Не надо хлеба

1

Телефон зажужжал где-то в половине седьмого. Олег сбросил не глядя, перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и натянул одеяло до подбородка. Через минуту зазвонил снова. И снова. На четвертый раз он все-таки взял трубку.

– Олег Николаевич? Вас беспокоит... – сказал сухой и безжизненный голос в трубку. Так обычно говорят сотрудники колл-центров.

Он не дослушал, сказал лишь коротко, чтобы отстали и бросил трубку, снова отвернулся и попытался доспать последние мгновения до работы. До будильника оставалось еще пятнадцать минут, но сна уже не было. Через десять минут телефон ожил опять.

– Олег Николаевич, у вас просроченная задолженность по кредитам, – другой голос, та же вежливая и бездушная интонация.

Он сбросил и сел на кровати. Нога отозвалась тупой болью в голени, старая травма. Казалось, что боль никогда не проходила, но в основном он ее уже не замечал, также как перестают замечать постоянное тиканье настенных часов. Олег открыл приложение банка. Экран мигнул, загружаясь. Он пролистал вкладки – кредит, еще кредит, микрозаймы под огромные проценты. Все оформлены в прошлом месяце, время платежа просрочено. Он посчитал общую сумму задолженности, калькулятор показал сумму, состоящую из семи знаков. Он сидел и смотрел на экран, все это казалось нереальным, все это казалось какой-то шуткой. Он позвонил в банк, робот перечислял пункты меню, он тыкал то «один», то «два», снова «один» пока наконец не достучался до живого оператора.

– Ваш кредит одобрен. Деньги переведены на счет, – сказала девушка сотрудница банка.

– Я не брал никаких кредитов.

– Система показывает, что заявка подана через личный кабинет. Ваши логин и пароль.

– Я не подавал заявок.

– Проверьте, возможно, кто-то из близких...

Он почувствовал, как будто его ударили током в области груди, в глазах потемнело, было такое чувство, что все органы разом опустились в пятки. Олег встал, боль в ноге разлилась до поясницы. Этот момент с утра всегда нужно было перетерпеть. Он сделал несколько шагов и стало немного легче. Размялся, как он это делал с самого детства – наклоны, махи, отжимания.

Он часто слышал о том, что мошенники брали кредит на имя незадачливого пенсионера или наивного студента. Но обычно людей предупреждали, чтобы они не назвали код и СМС или пароли от личного кабинета. Олег не помнил ничего такого. Никто не звонил ему со всякой чушью вроде «родственник в беде, ваш аккаунт взломан, переведите деньги на безопасный счет». Олег всегда считал, что он предупрежден, а значит вооружен.

В спортивной школе пахло резиной от беговых дорожек и тем, чем всегда пахнет в раздевалках спортивного зала. Молодые парни, школьники и студенты разминались на дорожке, кто-то в наушниках, кто-то смеялся, толкая друг друга плечами. Олег свистнул, они построились. Разминка, ускорения, отработка старта. Он командовал сухо и без лишних слов, парни всегда слушались его беспрекословно. Он смотрел, как они бегут. Вспоминал, как сам вылетал со старта, легко, будто ветер всегда дул в спину. Вспоминал, как хрустнула нога на тренировке перед важными соревнованиями. Операции, металлические спицы в голени, гипс, который снимали и ломали ногу заново, потому что кость срасталась неправильно. Вспоминал как его друзья уехали без него, как они возвращались с медалями, счастливыми лицами, улыбками.

Голова гудела с самого утра, казалось, что все это какой-то розыгрыш. Вот сейчас кто-то позвонит и скажет: «Извините, произошла ошибка». И телефон правда звонил. Однако из трубки доносились лишь напоминания о задолженности. Долг, который он не брал на себя. Обязательства, под которыми он не подписывался. Деньги, которых он в глаза не видел.

Он приехал к отцу после работы. Олег, свернул в старый знакомый двор, прошел мимо песочницы, где когда-то лепил куличи. Подъезд пах так же, как в детстве, сыростью, мусоропроводом и кошками. Он поднялся на третий этаж, позвонил. Папа открыл не сразу, долго возился с замком и кашлял за дверью.

– Сынок, проходи.

В прихожей было тесно. Старые обои, вешалка, на которой до сих пор висело мамино бордовое пальто с потертым воротником. Отец не убирал его. Прошли на кухню. Там пахло борщом, тем, который Олег так любил с детства. Отец разлил по тарелкам, нарезал хлеб и колбасу толстыми ломтями, поставил соль и перец. Олег сел на свое привычное место у окна, спиной к плите. Ели молча. Старое правило «когда я ем я глух и нем» работало, не смотря на их возраст. Ложки стучали о края тарелок, Олег чувствовал, как тепло разливается внутри от еды, от тишины, от того, что он снова здесь, в этой кухне, где ничего не меняется.

– Я тоже ничего не делал, – сказал отец, когда Олег рассказал про кредиты. – Ты же знаешь, я в этих интернетах ни разбираюсь. Мне бы телевизор включить.

Олег кивнул. Отломил кусок хлеба.

– Был в полиции. Говорят, таких случаев очень много. Находят редко, один раз на тысячу. А долг… Долг придется платить.

Отец отложил ложку, подошел к окну и закурил, хотя за едой обычно этого не делал. Он выпустил дым в форточку и закашлялся.

– Вот так всегда, – сказал он тихо. – Сначала они убили Надю. Теперь это. Сволочи.

Олег не ответил, он знал эту историю наизусть, хотя слышал всего один раз от бабушки по маминой линии. Мама пошла в душ, маленький Олег проснулся заплакал, она поторопилась, поскользнулась, упала. Папа вернулся с работы, Олег, плачет в кроватке, надрывается до посинения, чуть ли не захлебывается. Мама лежала так, что ее шея была выгнута назад, словно у сломанной балерины в музыкальной шкатулке. Подбородок уперся в бортик ванны. Глаза были приоткрыты. Они уже не блестели, а стали матовыми, подернутыми тончайшей мутной пленкой, словно на них натянули целлофан. Папа опустился на колени прямо в лужу остывшей воды, она пропитала брюки на коленях ледяным холодом. Он тронул ее за плечо, оно было твердым и холодным как камень. Попытался приподнять ее голову, но вместо того, чтобы поддаться, все тело двинулось как манекен, как деревянная статуя. Рука, лежащая ладонью вверх, не опустилась, а осталась торчать под тем же углом.

Бабушка рассказывала, что отец кричал так, что соседи вызвали и милицию и скорую. Потом сидел вот здесь, на этой же кухне, курил одну за другой и повторял: «Ее убили. Этот сосед. Он всегда на нее так смотрел». Полиция сказала, что это несчастный случай, но папа не поверил. Олег никогда с ним не спорил по этому поводу. Спорить это все равно что отнять у старика воздух, разрушить его мир.

– Ладно, пап. Я что-нибудь придумаю.

Папа кивнул, затушил сигарету, подвинул к Олегу тарелку с хлебом.

– Ты ешь. А то худой как щепка. Мать бы расстроилась.

– Да я наелся, пойду, пап.

– Иди. Заходи завтра. Я котлет нажарю.

– Зайду обязательно.

Он вышел в коридор и прошел мимо своей детской. Дверь была приоткрыта. Медали висели на стене, каждая на своем месте. Кубки стояли на полках. В комнате ни одной пылинки.

– Пап, я ушел.

– Ага. Завтра жду, – сказал папа вновь чиркая спичкой об коробок.

