спросил водитель, и в его вопросе не было сочувствия, лишь холодное любопытство патологоанатома.

- И много… - выдохнула Ольга, признаваясь в этом вслух, словно подписывая приговор.

- Изменяла ему наверное, - предположил хозяин Лексуса с той обыденностью, с какой говорят о погоде.

Ольга медленно повернула голову и посмотрела на него. В этом взгляде должны были вспыхнуть угли гнева, яростное пламя материнской защиты, но пожар в ее душе давно выгорел дотла. Там осталась лишь ледяная осуждающая пустота, страшнее любого крика. Она смотрела на него, как смотрят на насекомое.

- Даже если бы было и так, - начала она, и каждое слово давалось ей с трудом, - это повод?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и безответный.

- Не знаю… - честно признался водитель.

Он резко отвернулся, не в силах выдержать тяжесть ее мертвого взгляда, и снова уставился на дорогу, убегающую в никуда.

- Вы сказали... - начала Ольга, и ее голос, лишенный живых интонаций, казался монотонным, - что вы можете мне помочь. Мне все равно, куда мы едем, мне все равно на то, что случится со мной в конце этого пути, и уж точно мне наплевать на цену, которую я должна буду заплатить. Я лишь хочу услышать от вас это еще раз, то, что вы сказали мне несколько часов назад. Моя дочь может быть отомщена?

Ей показалось, что водителю тяжело даются слова, будто они были сделаны из битого стекла и каждый звук раздирал ему гортань. Он не хотел отвечать на этот вопрос, словно внутри него, за фасадом дорогого пальто и ледяного спокойствия, велась невидимая, но кровопролитная война между остатками человечности и тем, чем он стал. Его пальцы на руле побелели, сжимая кожу до скрипа.

- Да... но я все же хотел бы, чтобы вы еще раз все обдумали, - внезапно он сменил риторику. - Этот грех ляжет тяжелым бременем на ваши плечи.

Наконец она вытащила руки из карманов, где до этого судорожно сжимала перцовый баллончик, и спокойно положила их на колени. Ладони были пусты, как и ее будущее. Ставки были сделаны, рубикон пройден, и бояться больше смысла не было. Что бы ни произошло этой ночью, хуже уже не станет, так она решила, потому что ад для нее наступил еще тогда, у двери морга.

- Вы сказали, что потеряли близкого человека, - вдруг спросила она, обращаясь не к нему, а к своему искаженному призрачному отражению в боковом стекле, словно спрашивала у самой смерти.

- Потерял, - честно признался водитель, и это слово упало тяжелой гильзой на пол.

- Вам приходилось видеть тело вашего ребенка в морге в окружении стервятников в белых халатах, - она говорила со своим отражением, но мысленно находилась в том кафельном зале, пропитанном запахом формалина и гниения, переживая тот день вновь, кадр за кадром. - Когда на теле вашего ребенка нет и следа без ссадин, ушибов. Когда она вся синяя от того, что он сделал с ней. А потом они вскрывали ее, чтобы убедиться в причине смерти. В причине смерти...

Последние слова она повторила еще раз тише, пробуя их на вкус, как яд.

- Словно этого было недостаточно, - продолжала она шептать, и в ее шепоте слышался скрежет скальпеля о кость. - Словно не было понятно, отчего она умерла. Моя Вера. Моя любимая девочка...

Она не заплакала. Слезы - это привилегия живых, способ облегчить душу. Как понял водитель, она уже давно лишилась этой возможности, ее слезные каналы пересохли, как русла рек в мертвой пустыне.

- Вскрытие проводится... - начал он, словно пытаясь ее как-то успокоить, подобрать рациональные слова в этом иррациональном кошмаре, - чтобы убедиться. Молодые люди часто...

- Принимают наркотики, - пояснила она за него с ледяной ненавистью к этому слову. - Так мне сказали врачи. Они написали в причине смерти, что она упала с лестницы, будучи под тяжелой дозой каких-то препаратов. Моя Вера никогда не принимала наркотики. Она никогда не связалась бы с подобной дрянью. Я это знаю.

