Не мой путь.

Пьетрасанта, 14 ноября 2005 года. 16:24. Густой, вязкий туман, словно саван, окончательно поглотил центральную площадь. В этот самый момент в здание полицейского участка вошел человек. Он представился Ренато Эспозито. Но главная проблема заключалась не в том, что я его не знал. Главная проблема была в том, что сама реальность не знала этого человека.

____________________________________________________

— Эй, Пьетро, тебе, пожалуй, стоит радоваться, что у тебя сегодня не ночная смена, как у меня. Судя по всему, ты тут весьма комфортно устроился.

Обыденный, совершенно непримечательный день. И что могло бы произойти необычного в столь затерянном среди холмов и мрамора городке, как Пьетрасанта? Я мог бы снискать славу проницательного детектива во Флоренции, вести блистательную жизнь в Неаполе. Да даже в любом другом захолустье я нашел бы свое счастье. Но только не здесь. Сейчас я сижу в этой пыльной каморке, с наполовину опустевшей чашкой остывшего кофе в руке, запертый в этих четырех убогих стенах участка, куда, по величайшей редкости, могут доставить какого-нибудь бродягу. В каком-то смысле это может звучать даже привлекательно: отсутствие суеты, никаких тревожных звонков о преступлениях, убийствах… Но только не для меня, добровольно или по принуждению застрявшего здесь. Местные жители, казалось, сами сливались с теми мраморными изваяниями, что встречают на въезде в город, становясь неотъемлемой частью их застывшего, монументального великолепия. Мои родители, должно быть, были не слишком дальновидны, если нарекли меня таким же «величественным» именем, как и наш «великий город». Словно они предвидели, что я буду навеки прикован к этому месту, до самого конца своих проклятых дней.

Пьетрасанта. Город, приютившийся у подножия Апуанских Альп, чьи величественные вершины изваяны из того самого мрамора, что принес ему некогда славу. Его древние здания из серого камня, выветренные временем, возвышались подобно ископаемым костям или надгробным плитам, укрывая лабиринт узких, вечно тенистых улочек. Воздух здесь всегда был пропитан некой осязаемой тяжестью, влажной и плотной, несущей с собой неискоренимый аромат каменной пыли и, быть может, невысказанных сожалений. Это было поселение шепотов и полутонов, где сама история, казалось, цеплялась за щербатые фасады подобно мху, неотвратимо поглощая любые отголоски новизны. Центральная площадь, часто окутанная настойчивым приморским туманом, что клубился, словно дыхание хтонического божества, из глубин Тирренского моря, ощущалась не средоточием общественной жизни, а скорее декорацией для незримых, но вездесущих трагедий. Здесь люди не столько жили, сколько влачили существование, обреченно терпя неумолимый ход дней. Их лица, испещренные следами поколений тихой покорности, почти неотличимо отражали холодную, непреклонную красоту мраморных изваяний, разбросанных по всему городу — произведения искусства, бесспорно, но лишенные пульсирующей жизни. Время здесь не текло, оно застывало, превращаясь в густую, вязкую субстанцию, что пленяла всё сущее в своих безжалостных объятиях.

Зимой всё, без исключения, население городка поддавалось всепоглощающему отчаянию. Даже в самые ясные, безоблачные дни свет казался здесь недостижимым, эфемерным, а в кромешной тьме ночи становилось невыносимо тихо, будто сам мир отверг тебя, оставив наедине с гнетущей пустотой. А ведь казалось, юные годы были совсем недавно — золотая эра свободы, эра безграничного выбора… Время, когда мы могли лепить свою жизнь с чистого листа, следуя велениям своего сердца. Тогда никто еще не воспринимал всерьез истинную значимость этого выбора, а лишь грезил о мимолетном счастье.

____________________________________________________

Я отставил чашку, чья поверхность была испещрена темными потеками остывшего кофе, и машинально отмахнулся от коллеги. Вся эта рутина, это медленное, мучительное гниение на моей ничтожной должности инспектора в Пьетрасанте, казалось, обречено продолжаться вечно. Я настолько привык к монотонному эху шагов по скрипучему полу, что обычно, услышав их, даже не удосужился бы поднять головы. Но не в этот раз. Эти шаги... Они были иными. Размеренными, уверенными, лишенными той измученной сутулости, что так присуща бродягам, блуждающим по городским окраинам, или той суетливой тревоги, с которой обычно являются жертвы мелких краж. Я поднял глаза. Передо мной стоял мужчина, лет тридцати пяти, а может, и сорока. Одетый просто, но с каким-то неуловимым достоинством — ни единой потертой вещи, ни малейшего запаха алкоголя или уличной пыли. Он был слишком аккуратен. Слишком нормален. Он был слишком… чужим. Именно это и вызвало мое первое, глубинное насторожение. Казалось бы, что такого? Возможно, это просто заблудившийся путник, решивший спросить дорогу. Но даже это было бы из ряда вон выходящим событием, учитывая, что через наш город, словно через забытый всеми перешеек, десятилетиями никто не проезжал.

— Добрый день.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Обычным делом, если кто и удостаивал мой кабинет своим визитом, то, следуя неписаной традиции, немедленно брал бланк для заявления, излагал свои претензии и отдавал его мне на подпись, почти не произнося ни слова. Так я и привык к этой своей "тихой", обособленной жизни.

— Добрый.

— Я хотел бы заявить, что я потерялся и меня несколько дней не было дома, а теперь я вернулся.

Наркоман, что ли? Нет, но какую еще альтернативную версию можно было предположить? Я прожил всю свою скучную, тягомотную жизнь в Пьетрасанте и знал каждого обитателя этого города, знал и их дальних родственников, если кто-то из них вдруг, по самому невероятному стечению обстоятельств, вознамерился бы сюда наведаться — что, впрочем, маловероятно. А тут, видите ли, заявился.

— Имя, Фамилия?
— Ренато Эспозито.

Еще и имя какое-то нелепое, ну точно какой-нибудь псих. Хотя, если вдуматься, именно такие и склонны теряться. Был давным-давно один случай: заявился к нам какой-то старик, принялся уверять, что он — великий Тото Кутуньо, даже пытался что-то напеть в качестве доказательства. Я его, разумеется, задержал, и тут же нашлись его родственники. Выяснилось, что он давно страдал деменцией, и в тот день просто ушел из дома, потеряв всякую нить реальности и забыв даже, кем он является.

— Это Пьетрасанта.

Я произнес это скорее для самого себя, чем для него, на всякий случай, в надежде, что этот чужак, возможно, опомнится и осознает, что заявился совершенно не по адресу.

— Знаю.
— Ну, и где же вы проживаете, Ренато?

Я уже приготовился услышать какой-нибудь нелепый, выдуманный рассказ или просто откровенный бред сумасшедшего, чтобы окончательно убедиться в своей правоте и закрыть этот инцидент.

— Там же, как и всегда, за поворотом от той маленькой лавочки.
— Это дом миссис Аличе Кавалли.
— Ну так я ее сын.

Я не успел опомниться, не успел вымолвить и слова, как Ренато неожиданно продолжил:

— Пьетро, что с тобой?