Олег закрыл дверь, спустился по лестнице и вышел во двор. Смеркалось. Пахло нагретым за день асфальтом. Он постоял немного, глядя на окна отцовской квартиры. Он шел мимо парка, где они с папой бегали когда-то каждое утро. С самого детства он привык вставать в шесть и первым делом идти с папой на пробежку. Дорожка стала асфальтированной, это раньше она была просто утоптанная, посыпанная гравием. Во всем остальном же тут ничего не изменилось, те же скамейки, покрашенные, кажется, уже на пятьдесят слоев, те же тополя вдоль аллеи, пух с которых в июле забивал ноздри и разлетался под ногами Папа бегал с ним с самого детства, но совсем не потому, что сам любил. Просто однажды Олег, еще мелкий, вцепился ему в руку и сказал: «Пап, побежали».

Утренние пробежки начались с того, что папа хотел быстро сбегать на почту, говорил, что пришло очередное письмо со следственного комитета и прокуратуры, сказал однажды: «А давай сбегаем, посмотрим, что они там мне в очередной раз написали». И они побежали. Папа тогда курил по две пачки в день, кашлял, задыхался, но бежал рядом, всегда рядом. Олег помнил, как они стартовали от этой скамейки. Папа давал отмашку, и они срывались. Первые метры Олег бежал впереди, легкий, как ветер. Потом оборачивался, папа отставал, но не сдавался, лицо красное, дыхание тяжелое, рука прижата к боку.

Однажды Олег спросил:

– Пап, тебе тяжело?

– Давай беги, пока я тебя не обошел на повороте.

И Олег тогда впервые почувствовал что-то, чему не знал названия. Это была не жалость, не благодарность, что-то большее. Он просто бежал медленнее, чтобы папа не отставал. Когда Олег стал старше и быстрее, они бегали иначе. Папа уже не мог держать темп. Он стоял у скамейки, курил, кашлял в кулак и смотрел, как Олег наматывает круги.

– Ну ты даешь, сынок, опять рекорд, – говорил папа, нажимая на кнопку на секундомере.

Олег остановился у той самой скамейки. Провел ладонью по спинке. Краска облупилась, дерево потемнело от времени. Он сел, вспоминал, как после тренировок они шли домой. Папа хромал, у него тоже болели ноги, но он никогда не жаловался. Олег держал его за руку, и они молчали. Им никогда не нужно было говорить слишком много, чтобы понимать друг друга.

2.

Суббота начиналась без будильника, Олег позволял себе выспаться и проснуться самому ближе к десяти. Нога сегодня не сильно болела, так случалось иногда, видимо отдохнула за ночь. На кухне сварил себе кофе, сделал бутерброд с колбасой, сел за стол, включил маленький кухонный телевизор. Спортивный канал показывал обзор недели. Легкая атлетика, плавание, гимнастика – все как обычно. За последние годы канал заметно растерял свой блеск. Раньше показывали серьезные соревнования, ведущие говорили без запинок, но видимо из-за падения популярности традиционного спорта, снизились и бюджеты канала. Потом пошли новости. Ведущий, молодой парень с неестественно белыми зубами, рассказывал о новых соревнованиях.

– Олимпиада без границ, никаких запретов, доберись до финиша первым любыми способами. Это новый виток в истории спорта. Рейтинги трансляций бьют все рекорды. Традиционные соревнования теряют зрителей…

Олег отложил бутерброд. На экране мелькали кадры: стадион, забитый до отказа, бегуны на старте, толпа, орущая в экстазе. Кого-то уносили на носилках. Комментатор захлебывался: «Невероятно! Такого мы еще не видели!».

Олег пытался решить свою проблему с долгами. Внес первый платеж – половину зарплаты. Второй – уже с трудом. К третьему пришлось залезть в заначку, которую копил на отпуск. Дальше пошли просрочки. Коллекторы звонили каждый день. С утра, в обед, вечером, иногда ночью. Он перестал брать трубку, но они меняли номера. Сухие, безжизненные голоса напоминали о долге, о процентах, о последствиях. Олег слушал, сбрасывал, снова слушал. Зарплаты не хватало. Он урезал все, что можно. Позвонил в банк, просил заморозить хотя бы проценты, дать отсрочку, хоть что-то. Девушка-оператор говорила вежливо, но твердо: «Банк соблюдает все условия потребительского кредитования, мы не можем изменить договор в одностороннем порядке». Он спросил про мошенников, но ей было плевать. В полиции сказали ждите. Он ждал.

Отец позвонил в четверг. Олег был на работе, парни как раз отрабатывали старт – короткие, взрывные рывки, после которых земля уходит из-под ног. Телефон завибрировал в кармане. Он глянул – «Папа». Отошел к стене, прижал трубку к уху.

– Пап?

В трубке смешивались голоса, громкие, чужие, злые. Они наслаивались друг на друга, прорывались сквозь помехи. И отцовский голос сдавленный, тихий, каким он никогда не говорил.

– Олежка… Тут люди какие-то. Ломятся. Говорят, ты им должен. Я не открываю.

– Пап, не вздумай открывать. Я еду. Слышишь? Не открывай.

– Они говорят… говорят, что убьют меня. Они пришли за мной, сначала Надя, теперь они решили закончить начатое.

Олег уже шел к выходу, шел быстро, чувствуя, как нога начинает ныть в предчувствии нагрузки. Свисток с шеи сорвал на ходу, сунул в карман. В трубке что-то грохнуло, может, ударили в дверь, может, уронили что-то тяжелое. Олег сбросил вызов и побежал. Нога отозвалась сразу. Тупая, знакомая боль разлилась от голени до колена, запульсировала в такт сердцу. Остановка, автобус, слишком долго, он втиснулся в заднюю дверь, прижался к поручню, смотрел в окно, не видя ничего. На нужной остановке выскочил и снова побежал. Олег заскочил в подъезд. Ступеньки через одну. Нога выла. Он стиснул зубы. На третьем этаже остановился. У двери отцовской квартиры стояли двое.

Высокие, широкие, словно шкафы. В темных куртках, какие носят охранники на парковках. Один лысый, с бычьей шеей, складки кожи на затылке собирались в глубокие морщины. Он стоял вполоборота, уперев руку в дверной косяк, и говорил что-то негромко, цедя слова сквозь зубы. Второй помоложе, с коротким ежиком и синими татуировками на пальцах оглянулся на звук шагов. Лысый выпрямился, убрал руку с косяка, шагнул навстречу.

– А, приятель. Вот ты-то нам и нужен. Пусть папаша откроет, мы осмотримся, потом к тебе в гости съездим, пару бумажек подпишем, поговорим.

Олег стоял, держась за перила. Нога гудела. В груди все сжалось в тугой комок.

– Идите вон. Полиция уже едет, – соврал Олег.

Лысый хмыкнул, переглянулся с напарником.

– Полиция. Ну-ну.

Он пошел на Олега, медленно, вразвалочку, как ходят люди, уверенные в своей силе. Олег смотрел на его бычью шею, на тяжелые кулаки, на то, как он надвигается. Внутри все сжалось, в глазах пульсировало. Лысый протянул руку, схватил Олега за грудки и развернул на сто восемьдесят градусов, видимо, чтобы дружок оказался сзади и отступать было некуда. Пальцы вцепились в ткань. Олег оттолкнул его, просто уперся ладонями в грудь и толкнул. Футболка затрещала, ткань поползла по шву. Лысый пошатнулся, но устоял, лицо его перекосилось злобой. Он замахнулся тяжело, с натяжкой, как бьют в уличных драках.

Олег ударил первым. Коротко, без замаха, в челюсть. Лысый захрипел, глаза его закатились, и он полетел в сторону лестницы, нелепо взмахнув руками. Тело ударилось о ступеньки, подпрыгнуло, загремело вниз. Стук. Еще один. Лысый лежал внизу, на площадке между этажами. Одна нога подвернулась под неестественным углом. Из-под головы медленно растекалась темная лужа. Второй, с татуировками на пальцах, попятился. Глаза его бегали с тела напарника на Олега, с Олега на тело.