- И все же... - попытался снова водитель, его голос был натянут, как струна. - Вы не уверены наверняка, что это сделал ее муж, но все же просите кровь за кровь.... Вы еще не сделали ничего плохого и може...

Вдруг он закричал. Крик был резким, животным, словно что-то внутри него лопнуло. Его нога со всей силы рефлекторно надавила на тормоз, автомобиль клюнул носом, шины взвизгнули по мокрому асфальту. А его пальцы, скрючившись, схватились за виски, словно пытаясь вырвать боль, что раскаленными иглами разрывала нервные окончания под черепной коробкой. Крик притупился, превратился в сдавленный хрип, когда ком подошел к горлу и чуть не задушил его. Приступ длился недолго, но был яростным, как удар током. Ольга успела схватить его за плечо, ощутив под дорогой тканью стальное напряжение мышц, и заглянула ему в глаза.

- Вы в порядке? - заботы в ее голосе тоже не было, все было сделано механично, как проверка исправности инструмента.

- В порядке... - выдохнул он.

Он закинул голову назад, глядя в черный потолок салона, пытаясь остановить начавшееся носовое кровотечение. Густая темная кровь.

Их машина стояла во мраке в середине пути, в точке невозврата, где каждый уже решил, что пути назад нет, есть только спуск в бездну. Его рука тыльной стороной смахнула кровь из-под носа, и он посмотрел на алый влажный след, растянувшийся вдоль пальца, словно проверяя, реален ли он сам.

- Как вас зовут? - вдруг поинтересовалась она, спустя несколько часов знакомства, словно имя имело значение в аду.

- Георгий… Георгий Марков. - прошептал он, и имя прозвучало, как признание в преступлении.

- Вы хороший человек, Георгий, - вдруг прошептала она. - Но сейчас… мне не нужен хороший человек. Мне нужно то, что вы мне обещали.

- Забудьте, что я сказал минуту назад. Уговор будет исполнен.

Его пальцы коснулись зажигания, оживляя двигатель, и он бросил последний быстрый взгляд в ее сторону, пытаясь найти хоть каплю сомнения. Но ничего не увидел. Ее глаза были пусты, как выбитые окна заброшенного дома. Это были глаза матери, потерявшей своего ангела и готовой сжечь мир дотла. Матери, требующей возмездия. Требующей того единственного, что осталось у нее вместо сердца - правосудия.

***

Ольга успела увидеть, как за тонированным стеклом промелькнула дорожная вывеска, которая поприветствовала их в небольшом городе Светлогорске. Ее встретили невысокие здания и приветливые кафетерии, хоть и закрытые в это время суток. Город напоминал вышколенного мажордома, застывшего в вежливом поклоне, но гости, въезжающие в его владения, не улыбались. В их сердцах, пульсирующих тревогой, прочно застрял осколок льда, холодящий кровь.

Она с безразличием отметила, что они слишком быстро, словно убегая от чего-то, миновали городские улочки. Дорога, извиваясь серой лентой, вела их в пригород, в царство тишины и денег, к одному из множества небольших особняков, спрятанных за высокими заборами. Это было разумно, как с холодной расчетливостью считала она. Человек, способный решить ее проблему - проблему, от которой веяло безысходностью, - обязан быть при деньгах. В этом мире помощь не приходит бесплатно. Но для нее все еще оставалось мучительной тайной, покрытой мраком неизвестности, что именно она, загнанная в угол, могла бы предложить этому человеку взамен.

Серебристый Лексус, словно хищная рыба в мутной воде, взметнул сноп опавших осенних листьев - мертвых, рыжих, пахнущих сыростью и увяданием. Автомобиль пролетел сквозь длинный туннель из деревьев, чьи ветви сплетались наверху, закрывая небо. Особняк в конце этого пути буквально тонул в осеннем великолепии, в этой торжественной агонии природы, даже на минуту позволив Ольге вновь ощутить что-то, как ей казалось, давно забытое и похороненное под грузом потери.

Машина остановилась перед некогда роскошным зданием, чей фасад теперь напоминал лицо аристократа, тронутое проказой времени. Особняк в данный момент знал не лучшие дни: штукатурка местами осыпалась, обнажая кирпичные кости. Зданию требовался ремонт, и очень дорогой. Почему-то ей с внезапной и пугающей ясностью показалось, что здесь можно было провести всю оставшуюся жизнь, если бы пришлось спрятаться от всего мира.