– Ты… ты чего наделал?

Олег не ответил. Он подошел к лестнице, спустился на несколько ступенек, остановился над телом. Лысый лежал неподвижно. Глаза открыты, рот приоткрыт. Кровь текла из-под затылка густая, темная, почти черная в тусклом свете подъездной лампы. Она потекла по стыку плит, собираясь в небольшую лужицу у порога.

Сзади скрипнула дверь. Папа подошел и посмотрел вниз, он был бледный, с трясущимися руками. Он смотрел то на Олега, то на тело внизу, и губы его дрожали. Олег стоял над мертвым коллектором. Смотрел на его открытые глаза, на лужу крови, на неестественно вывернутую ногу. В голове звенело.

– Твою мать, – прошептал он. – Блять.

Он обернулся к отцу.

– Пап, вызывай скорую. Быстро.

Отец кивнул, исчез в квартире. Второй коллектор уже рванул вниз, перепрыгнул через тело напарника, даже не замедлившись, и вылетел из подъезда.

3.

Олега увели в наручниках. Он не сопротивлялся, просто дал завести руки за спину, почувствовал холод металла на запястьях и пошел. В подъезде уже толпились люди, соседи, какие-то старухи в халатах, участковый с усталым лицом. Они смотрели на Олега, на тело, на кровь на полу, и в глазах у них было лишь любопытство, не страх и не сочувствие.

В изоляторе пахло хлоркой и чем-то кислым. Его провели по длинному коридору, сняли наручники, велели сесть на железный стул у стены. Следователь пришел через час. Мужчина лет сорока, с редкими волосами, зачесанными набок, и маленькими, близко посаженными глазами. Он сел напротив, разложил бумаги, начал ритмично постукивать ручкой по столу. Пахло от него дешевым кофе и сигаретами.

– Олег Николаевич. Значит, так. Вам предъявлено обвинение в убийстве, 105 УК РФ.

Олег поднял голову.

– Я защищался. Он напал на меня и угрожал моему отцу.

Следователь хмыкнул, полистал бумаги.

– Напал. Угрожал. А побои у вас где? Ссадины, синяки? Что-то я не вижу.

Олег молчал, футболка была порвана, но на теле ни царапины. Лысый даже ударить не успел. Только схватил за грудки, и Олег ударил первым.

– Он моего отца хотел убить. Я слышал по телефону. Они ломились в дверь.

– По телефону. Свидетели есть? Запись разговора?

Олег промолчал.

– Значит, нет. А вот у покойного перелом челюсти, черепно-мозговая травма. Вы спортсмен, Олег Николаевич. Удар у вас поставлен, вы знали, что делали.

Олег смотрел на следователя. На его редкие волосы, на маленькие глазки, на то, как он постукивает ручкой. Когда он открывал рот, взгляд падал на маленькие коричневые зубы. Внутри что-то сжалось, но он не отвел взгляд.

– Я не хотел его убивать.

– Конечно, не хотели. Никто не хочет. А он не хотел умирать, его сын не хотел остаться сиротой. Я слышал это сотни раз.

Следователь захлопнул папку, встал.

– Слушание о мере пресечения будет на следующей неделе, советую не надеяться на домашний арест.

Олега увели, сняли отпечатки, выдали серую робу, отвели в камеру. Дверь захлопнулась. Он сел на жесткую койку, прижался спиной к холодной стене. Нога ныла, в голове звенело. В камере пахло хлоркой и чем-то кислым, не то тряпкой, которой мыли пол, не то застарелой мочой. Под потолком тускло горела лампочка, закрытая решеткой. Она никогда не выключалась совсем, только притухала на ночь, оставляя серый, мертвенный полумрак. Сокамерников было двое. Первый молодой парень, лет двадцати пяти, с бегающими глазами и вечно потными ладонями. Он сидел на своей койке, поджав ноги, и то и дело начинал тереть руки одна о другую, быстро, нервно, словно пытался смыть с них что-то невидимое. Звали его Костя. Попал он за мошенничество, взял кредит на чужое имя, не смог запутать следы. Костя постоянно трясся, вздрагивал от каждого звука, а когда в коридоре раздавались шаги, замирал и смотрел на дверь круглыми, испуганными глазами. Вторым был мужчина лет сорока пяти, с тяжелым, будто вырубленным из дерева лицом и спокойными, даже ленивыми движениями. Звали его Михалыч, так он представился, без имени. Он сидел на своей койке, откинувшись к стене, и смотрел перед собой, не в одну точку, а как-то рассеянно, словно видел что-то за пределами этих стен. Михалыч был из бывалых, отбывал уже не первый раз, знал все порядки, все шорохи, все скрипы. Когда Косте становилось совсем невмоготу, и он начинал всхлипывать, Михалыч лениво, не повышая голоса, бросал: «Заткнись уже», и Костя затихал, только губы у него дрожали.

Олега вызывали часто, почти каждый день. Приходил конвоир, щелкал замок, и Олега вели по длинному коридору в ту же комнату с железным стулом и голыми стенами. Следователь с редкими волосами и гнилыми зубами, или другой, помоложе, но с той же скучающей интонацией. Они задавали одни и те же вопросы: как все произошло, почему ударил первым, были ли свидетели. Олег отвечал одно и то же, слово в слово, уже не вдумываясь. Слова со временем стали терять свой смысл. Он хотел поговорить с папой, просто услышать его голос, узнать, как он там, не приходил ли кто еще. Но отец проходил по делу как свидетель, и им запретили любые контакты. Олег просил, писал заявления, но ему отвечали, что не положено.

Дни тянулись медленно, вязко, как густой сироп. Времени было слишком много, и Олег убивал его единственным известным способом. Он отжимался от пола до жжения в мышцах, делал скручивания, растяжку, снова отжимался. Нога ныла, но он не обращал внимания. Тело работало, а голова в это время отдыхала. Михалыч смотрел на него с интересом. Однажды, когда Олег закончил очередной подход и сел на койку, вытирая пот со лба, Михалыч хмыкнул и сказал:

– Правильно. Держишь форму. Уважаю.

Олег кивнул, не отвечая.

– А за что взяли то? – спросил Михалыч, хотя наверняка уже знал.

– Коллектора убил.

Михалыч присвистнул, покачал головой.

– Ну, брат, красавчик, – он помолчал, почесал подбородок. – Я этих тварей сам ненавижу. Ко мне тоже приходили, когда я еще на воле был. Ломились, угрожали, правильно ты его, будет знать.

Олег не ответил, он не знал, правильно или нет, он просто ударил, а человек умер.

– Я спортсмен, – сказал он вдруг, сам не зная зачем. – Бывший. Бегал.

Михалыч оживился, даже подался вперед.

– Да ну? И как, серьезно бегал?

– Серьезно. На Олимпиаду должен был ехать. Готовился.

– И что?

Олег опустил глаза. Нога заныла, как всегда, когда он вспоминал прошлое.

– Ногу сломал на тренировке. Подвернул неудачно, хрустнула. Упал, очнулся, гипс, как говорится. Полгода на костылях, а потом все. Друзья уехали без меня, вернулись с медалями, а мой поезд ушел.

Михалыч молчал. Костя на своей койке перестал тереть руки и слушал, открыв рот.

– Вот так, – сказал Олег. – Бегал-бегал, а потом отбегался.

В камере стало тихо, только лампочка под потолком едва слышно гудела, да где-то далеко, в конце коридора, хлопнула дверь. Михалыч откинулся к стене, вздохнул.

– Значит, не судьба, – сказал он медленно. – А может, и к лучшему, кто его знает.

Олега снова повели по коридору. Он уже не считал, который раз за эти дни. Нога привычно ныла, в голове было пусто. Конвоир остановился у другой двери, не той, что вела в комнату для допросов, а соседней.

– К тебе адвокат, – буркнул он и открыл дверь.

Олег замер на пороге. Адвокат? Какой еще адвокат? Первая мысль была об отце. Неужели старик потратил последние деньги, продал что-то, влез в долги, лишь бы нанять защитника? Внутри все сжалось. Он шагнул в комнату. За столом сидел мужчина в светлом костюме. Хорошо сидящем, дорогом, но без кричащей роскоши. Лет сорока, может, чуть за сорок. У него были правильные, почти скульптурные черты лица, высокий лоб, прямой нос, четкая линия подбородка. Олег заметил это, хотя обычно не разглядывал других мужчин, лицо было красивым, ухоженным и спокойным.

– Здравствуйте, Олег Николаевич. Присаживайтесь.

Голос тоже был приятный, ровный, глубокий, без суеты. Олег сел напротив. Мужчина сложил руки перед собой, посмотрел прямо в глаза.

– Сразу скажу, – он ехидно улыбнулся и посмотрел на дверь, – я не адвокат. Моя фамилия Белов. Я представляю интересы определенной организации.

Олег нахмурился.

– Какой еще организации?

– Вам знакомо название «Олимпиада без границ»?

– Краем уха слышал.

Белов чуть наклонил голову.

– Я предлагаю вам принять участие. Это второй шанс, Олег Николаевич для вас как для спортсмена, снова выйти на беговую дорожку, настоящую, ту, о который вы мечтали.

– У меня нога сломана, – сказал Олег глухо. – Я не могу бегать на том уровне, да даже просто не могу бегать.

– Не беспокойтесь о ноге. Современная медицина шагнула далеко вперед. У нас есть препараты, которые не только снимают боль, но и восстанавливают ткани. Вы будете бегать, Олег Николаевич. Быстрее, чем когда-либо.

– Я не буду пичкать себя химией. Я знаю, что это такое. Стероиды, гормоны, через пару лет откажет сердце или стану импотентом. Или и то, и другое, я не подписываюсь на это.

Олег встал. Белов не пошевелился, только поднял голову, следя за Олегом взглядом.

– Олег Николаевич, – сказал он тихо. – На кого записана квартира вашего отца?

Олег замер и обернулся.

– Что?

– Квартира. В которой живет ваш отец. На кого она записана?

Олег молчал. В груди что-то сжалось, как перед стартом. Только сейчас старта не было.

– На вас, – продолжил Белов, не дожидаясь ответа. – Я проверял. И вы, наверное, знаете, что будет с этой квартирой, когда начнется исполнительное производство? Когда приставы опишут имущество за долги? Ваш отец пожилой человек, с больным сердцем, с нестабильной психикой. Куда он пойдет, Олег Николаевич? На улицу? Или в психинтернат? Знаете какие там условия? Палата на десять человек без дверей и решетки на окнах. Врагу не пожелаешь.

Нога заныла сильно, до самой поясницы. Он смотрел на Белова, на его спокойное лицо, на его руки, сложенные перед собой, и не мог вымолвить ни слова.

– Один сезон, – сказал Белов. – Всего один. Вы бегаете, выполняете контракт. Мы гасим ваш долг, снимаем обвинение, договариваемся со следствием. Дальше вы свободны. Возвращаетесь к отцу, к ребятам в спортивной школе, живете дальше.

Он вынул из папки лист бумаги, положил на стол. Ручку сверху.

– Это стандартный контракт. Прочитайте. Времени у вас немного.

Олег смотрел на лист, мелкие буквы расплывались. Олег сел обратно на стул. Взял ручку. Подписал.

4.

Дело приостановили, как, Олег не знал. Белов сказал коротко: «Мы договорились», и больше ничего не объяснял. Олега вывели из изолятора, посадили в машину, потом в самолет, потом снова в машину. Он не запоминал дорогу, смотрел в окно, видел серое небо, редкие деревья, бетонные заборы. Комплекс Олимпиады оказался огромным. Серые корпуса, стеклянные переходы, стадион вдалеке, накрытый куполом. Олега провели через КПП, выдали форму, показали комнату. Койка, тумбочка, душ. Он бросил сумку, сел на кровать, растер колено. Нога гудела после долгой дороги.

На следующий день его повели в общий зал. Там уже сидели люди, человек десять, может, двенадцать, разного возраста, разного телосложения. Кто-то разминался в углу, кто-то пил воду из бутылки, кто-то переодевался. Олег сел на свободную скамейку, вытянул ногу, принялся разминать колено круговыми движениями. Рядом кто-то сел, Олег покосился. Парень, лет тридцати, худощавый, с всклокоченными волосами и бегающими глазами. В руках у него была спортивная сумка, из которой доносились шуршание, позвякивание, будто там лежала куча фантиков, монет, стеклянных пузырьков и еще какой-то мелочи.

– Привет, – сказал парень. Голос у него был живой и быстрый. – Я Леша. Ты новенький?

– Олег.

– А че с ногой? Травма?

– Старая. Ерунда.

Леша кивнул понимающе, полез в свою шуршащую сумку, долго рылся, наконец достал пластиковый стандарт таблеток, обычный парацетамол, протянул Олегу.

– Будешь? Закинуться не хочешь?

– Не надо.

Леша пожал плечами, медленно выдавил таблетку себе на ладонь, когда фольга щелкнула и треснула под таблеткой он, казалось, чуть вздрогнул, посмотрел на нее не как на лекарство, а как на что-то ценное, почти священное. Потом закинул в рот, проглотил, даже не запивая. Глаза у него на секунду прикрылись с каким-то странным, почти чувственным удовольствием. Олег смотрел на него. Леша перехватил взгляд, усмехнулся.

– Ты чего, это же просто парацетамол? – спросил Олег.

– Ага…

– Ты сам сюда записался? – спросил Олег.

– Ага. А че? Тут же второй шанс. Особенно для таких как я.

– Каких таких?

– Я раньше сидел на всяком. Ну ты не подумай, к герычу я не прикасался. Была одна аптека на краю города, там всем без рецепта продавали. Да и если дяди в погонах остановят у меня на руках только лекарства, скажешь им, что рецепт дома забыл и по 228 не заедешь.

– Раньше сидел? – спросил Олег, – а сейчас ты чист? Ты же спортсмен.

– Да, никакой фармы, – сказал с гордостью Леша, – ну кроме той, что с кухни принесут перед забегом.

Олег встал, колено уже болело не так сильно.

– Ну ладно, увидимся на треке.

Прошло пару дней. Олег почти привык к распорядку: подъем, разминка, общий зал, снова разминка, отбой. Он и другие спортсмены прошли полный медосмотр. Кроме ноги все остальные показатели были как у здорового юноши. На третий день в раздевалку вошел приземистый врач с седыми висками. За ним санитар катил тележку, уставленную пластиковыми лотками. В лотках лежали одинаковые шприцы с прозрачной жидкостью внутри. Раздевалка оживилась. Кто-то присвистнул, кто-то нервно хохотнул, кто-то просто выдохнул как перед стартом. Леша рядом с Олегом заерзал, глаза у него заблестели.

Врач сказал подходить по одному, очередь двигалась быстро. Олег смотрел, как другие спортсмены закатывают рукава, как втыкают иглу, как морщатся или, наоборот, замирают с облегчением. Очередь двигалась быстро. Врач протянул Олегу шприц, даже не глядя.

– Напоминаю на всякий случай, вы обязаны ввести препарат самостоятельно.

Олег взял шприц, холодный пластик лег в ладонь. Он вернулся на свою скамейку, сел. Леша уже держал шприц. Он не торопился, повертел его между пальцами, посмотрел на просвет. Потом нащупал вену, ввел иглу ровно, без усилия, и только когда поршень ушел до конца, выдохнул.