Невероятное спокойствие, тяжелое и ватное, как перед казнью, охватило ее, парализуя волю. Она следовала за Георгием, не задавая вопросов, покорная своей судьбе. Они были не нужны, как не нужны слова приговоренному, идущему на эшафот.

Оказавшись в холле дома, она поразилась тому, насколько безжизненным, стерильно мертвым стало это помещение. Воздух здесь загустел, пропитался запахом старой бумаги и пыли. Место напоминало склеп, в котором кто-то, возможно, в приступе безумной надежды, заботливо раскидал книги, дорогие предметы мебели и изысканного интерьера, пытаясь хоть как-то создать иллюзию домашнего уюта. Но что-то незримое, темное и голодное, что обитало в этих стенах, пожирало этот уют, беспощадно и очень жадно, оставляя лишь холодную оболочку.

- Вы верите в бога? - внезапно спросил Георгий, вешая свое пальто; его движения были плавными, почти гипнотическими, когда он галантно пытался забрать пуховик Ольги.

- Верю, - честно ответила она, глядя в его непроницаемые глаза.

- В какого? - вопрос был без насмешки, он был задан искренне, с тем же будничным интересом, с каким врач спрашивает о симптомах смертельной болезни.

Ольга хотела было проигнорировать его, замкнуться в себе, ведь именно такие вопросы задают, когда пытаются оскорбить религиозные чувства или втянуть в бессмысленный спор, но все же решилась ответить цитатой из “Мастера и Маргариты”, чувствуя в этом какую-то мрачную иронию.

- Бог один, и в него я верю.

- А если я вам скажу, что бог не такой, каким вы его себе представляете? - вдруг спросил Георгий, проходя вглубь холла, и его голос эхом отразился от высоких потолков.

- Что вы имеете в виду? - Ольга последовала за ним, чувствуя, как холод этого дома проникает ей под кожу.

- Я имею в виду, что я дам вам возможность познакомиться с ним.

Ольга давно отдалась в причудливые руки судьбы и теперь лишь шла по течению. Как она успела заметить, владелец особняка был человеком религиозным и без сомнения истово верующим, как и она сама, но было одно серьезное отличие. Полки его богатейшей библиотеки были полны не только христианских догматов, но здесь также можно было найти и другие откровения: Тора, Коран, Тибетская книга мертвых, Веды, Типитаку, Авесту, Гуру Грантх Сахиб, Дао дэ цзин, Кодзики. Эпохальная коллекция которую, вероятнее всего, собирал не только он, но и многие предки до него.

Ее дочь, Вера, всегда смотрела на набожность матери как на досадный артефакт прошлого, как на тяжелую пыльную портьеру, скрывающую от нее яркий и дерзкий мир. Она с каким-то почти физическим отвращением игнорировала любые попытки Ольги затащить ее в церковь по воскресеньям, считая, что молитвы - это удел слабых и сломленных, неспособных самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Дети пользуются своей свободой по максимуму, как только их ноги переступают порог родного дома; они спешат вырваться из родительского гнезда, не понимая, что в небесах над ними уже кружат тени с острыми когтями, ожидающие момента, когда птенец останется без защиты.

Отсутствие веры, по глубокому и непоколебимому мнению Ольги, стало той самой зияющей брешью в обороне, через которую смерть нашла дорогу к ее ребенку. Она верила, что без божественного света душа Веры была лишена ориентиров и защиты в этом холодном равнодушном мире, превратившись в легкую добычу. И именно наличие этой самой веры - темной, искаженной горем и жаждой искупления - стало той силой, что привела ее в этот дом. Но каждый раз, когда она мысленно примеряла на себя роль грешницы-мстительницы, когда губы почти касались слова "возмездие", что-то в самой глубине ее естества, какой-то ледяной осколок истины поправлял ее. Не возмездие. “Справедливость”. В этом слове не было человеческой суеты и горячности, только холодный окончательный расчет, который должен был свершиться в тишине этой ночи, восстанавливая баланс в мире, который давно сошел с рельсов.