Олег смотрел на иглу. Прозрачная жидкость чуть колыхалась внутри. Его чуть затошнило, от вида иглы, от предчувствия, как он вонзит ее себе в вену, от того, что согласился на это. Он колебался секунду, закатал рукав, нащупал вену, ввел иглу, на поршень. Мягкое обволакивающее тепло разлилось от места укола. Оно побежало по венам, растеклось по мышцам, дошло до плеч, до шеи, до лица. Нога, которая ныла все эти дни, замолчала совсем. Олег прислушался к себе. Ни боли, ни напряжения, ни привычной тупой пульсации. Как будто ему вставили беруши.

Они вышли на трек. Стадион гудел, трибуны были забиты плотно. Олег поднял голову, оглядел зрителей. Парочка обнималась на первом ряду, парень что-то шептал девушке на ухо, она смеялась. Чуть поодаль сидела женщина с ребенком на коленях, мальчиком лет двух в синем костюмчике, который болтал ногами. Рядом сидел пожилой мужчина в сером пальто с банкой пива и ведерком попкорна. Он облизывал губы каждый раз, когда его взгляд падал вниз на ведерко.

Выстрел.

Олег рванул с места. Нога не болела вообще. Он бежал, и тело слушалось его впервые за долгие годы. Мышцы работали ровно, мощно, без напряжения. Дыхание было легким. Голова чистой и пустой. Он ощутил такую свежесть, как будто вышел из парной на улицу. Он бежал где-то в середине, не рвался вперед, просто держал темп. Ветер дул в спину, или это только казалось. Олег вспомнил, как бегал раньше, до травмы, до гипса и операций, легко, будто не бежишь, а летишь, будто тело вдруг стало невесомым. Он ускорился. Обогнал одного, второго, третьего. Перед самым финишем почти догнал лидера – высокого парня с татуировкой на шее. Тот оглянулся, удивленно, даже испуганно. Олег рванул еще, но не успел, финишная черта мелькнула перед глазами. Второй.

Он остановился, уперся руками в колени, выдохнул. Сердце колотилось, но не от боли, а от восторга. Он выпрямился, оглядел трек, трибуны, других бегунов. Леша финишировал где-то в хвосте, но улыбался широко и счастливо. Олег поймал себя на том, что тоже улыбается.

«В принципе, – подумал он, – если так пойдет, то все очень неплохо. Даже хорошо».

Наутро Олег проснулся с тяжелой, пустой головой, какая бывает после долгой болезни, когда температура только спала, но сил еще нет. Во рту пересохло, мышцы гудели, как после изнурительной тренировки. Он сел на койке, потер лицо ладонями. Нога снова ныла, но теперь не так как обычно, а с новой силой. Казалось, что тело возвращало взаймы те минуты без боли. В общем зале было шумно. Татуированный парень, который финишировал первым, ходил между скамейками и на всех огрызался. Лицо у него было красное, глаза бешеные, руки тряслись. Он толкнул кого-то плечом, рявкнул на женщину с короткой стрижкой, чтобы убрала сумку, пнул чью-то бутылку с водой.

Леша стоял у стены, сжимая в руках свою сумку, и старался не смотреть в сторону татуированного. Тот заметил его, шагнул ближе, схватил за плечо.

– Че встал тут, доходяга? Мешаешь.

– Отвали от него, – сказал Олег, сидевший рядом.

Татуированный смерил его взглядом, хмыкнул, но руку убрал. Пробормотал что-то под нос и отошел, пиная попавшуюся под ноги скамейку. Леша выдохнул, посмотрел на Олега с благодарностью.

– Спасибо.

– Не благодари. Ненавижу таких сволочей. Как будто ему одно место перцем намазали, и он мечется и на всех срывается.

Леша посмеялся.

– Ты это… мощно. Я б не смог. Ты вообще крутой, старичок. Вчера всех почти сделал. Я думал, ты после травмы только ходить можешь, а ты вон как, почти первый.

– Я сам удивился, – сказал с улыбкой Олег, – не думал, что я еще так могу.

Они сели на скамейку. Леша все еще прижимал к себе сумку, пальцы у него подрагивали. Потом заговорил быстро и сбивчиво, словно давно хотел выговориться.

– Я с детства бегал. Только путь атлета у меня начался не в спортивной школе. У меня папаша алкаш был. Буйный. Чуть что не так, сразу за ремень или за топор, одного косого взгляда хватало. Я от него бегал по всему поселку. Зимой босиком, летом через заборы. Научение, знаешь, быстро приходит, когда сзади орет пьяный мужик с дрыном. А потом и за ним бегал, когда он в обезьянник залетит или на кого нарвется. Мать плачет, соседи косятся, а я бегу выручать его как дурак. Такая вот семейная эстафета.

Леша усмехнулся, но глаза у него были грустные.

– Он умер пять лет назад. Водка, знаешь ли, всех рано или поздно заберет, если зеленый змей в тебя вцепился, он уже не отпустит. Я на похороны не пошел.

Леша замолчал, полез в сумку, достал блистер, провел ногтем по фольге и убрал обратно. Вытер ладони о штаны, посмотрел на Олега и усмехнулся.

– Ладно, старичок, пошли. Скоро обед.

Олег подумал о папе. Интересно как он там. Он ведь и не знает даже где сейчас Олег, поговорить им так и не дали. Может если включит телевизор и увидит случайно, наверняка подумает, что обознался.

5.

В раздевалке снова запахло спиртом и пластиком. Врач с седыми висками вкатил тележку, санитар начал выкрикивать фамилии. Олег взял свой шприц, вернулся на скамейку. Рядом Леша уже привычно вертел свой в пальцах, не торопясь, растягивая момент. И тут Олег услышал шум. Глухой удар, вскрик, звон упавшей бутылки. Он обернулся.

В углу раздевалки татуированный парень прижал к стене щуплого спортсмена, того, что всегда молчал и первым уходил после забегов. Одна рука татуированного была уперта в грудь щуплого, другая выкручивала ему запястье. Шприц выпал из пальцев, покатился по полу. Татуированный наклонился, подобрал его, выпрямился. Глаза у него были красные, бешеные, губы дрожали.

– Хоть слово скажешь кому то, – прошипел он, – от тебя мокрого места не останется. Понял?

Щуплый закивал, зажмурился. Татуированный отпустил его, тот сполз по стене, схватился за запястье. Никто не вмешался. Все смотрели кто в пол, кто в потолок. Леша рядом с Олегом осуждающе покачал головой, наклонился и шепнул:

– Видел я такое, когда человек не может остановиться. Ему мало, всегда мало. Сначала одну, потом две, потом вообще без счета.

Олег посмотрел на татуированного. Тот уже сидел на своей скамейке, закатал оба рукава. Вколол первый шприц быстро, почти не глядя, потом второй в другую руку. Лицо его на секунду разгладилось, стало почти спокойным. Потом исказилось снова, но уже не злобой, а каким-то диким, животным предвкушением. Он встал. Пошел к выходу на трек. Плечом толкнул одного спортсмена, другого, третьего, не глядя, как будто их не существовало. Дверь распахнулась, и он вышел на свет. Леша вздохнул, покрутил пустой шприц в руке и сунул его в карман.

– Пойдем, дружище.

Олег кивнул. Нога уже не болела, тепло от укола разлилось по телу, заглушило все. Он встал и пошел к выходу. Начался забег. Олег рванул со старта, но не в полную силу, он помнил свою старую тактику, не спешить в начале, контролировать дыхание, держаться в середине и экономить силы, а на последнем круге включаться по-настоящему. Он бежал ровно, размеренно, как учили когда-то. Татуированного было не догнать. Он вырвался вперед сразу, со старта, и бежал как зверь, мощно, дико, не разбирая дороги. Руки работали как поршни, голова моталась из стороны в сторону. Он настиг отстающих, тех, кто едва плелся в хвосте и обошел их на целый круг. Толпа взревела. Олег слышал этот рев даже сквозь ветер в ушах. Зрители повскакивали с мест, кричали, махали руками. Кто-то бросил на дорожку скомканный стаканчик. Олег бежал, держал темп, но краем глаза следил за татуированным. Что-то было не так, тот бежал слишком быстро, слишком дергано.

Глаза у него были закрыты. Олег заметил это, когда татуированный проносился мимо по внутренней дорожке. Веки плотно сжаты, лицо перекошено, но не от усилия, а от какого-то внутреннего, запредельного напряжения. Ноги вздулись толстыми темными венами. Казалось, еще немного и кожа лопнет.

Татуированный влетел в поворот. Не сбавил скорость. Не повернул на в повороте, просто понесся прямо. Удар был похож, как будто кусок сырой курицы со всей силы швырнули на пол. Ограждение, металлические трубы, обтянутые баннерами с рекламой, прогнулось, лопнуло и разлетелось. Тело татуированного ударилось о конструкцию, и его буквально разорвало. Кровь брызнула на дорожку, на рекламные щиты, на первые ряды трибун. Что-то темное и влажное шлепнулось на беговую дорожку в нескольких метрах от Олега, непонятно что именно, он старался не думать об этом. Он остановился. Просто встал, не в силах сделать еще шаг. Другие бегуны тоже замерли, кто-то отвернулся, кого-то вырвало прямо на дорожку. Леша стоял в стороне, прижав руки ко рту. Забег закончился раньше времени. Густая, звенящая тишина повисла над стадионом. Олег слышал только свое дыхание и стук сердца где-то в висках.

А потом толпа взорвалась. Крики, аплодисменты, свист. Кто-то скандировал имя татуированного, кто-то смеялся. Женщина с ребенком на коленях хлопала в ладоши, малыш надул губы и казалось, что он вот-вот заплачет. Мужик с пивом и попкорном вскочил и расплескал пену. Олег стоял посреди дорожки, смотрел на трибуны и не мог отвести взгляд. Нога заныла снова.

В раздевалке было тихо, никто не разговаривал. Спортсмены сидели на скамейках, уставившись в пол, в стены, в свои руки. Кто-то всхлипывал в углу, кто-то просто лежал, закрыв лицо ладонями. Запах пота, спирта и крови, казалось, въелся в стены. Тот щуплый, у которого отобрали шприц сразу же побежал в туалет и всем было слышно, что его начало со страшной силой рвать. Леша сидел рядом с Олегом, сгорбившись, и рылся в своей сумке, руки у него тряслись. Фантики, монеты, стеклянные пузырьки звенели и шуршали под пальцами. Он выхватил упаковку и выдавил таблетку, быстро, не смакуя, закинул в рот и проглотил, даже не глядя. Вытер губы тыльной стороной ладони.

– Хочешь? – спросил он глухо, протягивая упаковку Олегу. – Метаклопромид. От тошноты. Мне помогает.

Олег покачал головой.

– Не надо.

Леша кивнул, убрал таблетки обратно в сумку. Руки все еще дрожали. Он сжал их в кулаки, положил на колени, посмотрел на Олега. Глаза у него были красные, воспаленные.

– Это… – начал он и осекся. – Это че такое было. Я такого даже в кино не видел.

Олег кивнул, слова не шли. Он смотрел на свои руки. В голове все еще стояла эта картина, татуированный врезается в ограждение, и его разрывает на части. Кровь на дорожке.

– Я думал, он просто быстрый, – сказал Леша тихо. – Думал, ну, допинг, ну, злой, ну, огрызается. А он…

Олег поднял голову, посмотрел на Лешу. Тот сидел, сгорбившись, сжимая кулаки на коленях, и смотрел в одну точку.

6.

В спальне было темно, только свет от маленького телевизора, висевшего под потолком, мерцал на стенах. Олег лежал на койке, закинув руки за голову, и смотрел в экран. Леша сидел рядом на полу, скрестив ноги. Показывали интервью. Белов стоял на фоне стадиона в том же светлом костюме, с той же спокойной, чуть усталой улыбкой. Ведущая, молодая женщина с ярко-красными губами стояла рядом и держала микрофон.

– Это ужасное потрясение для всех нас. Организаторы приносят глубочайшие соболезнования семье погибшего спортсмена. Родственники получат полную компенсацию. Мы пересмотрим протоколы безопасности. Такого больше не повторится.

Белов говорил ровно и без запинок. Глаза его смотрели прямо в камеру. Ведущая помолчала, выдержала паузу, потом чуть наклонила голову и спросила мягко, но с явным намеком:

– И все же, господин Белов, рейтинги трансляций взлетели до небес. Вы не можете не радоваться такому интересу публики.

Лицо Белова не изменилось. Только глаза стали чуть холоднее.

– Я бы не хотел обсуждать рейтинги в контексте трагедии. Это неуместно. Мы потеряли спортсмена. Человека. Все остальное сейчас не имеет значения.

Ведущая кивнула понимающе, пробормотала что-то и перевела разговор на другую тему. Белов снова улыбнулся своей обычной улыбкой.

Вечером того же дня в дверь спальни постучали трижды, не сильно, коротко, по-деловому. Вошел Белов в своем светлом костюме, с зачесанными волосами, с той же спокойной, чуть усталой улыбкой. За ним в дверном проеме маячили двое охранников в темной форме. Белов остановился посреди комнаты, обвел взглядом спортсменов.

– Добрый вечер. Я зашел сказать пару слов.

Никто не ответил. Белов чуть кивнул, будто и не ждал ответа.

– То, что произошло вчера – ужасная трагедия. Мы все потрясены. Но вы должны понимать, он сам виноват. Нарушил протокол, вколол две дозы вместо одной. Мы предупреждали. Это был его выбор, он сделал его и поплатился.

Он помолчал, давая словам осесть.

– Чтобы такого больше не повторилось, к каждому из вас будет приставлена охрана. Никаких лишних движений, никаких нарушений, вы бегаете, мы обеспечиваем безопасность. Все просто.

Спортсмены молчали. Кто-то опустил голову, кто-то смотрел в стену, кто-то прямо на Белова. Олег чувствовал, как нога привычно ноет, и сжимал край койки пальцами. Леша рядом с ним замер, даже дышать стал тише. Они переглянулись быстро, без слов. Белов еще раз обвел комнату взглядом, задержался на секунду на Олеге, едва заметно улыбнулся уголками губ.

– Тренировки и соревнования должны продолжаться. Завтра обычный забег. Отдыхайте.

Он развернулся и вышел. Охранники закрыли дверь. В комнате снова стало тихо.

Дни потянулись один за другим. Забеги шли как обычно. Никто не умирал и не врезался в ограждения. Охрана стояла у входа в раздевалку, у выхода на трек, в коридорах. Спортсмены получали шприцы, бегали, возвращались в спальни. Все было ровно, почти буднично. Олег снова привыкал. Нога болела только по утрам. Они почти не говорили о том, что случилось. Только иногда, перед сном, Леша вдруг замолкал, смотрел в потолок и шептал:

– Он сам виноват. Сам.

И Олег не отвечал. Потому что не знал, что сказать.

7.

Утром в раздевалку вошел незнакомый врач, молодой, в очках с толстым стеклом. Он катил перед собой тележку, но шприцы в лотках были другими, с желтоватой жидкостью вместо привычной прозрачной. Санитар за ним закрыл дверь и встал у входа, скрестив руки на груди.

– Новая формула, – сказал врач. Голос у него был высокий, почти женский. – Мягче, эффективнее, побочных эффектов минимум. Работаем как обычно, подходим по одному.

Спортсмены зашевелились. Кто-то неуверенно хмыкнул, кто-то пожал плечами. Леша рядом с Олегом уже тянул шею, разглядывая желтоватые шприцы, глаза у него блестели. Олег взял свой, вернулся на скамейку. Жидкость внутри была гуще обычной, медленно перетекала от стенки к стенке. Он закатал рукав, нащупал вену, ввел иглу, нажал на поршень.

Тепло пришло не снизу, не от места укола, оно взорвалось где-то в груди и разлилось по всему телу разом. Мышцы налились силой, не той, привычной, спортивной, а какой-то звериной, первобытной. Ему казалось, он может сейчас встать и пробежать сквозь стену, просто смять ее, как бумагу. Сердце бухало ровно, мощно, и каждый удар отдавался в висках приятной пульсацией. Он чувствовал каждую клетку тела, живую, звенящую, готовую ко всему. Нога не просто не болела, он забыл, что она вообще когда-то болела, ее не существовало. Было только единое, совершенное, несокрушимое тело. Он посмотрел на Лешу. Тот сидел с откинутой головой, прикрыв глаза, и улыбался, не своей обычной нервной улыбкой, а блаженно, можно даже сказать по-детски. Губы у него дрожали, руки лежали на коленях ладонями вверх, пальцы чуть подрагивали.

– Это… – выдохнул Леша, не открывая глаз. – Это оно, то самое. Понимаешь?

Олег кажется, понимал. Он чувствовал то, что не испытывал раньше. Это было не просто удовольствие. Это была власть над телом, над болью, над собой. Они вышли на трек. Трибуны были забиты до отказа, плотная, гудящая масса из тысяч лиц, голосов, рук. Олег шел и смотрел на них, не как раньше, с тревогой или отстраненностью. Он смотрел на них сверху вниз. Они пришли сюда ради него. В ушах стояла тишина, глубокая, как под водой. Толпа ревела, кричала, топала ногами, Олег видел открытые рты, взметнувшиеся руки, но звук не доходил, только ветер, дыхание, ровный, мощный и успокаивающий стук сердца. Он встал на стартовую линию. Он был готов.

Выстрел. Олег сорвался с места.

Он бежал так, как не бежал никогда раньше. Тело не слушалось, оно просто делало то, для чего было создано. Мышцы работали сами, без приказа, без усилия. Он не чувствовал ни дыхания, ни пульса, ни ветра в лицо, только движение, чистое, абсолютное, бесконечное. Ему казалось, он не бежит, а летит над дорожкой, или не летит, а преследует, как гепард, который догоняет добычу. Он не замечал ничего вокруг, только где-то на периферии сознания мелькали тени других бегунов, обрывки звуков, вспышки света. Он обгонял их одного за другим, легко, играючи, даже не глядя.

Где-то на втором круге он почувствовал, что-то не так. Мышцы горели, но не усталостью, а огнем. Кожа на предплечьях натянулась, как будто стала на размер меньше. Вены на руках вздулись от напряжения, казалось было видно, как по ним циркулирует кровь. Впереди кто-то сбился с ритма, ноги заплетались, руки ходили ходуном, он бежал неровно, дергано, как сломанный механизм. Олег обогнал его, даже не замедлившись. Еще один вытирал нос тыльной стороной ладони. На пальцах оставалось что-то темное. Он бежал дальше. Еще один схватился за бок и скрючился, но не остановился.

А потом краем глаза он увидел его. Спортсмен слева бежал странно неровно, сбивчиво, как будто спотыкался на каждом шагу. Олег скосил взгляд. Кроссовки на нем порвались. Подошва болталась, оторванная, хлопала по дорожке. Изнутри, из дыр, сочилось что-то темное, влажное. С каждым шагом за ним оставались мокрые красноватые следы, которые быстро впитывались в покрытие. Потом ступни начали подворачиваться. Сначала одна выгнулась внутрь, неестественно, как будто кость внутри сломалась и больше не держала. Потом вторая. Он бежал на скошенных стопах, на голых костях, пробивших кожу, и не останавливался. Лицо у него было пустое, застывшее, как у куклы. Он упал. Рухнул лицом вперед, проехался по дорожке. Олег думал, что это все, но он встал, поднялся, покачнулся и побежал снова. Лицо его было красное, исцарапанное покрытием дорожки. Словно пот из него сочилась мелкими каплями кровь. Ноги ниже колен болтались, как тряпичные, но он все равно перебирал ими, толкал себя вперед, не сбавляя. Бежал недолго, метров десять, может, пятнадцать, потом рухнул опять и уже не поднялся.

Второго Олег заметил чуть позже. Тот бежал впереди, но с каждым шагом замедлялся. Лицо у него было не просто бледное, а белое, как молоко, как бумага, как будто из него выкачали всю кровь. Он остановился, постоял секунду, покачиваясь, потом медленно и аккуратно лег на дорожку, свернулся калачиком, подтянул колени к груди и замер.

Толпа ревела. Олег слышал этот рев даже сквозь ветер в ушах, восторженный, жадный, ненасытный. Кто-то кричал, кто-то топал ногами, кто-то свистел. Он не мог остановиться. Он смотрел на трибуны, но не видел лиц. Взгляд упал только на него. На мальчика, сидящего на коленях у мамы. Женщина держала телефон обеими руками, снимала происходящее, губы у нее были растянуты в улыбке. А ребенок ревел. Не куксился, не хмурился, а ревел в голос, размазывая слезы по щекам.

Он не помнил, каким прибежал, не помнил, как пересек финишную черту, как остановился, как дошел до раздевалки. В голове остались лишь обрывки. В раздевалке было тихо. Спортсмены сидели на скамейках, стягивали кроссовки, вытирали пот полотенцами. Кто-то даже переговаривался, негромко, спокойно, о чем-то обыденном. Как будто ничего не случилось. Олег сел на свое место. Руки дрожали от напряжения, от того, что тело все еще гудело, все еще требовало движения. Он посмотрел на Лешу. Тот сидел рядом, откинувшись к стене, и блаженно улыбался, глядя куда-то в потолок. Глаза у него были стеклянные, пустые, зрачки расширены. Пальцы лениво перебирали край сумки, но без обычной нервности, без суеты.

– Леша, – позвал Олег.

Тот не ответил. Даже не повернул головы.

– Леша, ты видел, что там было?

Леша медленно, как сквозь воду, перевел взгляд на Олега. Улыбка стала чуть шире.

– Я бежал, старичок. Так бежал… Как никогда. Все бежали. Это было… хорошо.

– Там люди умерли, мне так кажется, двое, на дорожке.

Леша моргнул. Улыбка не исчезла, но стала какой-то неуверенной, растерянной.

– Да? Я не заметил. Я бежал.

Олег отвернулся. Он смотрел на других спортсменов. Они были такими же спокойными, расслабленными, почти счастливыми. И даже здесь, в раздевалке, сквозь бетонные стены, сквозь закрытые двери, Олег слышал рев толпы и топот тысяч ног.

8.

Утро финального забега началось с суеты. Спортсмены разминались в общем зале, переговаривались, кто-то даже смеялся. Олег сидел на скамейке, растирал колено. Леша метался по раздевалке. Впервые за много дней его не сопровождал шелест и позвякивание его сумки. Руки были свободны. Раньше он постоянно перебирал что-то, то упаковки, то склянки из-под таблеток. Этот ритуал для него перед забегом был важнее воздуха.

Врач вкатил тележку, шприцы лежали ровными рядами те же, с желтоватой жидкостью. Леша подпрыгивал на месте, переминался с ноги на ногу, не мог дождаться своей очереди. Когда подошла его очередь, он почти выхватил шприц из рук санитара и отошел в сторону, закатывая рукава. Олег взял свой, вышел в пустой коридор и сел на скамейку. Шприц лежал в ладони. Он смотрел на желтоватую жидкость, на иглу, на свою руку, и не двигался. Над Олегом нависла тень. Подошел охранник. Широкий, с пустым лицом и маленькими, близко посаженными глазами. От него пахло дешевыми сигаретами.

– Чего мнешься? Вкалывай.

Олег поднял голову.

– Я не буду.

Охранник хмыкнул, шагнул ближе.

– Будешь. Или мне тебе помочь?

– Я сам, – сказал он тихо.

Он сделал вид, что закатывает рукав. Поднес шприц к вене. Охранник расслабился, чуть отступил. И тогда Олег ударил. Коротко, без замаха, под дых. Охранник согнулся и захрипел. Олег вскочил, ударил еще раз, локтем по затылку. Тело грузно рухнуло на пол, затихло. Шприц покатился по полу. Олег перешагнул через него и побежал. Леша стоял у стены. Игла уже была в вене. Большой палец лежал на поршне, но еще не нажал. Он смотрел на Олега растерянно, непонимающе, все еще с той блаженной полуулыбкой.

– Леша, не надо! – крикнул Олег.

Леша моргнул. Улыбка стала чуть шире.

– Ааа?

И нажал, глубоко выдохнув в конце.

Все вышли на трек. Трибуны были забиты так, что люди сидели друг на друге, плечо к плечу, спина к груди, дети на коленях у родителей, те, кому не хватило мест, стояли в проходах, прижимаясь к перилам. Гул стоял такой, что дрожала земля под ногами. Олег встал на стартовую линию, нога болела тупо, привычно, но сегодня сильнее. Он посмотрел на Лешу, тот стоял через несколько человек, все еще улыбался, прижимая руку к груди.

Выстрел.

Олег побежал. Не рванул, не сорвался, а просто побежал трусцой, как на утренней пробежке с папой. Нога ныла, отдавала в поясницу, но он терпел.

Первый спортсмен бежал впереди, но вдруг начал замедляться. Лицо его покрылось мелкими белыми пузырями, как при сильном ожоге. Они вздувались на щеках, на лбу, на шее, лопались, оставляя мокрые язвы. Он закричал высоко и тонко, схватился за лицо, споткнулся и рухнул на дорожку. Другой бежал быстрее всех, он всегда держался в лидерах. Он споткнулся на ровном месте, полетел вперед и проехался по дорожке метров двадцать, оставляя за собой широкий влажный след. Один из спортсменов на другой стороне стадиона упал и начал судорожно ерзать, как будто по нему бегали тысячи пауков. Он перекатывался с боку на бок, дергал руками, ногами, бился головой о покрытие, пока не затих.

Толпа ревела. Крики, свист, топот. Кто-то бросал на дорожку попкорн и фантики от шоколада, кто-то размахивал флагами. Персонал за ограждением нервничал, они смотрели на Олега, показывали пальцами, переговаривались.

Один из бегунов начал рвать на себе майку и шорты, царапал ногтями грудь, оставляя красные полосы. Потом упал на колени, захрипел и повалился лицом вперед. Еще один спортсмен кинулся на другого с ревом, с пеной у рта, повалил на дорожку и начал избивать кулаками. Бил по лицу, по голове, по шее. Лежачий перестал шевелиться. Тогда взбесившийся, все еще сидя на нем верхом, вдруг обмяк, глаза его закатились, и он свалился прямо на свою жертву.

Леша бежал впереди, но с каждым шагом замедлялся. Его шатало из стороны в сторону, руки висели плетьми. Олег догнал его как раз в тот момент, когда ноги у Леши подкосились и он начал оседать на дорожку. Олег подхватил его, опустился рядом. Из носа Леши текла густая, темная, почти черная кровь. Из глаз тоже, тонкими струйками по щекам. Он посмотрел на Олега и улыбнулся, но не так блаженно, как после укола, а по-простому, по-человечески.

– Беги, старичок, – прошептал он. – Ты это… беги.

Глаза его поблекли. Олег держал его за плечи, смотрел, как жизнь уходит из этих глаз, и не мог пошевелиться. Потом осторожно опустил тело на дорожку, выпрямился.

На табло вспыхнуло имя победителя, имя Олега.

Толпа хлынула на стадион. Они перепрыгивали через ограждения, бежали по дорожке, смеялись, кричали, доставали телефоны. Они не смотрели на Олега, кто-то фотографировался на фоне тел, делали селфи, тыкали пальцами в кровавые следы.

Мальчик остался один на трибуне. Он стоял, вцепившись в перила, и смотрел на Олега. Глаза у него были красные, мокрые, но он уже не ревел. Олег сделал несколько шагов в его сторону. Мальчик потянулся к нему, казалось просто инстинктивно, как тянутся к маме и папе, когда хотят на руки. Олег остановился, посмотрел на него и едва заметно кивнул. Потом развернулся и медленно, сильно хромая, пошел к выходу. Нога болела так, что каждый шаг отдавался в позвоночник. Но он шел не оглядываясь.

Белов вошел в раздевалку один, без охранников и без свиты. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Олег сидел на скамейке, сгорбившись, уперев локти в колени. Он даже не поднял головы.

– Ты нарушил контракт.

Голос у Белова был не такой, как всегда, никакой улыбки, никакого спокойствия, он почти шипел.

– Ты не принял препарат. Ты вырубил моего человека. Ты понимаешь, что я могу с тобой сделать?

Олег молчал. Нога ныла. Он смотрел в пол.

Белов прошелся по раздевалке, остановился у шкафчиков, ударил ладонью по металлической дверце. Он замер, тяжело дыша, а потом выдохнул, длинно, со свистом, плечи его опустились. Он повернулся к Олегу. Лицо разгладилось, губы тронула легкая улыбка.

– А знаешь… Ты молодец. Я даже не подумал. Все эти… – он неопределенно махнул рукой в сторону трека, – А ты жив. Ты победил. У нас теперь есть звезда. Настоящая. Единственный, кто пережил финал. Это же… это же великолепно. Рейтинги взлетят еще выше. Человек, который победил саму смерть.

Он улыбался. Глаза его блестели искренним воодушевлением. Олег поднял голову, посмотрел на него.

– Я выполнил свою часть. Ты просил, чтобы я бежал, и я бежал. В контракте сказано, что я должен бежать. Там сказано: «Применение любых фармакологических и стимулирующих веществ допускается и не ведет к дисквалификации спортсмена». Если ты думаешь, что я не читал его от первой до последней буквы, ты ошибаешься. Ты думал кто станет бежать чистым против тех, кто на допинге, верно? Ты и вся твоя кучка юристов даже не подумали о таком.

Белов выдержал взгляд секунду, другую, улыбка чуть дрогнула. Он поправил лацкан пиджака, развернулся и пошел к двери. Уже взявшись за ручку, остановился, но не обернулся.

– Отдыхай, чемпион.

Эпилог

Олег сошел с самолета последним. Нога затекла за время полета, и первые шаги дались тяжело, он опирался на трость, купленную в аэропорту, и медленно ковылял к выходу. Таксист попался молчаливый, всю дорогу крутил какую-то старую песню, барабанил пальцами по рулю и не лез с разговорами. Олег смотрел в окно. У въезда во двор он расплатился, вышел, постоял немного, вдыхая знакомый запах. Потом медленно, опираясь на трость, пошел к подъезду. Ступеньки дались тяжело, он поднимался долго, держась за перила, останавливаясь на каждой площадке, чтобы перевести дух. Нога ныла, отдавала в поясницу, но он терпел. Третий этаж. Знакомая дверь, обитая старым дерматином. Он поднял трость.

Тук.

Тук.

За дверью послышались шаги, кашель, возня с замком. Дверь открылась.

– Привет, пап.